Книжка с картинками

      Сонхва кутается в одеяло плотнее, зарывается лицом в мягкую ткань, пытаясь скрыться от солнечных лучей, попадающих на лицо. Сколько он проспал? И почему одеяло пахнет лимоном, а кровать такая твердая?..              Писатель резко распахивает глаза, осматриваясь. Знакомый белый потолок, плавно перетекающий в стены, белая настольная лампа. Он в комнате Хонджуна? Точно, он уснул вчера в его кровати, эмоционально вымотанный. На секунду прикрыв глаза, ища вслепую очки где-то около себя, он резко понимает: в наглую занял чужую кровать. И если Хонджуна сейчас нет рядом, значит он спит в зале на диване. Вот черт…              Выпутаться из одеяла, которым он вчера точно не укрывался сам, получается не с первого раза. Вспоминается фантомное касание теплых губ к собственному лбу, отчего улыбка невольно появляется на лице. Но совесть все еще когтистыми лапами по ребрам скребет изнутри: заставил хозяина квартиры спать на диване! И вообще, он не должен был тут оставаться.              Идет в сторону ванной, по пути поднимая неизвестно откуда взявшиеся карандаши. Вчера их точно не было. В самой ванной комнате находит запечатанную зубную щетку, мысленно отмечая галочкой купить потом новую, чтобы вернуть. В квартире стоит гробовая тишина, так что писатель включает воду очень слабым напором, чтобы лишний раз не шуметь и не будить художника.       Тот, кстати, как и ожидалось, находится на диване в гостиной, уткнувшийся лбом в мягкую спинку, поджимающий к себе колени и явно замерзший, ведь покрывало оказалось безбожно скинуто ночью на пол. Он казался совсем крошечным, немного грустным, и сильно хмурился во сне. В ухо был вставлен наушник, и если задержать дыхание и прислушаться, можно уловить знакомые мелодии.       Сонхва поднимает покрывало и складывает на пустое место на диване. Приносит из комнаты одеяло, под которым спал сам, надеясь, что оно еще сохранило тепло его тела. Осторожно укрывает парня, замирая, когда тот начинает шевелить руками. Но Ким вскоре вновь засыпает, почувствовав тепло и, наконец, расслабившись. Пак некоторое время стоит рядом, вслушиваясь в тихую музыку и чужое дыхание, ловя себя на мысли, что все это ему кажется до безумия правильным. Все эти укрывания друг друга, тихие шаги, чтобы не разбудить, поцелуи в лоб… Он бы смог привыкнуть к такому.              Тихо покидая гостиную, он относит найденные карандаши в мастерскую, засовывая в первый попавшийся стаканчик. Взгляд невольно натыкается на картину, подмечая каждую деталь, всматриваясь в каждый мазок. Рука сама тянется к холсту, еле ощутимо касаясь краски. Под пальцами она ощущается мягко из-за своей матовости, немного шершаво. Хотелось провести ногтями, с нажимом, чтобы противные мурашки пробежались по спине.       И вот опять Пак чувствует это необъяснимое чувство правильности. Да, все должно быть именно так. Хонджун посвящает свои картины Сонхва, а Сонхва ему — свои рассказы. Один любовно подчеркивает строки, выводит на полях картинки, а другой рассматривает собственное лицо на картинах, проводя пальцами по мазкам. Правильно. Это все чертовски правильно.              На кухне ярким пятном на сероватом фоне мебели и техники выделяется корзинка с зелеными яблоками. Среди них несколько лимонов, и теперь Пак не сомневается, что у его парня пунктик на них. Откопав еще запечатанную упаковку муки, яйца в холодильнике, и разрыхлитель среди каких-то приправ, Сонхва воодушевленно кивает. Сама судьба ему благоволит, поэтому писатель, охваченный неким вдохновением, и подгоняемый совестью, принялся готовить шарлотку. Беспроигрышный вариант. По крайней мере, он очень на это надеется.              Сладкий запах теста и кислых яблок забивается в нос. Тело немного ломит, но его греет очень теплое и мягкое одеяло. Хонджун просыпается с мыслью, что никакого одеяла быть не может, а запах выпечки — галлюцинации. Но иллюзия запаха не развеивается, а одеяло действительно лежит на его плечах, даже когда он промаргивается. Быстро подскочив на кровати, он осматривается, совершенно не соображая, что происходит. Воспоминания резко возвращаются, вчерашний день, а особенно вечер, быстро пролетают перед глазами, словно записанные на пленку. Чувство вины возвращается, а запах с кухни манит. Сонхва здесь, он не ушел. Совсем тихо перемещается по кухне, еще тише достает тарелки и щелкает включателем чайника.              Собрав в себе все силы, художник поднимается с дивана, слыша хруст в позвоночнике и коленях. Музыка в наушниках прерывается на жалобное пиликанье, указывающее на низкий заряд, но это уже не важно, он не один, тишина его не достанет. Кинув наушник куда-то на диван, он тихо плетется на кухню, чтобы целую минуту наблюдать, как Сонхва критично осматривает какой-то пирог перед собой, а затем режет, пожалуй, самым большим ножом, который есть в этом доме. Выглядит одновременно опасно, и одновременно чертовски уютно. Интересно, если Хонджун подкрадется и позволит себе обнять возлюбленного со спины, как скоро этот самый нож будет воткнут в его сердце?..              Не найдя аргументов против данного эксперимента, Ким на носочках подходит к писателю, сперва осторожно и медленно опустив свои ладони на его талию, а затем так же медленно уткнувшись лбом в лопатки, бесшумно вдыхая воздух, полный сладости. Тело в руках коротко дергается, а затем слышится звук убранного ножа. Теплые руки ложатся на его ладони сверху.              — Доброе утро. Я тебя разбудил? — тихо спрашивает писатель и разворачивается в кольце рук.              — Доброе утро, — Хонджун все еще стоит с закрытыми глазами, теперь уже уткнувшись лицом в изгиб шеи, обдавая кожу, не скрытую широким воротом футболки, горячим дыханием. — Нет, я сам проснулся. Сначала не понял, почему мне так тепло, а вокруг так вкусно пахнет, а потом услышал тебя и стало так спокойно. Ты не ушел. Спасибо, — совсем тихо.              — Почему я должен был уйти? — Сонхва ладонями обхватывает чужое лицо, заставляя посмотреть на себя.              — Я боялся, что ты уйдешь после вчерашнего, — Ким поднимает взгляд, выглядя при этом чертовски виноватым, не хватает лишь жалобного поскуливания. — Прости меня, я виноват…              — Ты все сделал хорошо, Джуни, — перебивает писатель, видя эти глаза напротив, — все было чудесно, тебе не нужно переживать из-за этого, правда!              — Тогда почему ты плакал? — Хонджун одной рукой касается щеки возлюбленного, большим пальцем проводя по нижнему веку.              Сонхва лишь улыбается, нежно так, даже как-то сладко. Ласково льнет к ладони художника, прикрывая глаза.              — Это не из-за тебя, — начинает Пак, все еще с прикрытыми глазами. — Просто, мне страшно, Джуни. Я боюсь, что ты уйдешь в конце концов, что тебе надоест…              — Не говори так. Даже думать не смей о таком. Я никогда, будь я под дулом пистолета, или на страшном божьем суде пред весами, я никогда тебя не оставлю, слышишь? Никогда. Разве что, если ты сам попросишь…              Писатель смотрит с широко распахнутыми глазами, вслушивается в каждое слово. Еще вчера Ким говорил, что всегда будет рядом, не бросит и не разлюбит. И вот сейчас писатель вновь заставляет его произносить те же слова. Если он сам попросит? Ни за что. Поэтому он много раз крутит головой, шепчет «нет», а затем тянется вперед, легко касаясь своими губами чужих.              Поцелуй выходит быстрым, еле ощутимым, такое даже поцелуем ни в одном романе не назовут. Но для них даже это легкое касание многое значит. Хонджуну было интересно, как скоро Пак воткнет ему нож в сердце… Этот поцелуй, пожалуй, острее ножа, и режет больнее, ощутимее по жизненно важному органу. Врезается в сознание, татуировкой на подкорке отбивается, и не важно, что вчера у них уже были поцелуи. Этот особенный. Для них обоих.       Сонхва замечает, что в голове парня происходят какие-то сложные мыслительные процессы, а значок загрузки практически виден в его зрачках, поэтому тянется вновь, задерживаясь на губах художника подольше, на пробу подвигав ими. И снова не получает отклик, словно Хонджун завис, впал в спящий режим, сломался. Но вот, Ким моргает, смотрит прямо в глаза, его рука на талии заметно напрягается, притягивая ближе. Тянется вперед, сминая губы, сразу же углубляя, не давая и секунды, чтобы вдохнуть спасительного кислорода. Поясница Пака упирается в столешницу, но Хонджунова ладонь ложится аккурат в то место, где прохладное дерево врезается в спину, чтобы не было больно. На фоне громкий щелчок сообщает о вскипевшем чайнике, неразрезанный пирог начинает остывать, но все это не важно, пока они делят вдохи и выдохи на двоих.              — Я боюсь того, что рождается в моей душе из-за тебя, — Хонджун упирается носом в изгиб шеи, все еще ощущая фантомное касание их губ.       В ушах набатом звучит сердце, дыхание все никак не может выровняться. Сонхва пальцами перебирает волосы на чужой макушке, то сжимая, то разжимая губы, в попытках воспроизвести то ощущение поцелуя. Он боится тоже. Боится даже больше, чем художник. Его страшит то, какой шторм начинается в его душе, как его корабль-сердце едва держится на этих губительных волнах, как дождь бьёт по палубе огромными каплями.              Точно, вот что он рождает в его душе.              — Шторм? — тихо спрашивает Сонхва, а затем ощущает поцелуй на своей шее.              — Шторм.              Они стоят так некоторое время, выравнивая дыхание. Сонхва не прекращает поглаживать парня по волосам, а тот все еще держит его в своих объятиях. В воздухе витает аромат сладкой выпечки. Живот художника тихо стонет, говоря о том, что ему требуется еда.              — А ты не мог попозже проурчать? Такой момент испортил, — шипит художник в ворот чужой футболки.       — Я испек пирог с яблоками, — Сонхва посмеивается с ворчащего на собственный живот Кима.              Писатель отправляет голодного Хонджуна умываться, предупредив, что использовал новую щетку, а сам наливает им кофе, сразу же добавляя в кружку Кима молоко. Запомнил. После они тихо завтракают, обсуждая приятную солнечную погоду за окном, прислушиваясь к редким разговорам прохожих.              — Знаешь, ночью мне кое-что приснилось, — начинает художник, когда заканчивает мыть за ними посуду. Сонхва сидит за столом, подобрав под себя ноги, и читает Лавкрафта, теперь уже взятого с полки своего парня. У него книга того же издательства. — И одна конкретная сцена засела в голове, все никак не могу забыть. Поэтому я подумал, что хотел бы ее нарисовать.              — Это замечательно! А что за сцена, если не секрет? — отвлекается от чтения Пак.              — Секрет, — кивает обернувшийся Хонджун, уже вытирая руки полотенцем. — Увидишь, когда закончу.              — Хорошо, — писатель закрывает книгу, относя ее на место, слыша, как парень идет следом за ним. — Я пойду тогда. Спасибо, что пригласил. И что помог с футболкой.              — Ты уже уходишь? — Ким хватается за руку своего парня. — Может, останешься? Можешь читать, пока я рисую. Или писать?.. Я могу дать тебе свой ноутбук.              — Мне все равно нужно домой, — Сонхва мило улыбается, сжимая чужую ладонь. — Как минимум переодеться. И, к тому же, я и так слишком злоупотребил твоим гостеприимством.              — Я не против, чтобы ты злоупотреблял им чаще.              — Джуни…              — Да-да, извини. Набросился тут. Ну, ты же все равно когда-нибудь еще придешь. Можно я тебя до дома провожу? — быстро-быстро тараторит художник, почесывая затылок. Ему показалось, или половину из того, о чем он подумал, снова вырвалось вслух?..              — Конечно приду, если позовешь, — вот черт, и правда вслух сказал. — И, да, можешь меня проводить. Только если мы снова покачаемся на качелях, как вчера.              — Конечно! Подожди минутку, я быстро соберусь! — Ким убегает в спальню переодеваться, что-то по пути сбивая и роняя. Сонхва на звук чего-то грохнувшегося лишь улыбается, сдерживая свою руку от того, чтобы сжать ей переносицу. Лишь бы Хонджун сам не упал…       

***

             Июль неуклонно катился к своему завершению, оставив после себя сухие, как пески пустыни, поля, чуть не сгоревшие леса, почти горячее море. И вечно ворчащих на жару Сонхва, Ёсана и Сана. Эта троица на абсолютно всех совместных встречах друзей то в кафе, то на выходных где-нибудь в парке или торговом центре, абсолютно везде страдали. И ныли. Даже стоя под кондиционером в каком-нибудь магазине, им все равно было жарко. Хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать эту духоту и не потеть. Сан еле работал, двигаясь за барной стойкой медленнее ленивца, Ёсан не мог находиться дольше часа перед компьютером, редактируя главу, потому что от него тоже исходил жар. Сонхва вообще мог писать исключительно по ночам, когда не только кондиционер на полную работает, но еще и на улице хотя бы немного прохладно. Поэтому его режим еще к середине июля абсолютно перестраивается. Теперь он встает в шесть вечера, а ложится в десять утра.       К такому режиму быстро привыкает и Хонджун. Ведь теперь их свидания проходят исключительно ночью и исключительно у кого-нибудь дома. Гуляют они тоже ночью, посещая все расположенные недалеко от их домов детские площадки. В какой-то момент у Сонхва появляется зеленый совок и набор формочек для песка в виде динозавров. Ким подарил. Дети, наверное, каждый раз удивляются, когда выходят погулять утром, и не понимают, откуда столько разных песочных динозавров на бортиках песочницы.              Каждую свободную от свиданий ночь Пак пишет. Пишет и пишет, проживая приключение за приключением. Ему даже снятся сны, где восемь его отважных героев, схватив свои сабли, отправляются навстречу неизведанному, чему-то опасному, но невероятно притягательному. Но что это, он никак не может узнать, ведь просыпается, ровно перед моментом, когда по сюжету должно показаться то, что сокрыто мглой. Снова и снова, в шесть вечера. Из-за этого он все чаще задумывается, а не тронулся ли он умом. Хонджун, звоня ему каждый вечер-утро, спрашивает, не досмотрел ли он сон до конца. Нет, не досмотрел. И вряд ли досмотрит. Но он уже давно придумал концовку сам, так что он представляет, чем кончается этот сон. И пусть по плану его история должна закончиться не совсем так, он решил, что такая концовка нравится ему даже больше первоначальной.              Поэтому каждую ночь он пишет. Больше всего на свете сейчас он желает завершить историю. Написать уже эти завершающие строки, что он давно вывел простым карандашом на пустом листе в записной книжке. Одно заветное предложение. Оно ждало своего часа.       

***

             Сонхва писал последнюю главу. И от самой только мысли о том, что он заканчивает эту длинную историю, в душе то ли умерло что-то, то ли возродилось. Он еще не понял. Вроде грустно, что настала пора прощаться с героями, с кораблем, с их приключениями и, конечно, с плачущей русалкой. А вроде и слава богу, что закончил.                     Абзац за абзацем он приближался к главному. Тому самому заветному предложению, что своими растертыми карандашными буквами смотрело на него из открытой записной книжки. Его час настал.              Руки немного дрожат, трясущиеся пальцы не с первого раза попадают по нужным буквам. Первое слово, второе, третье… Конец.              Сонхва громко выдыхает. Дописал. Он дописал ее. Книгу, что свела его с замечательными парнями, которые стали его лучшими друзьями. С Хонджуном, что стал ему ближе всех, подарил любовь, заботу и такое необходимое принятие. Книгу, что подарила ему огромное количество приятных воспоминаний. Дописал и уже отправляет Ёсану на редактирование, пока не передумал, и своему парню, ведь для того эта большая пиратская история так же важна, как и для самого писателя. И вот, когда все файлы разосланы, а ноутбук тухнет, входя в спящий режим, Сонхва откидывается на спинку дивана, прижимает к себе колени, и смотрит на книжную полку. Закончил. Он действительно закончил.              — То есть как это… ты не назовешь корабль «Аврора»? — раздается хриплый голос художника из динамика где-то через полчаса после того, как Пак отправил главу.              — Это слишком тривиально, Хонджун, — писатель выдыхает, слыша родной голос, и еще крепче прижимает к себе колени. Все эти тридцать с чем-то минут он так и сидел, смотря куда-то между книжных полок, а Ким за это время уже успел прочесть финал. — Извини.              — И вот опять ты извиняешься ни за что. Я же просто пошутил! — Хонджун шуршит одеялом, кажется, поднимаясь с кровати. — Очень красиво закончил. У меня даже слов нет, чтобы описать все то, что я испытал, читая последнюю главу. Хва, скажи мне честно…              — Что такое? — обеспокоенно спрашивает писатель, поправляя очки на носу.              — Тебе не грустно?              Сонхва молчит. Грустно ли ему? А почему ему должно быть грустно? Из-за того, что история закончилась?              — Может быть, совсем немного, — тихо говорит Пак, прижимаясь к телефону сильнее, словно это поможет ему почувствовать Хонджуна рядом.              — Мне тоже грустно, — признается художник. — Мне грустно, что эта иллюстрация будет последней, что я нарисую к этой истории. А еще мне грустно от того, что я долго тебя не видел.              — Приезжай?.. — с надеждой то ли спрашивает, то ли предлагает писатель.              — Уже одеваюсь, — Хонджун ставит громкую связь, поднимая валяющийся у кровати рюкзак. — Но я буду рисовать у тебя, это ничего?              — Ты так спрашиваешь, будто никогда до этого мы не работали друг у друга дома.              — Ну вдруг… — пихает в рюкзак планшет, стилус, скетчбук, парочку каких-то автоматических карандашей, даже не проверив, есть там грифели или нет, один ластик. Натягивает джинсы, пихая домашние спортивки, что только-что снял, к планшету и другим вещам. — Нужно что-то купить домой? — спрашивает, уже стоя в коридоре и осматриваясь в поисках ключей и карточек.              — Мне так нравится, как ты каждый раз называешь мою квартиру домом, — у Пака какой-то сентиментальный настрой, но он находит в себе силы подняться и заглянуть в холодильник. — Если тебя устроят кимчи и пулькоги, что я приготовил днем, то нужно только молоко к кофе. А если нет, то…              — Меня устроит абсолютно все, что было приготовлено твоими руками, Хва, — перебивает его художник, закрывая дверь. — Тогда заскочу за молоком в круглосуточный, и сразу к тебе. Или хочешь погулять?              — Я хочу только кружку крепкого кофе и тебя в своих объятьях, так что быстрее, Ким Хонджун.              — Понял! — и звонок обрывается.              Сонхва принимается варить кофе, зная, что его парень придет ровно тогда, когда он закончит. И обязательно с полным пакетом каких-то рандомных сладостей, их любимых энергетиков и, конечно же, бутылкой молока.              — У вас лампочка в подъезде перегорела? — Хонджун вваливается в квартиру с двумя пакетами непонятно чего, но спасибо, что с молоком. Ставит пакеты, тут же притягивая Сонхва к себе, стискивая в руках и утыкаясь носом в шею. Нос холодный, ладони на спине — тоже, все-таки ночью на улице прохладно.              — Ага, на днях. Все забываю вызвать электрика. Соседям все равно, они по ночам никуда не ходят, а днем из окна светит.              — Завтра починю, — говорит Ким, отстраняясь и снимая обувь. Подхватывает пакеты и шуршит на кухню, сразу же расставляя все на места.              — А ты умеешь? — удивленно спрашивает писатель, наблюдая, как Хонджун выгружает на стол кучу коробок и упаковок каких-то конфет и печенья.              — Я много всякого умею, — кивает художник, демонстрируя коробку бананового молока. Вот Ёсан обрадуется. — Ну что, осталось только кофе? Или еще пообнимаемся?              — Руки сначала помой, — посмеивается Сонхва, добавляя молоко в серую кружку.              Они садятся в гостиной на диван, включая на фон, кажется, четвертую часть «Пиратов Карибского моря». Сонхва обнимает подушку, укладывая голову на Хонджуново плечо, пока тот, усевшись в позе лотоса, запускает планшет, предварительно открыв на ноутбуке писателя последнюю главу. В голове уже есть картинка, он уже видит, что должно получиться на выходе.              — Издательство ждет не дождется, когда же мы закончим, — начинает писатель. — Когда Ёсан рассказал о нашем коллабе, клянусь, они обрадовались больше меня. Они убеждены, что нашу книгу раскупят еще в предзаказе.              — Нашу книгу?              — Конечно, нашу. Она наша, Джуни.              — Самое трогательное признание, что я где-либо видел, — шутит художник, а на душе так тепло сразу становится. Их книга. И неважно, что он ни строчки туда не внес.              — Нужно ли нам наделать шумихи в интернете, чтобы привлечь внимание? — спрашивает скорее самого себя, чем своего парня Пак, смотря на задыхающуюся в стеклянном гробу русалку. Сейчас священник ей поможет, можно не переживать.              — Вкинем фоток и неоднозначных историй? — спрашивает Ким, уже представляя, какой шум поднимется среди его фанатов.              — Ага, давай еще одновременно выложим истории, сфотографировав, что смотрим пиратов, — шутит.              — И обязательно добавим смайлик с глазками, при чем в одно и то же место. Они же откинутся!              — Джуни, я же пошутил…              — А я — нет! Дай мне свой телефон, я сам все сделаю, — Хонджун откладывает планшет с колен и наклоняется к рюкзаку, чтобы вынуть свой телефон.       Получив телефон своего парня, он фотографирует телевизор с двух ракурсов на каждый из них и сразу же заходит в Инстаграм. Одновременно публикует истории с двух аккаунтов, как и хотел, добавив смайлик в правый нижний угол. Довольная улыбка расцветает на его лице, когда, спустя буквально три секунды, ему прилетают оповещения о лайках и ответы к истории с огромным количеством знаков вопроса. Сонхва его восторга не разделяет, отключая звук. Ему тоже сразу прилетели уведомления, раздражающе пиликая. Но, если честно, приятно, что фанаты так бурно реагируют на его возвращение. Оно и ясно, писатель давно не публиковал ничего ни на официальный аккаунт, ни на личный. И никаких рассказов или сказок у него не появлялось.              — Может на личный аккаунт еще фотку выложить? — вдруг спрашивает Пак, открывая галерею. Первое фото, бросающееся в глаза — фото, сделанное Хонджуном в день их встречи, в кафе. У него там еще розовые волосы, живая поза и светящиеся глаза. Другой такой «живой» у него нет.              — Отличная идея! — Хонджун открывает личный аккаунт, тут же публикуя фотографию своего парня, сделанную тогда, в его мастерской, подписывая неоднозначным «my muse». У Пака, разумеется, фото всплывает в ленте.              — Ты с ума сошел? — спрашивает он, с испугом смотря то на публикацию, то на возлюбленного. — Они же все поймут. Сколько осуждения мы получим!              Ким лишь мягко улыбается, наклоняется вперед и прислоняется своим лбом к чужому. Мягко гладит по волосам, касается большим пальцем местечка за ухом.              — Там не видно, кто на фото, — успокаивает. — А если и поймут, то не все ли равно? Мы же не сказали открыто. Не беспокойся. Ничего не случится, верь мне.              — И все равно это как-то подозрительно, — выдыхает Пак после долгого молчания. — Но я поверю, так и быть, — и публикует на свой личный аккаунт ту самую фотографию. Никто ничего не поймет. На фото художника парень с черными волосами, а на фото писателя он — розовый. Все в порядке. — Но в следующий раз, пожалуйста, думай, прежде чем публиковать такое. Пожалуйста.              — Ты повторился.              — Тебе показалось.              Хонджун смеется, а затем целует. В нос, в лоб, в щеки, оставляя отпечатки собственного носа на линзах очков своего парня. Тот немного поворчит, потому что протирать их постоянно — весьма запарное дело, но быстро простит, получив извиняющийся поцелуй уже в губы.       Фильм закончился как-то слишком быстро, поэтому они включили последнюю, пятую часть. Иллюстрацию Хонджун рисовал медленно, останавливаясь на каждой мелочи. Подсознательно не хотелось заканчивать.              — «Утопия»… — выводит художник красным цветом на корме корабля, затем наполовину закрашивая, имитируя потертости.              — «Утопия», — повторяет писатель, заглядывая в экран планшета, чтобы посмотреть на картинку.              — И все же, «Аврора» звучит лучше.              — Сегодня спишь здесь.              — Эй!              — Ну ладно, я не так жесток, — вздыхает писатель, вновь опуская голову на чужое плечо. Немного жарко от тела рядом, но он потерпит. — Фильм скоро кончится. Чем займемся?              — Включим другой? Почитаем вслух? Сбежим в море, бросая прошлую жизнь на суше, отдаваясь волнам и соленому ветру?              — И первое, и последнее. Если мы включим что-то еще, я точно усну, а там уже и море, и корабль, и мы с тобой у штурвала, — тихо отвечает Сонхва, прикрывая на секунду глаза. — Ты не голоден?              — Нет, — отвечает художник, выключая планшет с незаконченной иллюстрацией. — Пойдем спать, тогда. У тебя же глаза слипаются.              Пак протестующе мотает головой, бурча: «Еще слишком рано, если усну, проснусь днем, в самое пекло.» Хонджун сползает с дивана, подхватывает парня на руки, вызывая кучу протестов, берет планшет с зарядкой и идет в комнату. Аккуратно опускает Сонхва на кровать, вновь скрываясь за дверью, выключая телевизор и свет.              — Ляжем здесь, я включу что-нибудь веселое, чтобы тебе не хотелось спать. А потом и время подойдет ко сну. Зато идти никуда не надо будет, — поясняет Ким, выключая большой свет и включая прикроватный торшер.              — Это ты хорошо придумал, — кивает Пак, вставая с кровати и направляясь в ванную умываться, захватив с собой пижаму. — Включай все, а потом можешь присоединиться в ванной.              Получив в ответ тихое «угу», заходит в ванную комнату, сразу же переодеваясь в спальную одежду. Чуть только открывает воду, чтобы намочить зубную щетку, как в проеме появляется художник, зевая. Он берет свою щетку, которую ему купил сам Пак, и тоже принимается чистить зубы, свободной рукой обнимая Сонхва за талию.              Хонджуну нравится. До вот этих непонятных бабочек в животе, дрожи в кончиках пальцев и писка в ушах от сильного сердцебиения. Нравится находиться рядом с возлюбленным, обнимать его, класть свою голову ему на плечо или позволять положить на свое. Просто чистить зубы вместе, завтракать, обедать и ужинать, деля обязанности по кухне. Работать бок о бок, смотреть совместно фильмы. Нравится держаться за руки во время прогулок, качаться на качелях и стучать по пластмассовым фигуркам лопаткой, чтобы затем вместе любоваться динозавриком из песка. Считать звезды над головой, сбиваясь на двадцать четвертой, и начинать заново. Да просто дышать рядом с ним ему нравится. Ему комфортно рядом с Сонхва, тепло, и как-то метафорично мягко. Хочется творить, выплескивая все свои чувства цветными красками.       Они идеально дополняют друг друга. Ровный, некогда белоснежный холст, и кисть, полностью измазанная акрилом, бесконечно касающаяся холста, оставляющая красивые линии, собирающиеся в единую картину.              Сонхва ощущал все то же самое, быть может, даже в большем объеме. Ему тоже нравится тянуться к чужим объятьям, щекотать своими волосами шею, устроив голову на плечо. Шутливо тыкать локтем в грудь, водя щеткой по зубам туда-сюда, готовить еду, благодарно чмокая в щеку за помытую посуду. Таскать в сумке зеленый совочек и разноцветные формочки, прекращать считать звезды, начиная с Кимом заново, даже если не сбился. Наблюдать за тем, как рождается искусство под чужими пальцами и, конечно же, давать отпечатывать цветные пятна на себе, с улыбкой принимать плавные линии, радуясь тому, как его метафоричный холст заполняется краской.              На экране планшета Черная Борода и Джентльмен Пират имитируют маяк, чтобы обхитрить общего врага. Писатель никогда не смотрел «Наш Флаг Означает Смерть», поэтому сейчас, внимательно следя за происходящим, он от души смеялся. Хонджун, на чьей груди он спокойно лежал, тоже содрогался от смеха, из-за чего голова Сонхва тряслась вместе с ним. Сонливость у обоих как рукой сняло, а время все бежало. К концу, кажется, шестой серии, писателя стало клонить в сон опять. Чуть прикрыв глаза, он уснул, сообщая об этом своим тихим сопением и ровным дыханием.              Художник выключает ноутбук, стараясь не разбудить лишними движениями возлюбленного. Опускается на подушках, чтобы лечь, выключает торшер и, крепко обняв Сонхва, засыпает тоже. И снится им один сон на двоих, где они, обдуваемые морским ветром, стоят на палубе корабля, наблюдая за рассветом.              Утром Хонджун, как и обещал, чинит лампочку в подъезде, получая похвалу от престарелой соседки (той самой, из чьей квартиры всегда слышно громко работающий телевизор), и благодарный поцелуй от своего парня.       

***

      — Сонхва, это вы отлично придумали, кидать небольшие спойлеры к себе на страницы. Я тут полистал твиттер, ваши фанаты только и кричат о коллабе-о-котором-мечтали-всю-жизнь. Отличный ход! И издательство похвалило: на официальный аккаунт подписалось очень много человек. Видимо, ждут анонса. Прочухали, что у тебя книга с иллюстрациями Хонджуна.              Ёсан пригласил друга в кафе поболтать о работе, о жизни и, конечно же, повидаться с Уёном, с которым за этот месяц они стали не разлей вода. Сонхва не то, чтобы ревновал, но… ревновал, да. Совсем немного. Но в то же время он понимал, что сам к Уёну привязался. Как к сыну или младшему брату, непонятно.              — Рад, что это сработало, как нужно, — кивает Пак, когда они заходят в знакомое и ставшее родным кафе, сопровождая свое появление звоном колокольчика.              Уён подлетает в ту же секунду, сперва практически сбивая с ног писателя, повисая на нем с объятьями, подобно коале, а затем перепрыгивает на Кана, стискивая в своих руках.              — Я безумно рад вас видеть! — счастливо произносит он, провожая до столика в углу. Убегает на секунду, принося с собой меню и, конечно же, Сана.              — Привет, Сонхва-хен, Ёсан-хен, — улыбается бариста, сверкая ямочками. — Что вам сделать? Капучино с корицей и латте на миндальном молоке? Как обычно?              — И блинчики с бананом и шоколадом, не так ли? — уточняет официант, шлепая своего парня по руке, которой он тянулся к его заднице.              — В следующий раз можешь не приносить меню, Уённи, — шутит Сонхва, кивая на заказ. — Все верно. Капучино и блинчик.              — Обязан, к сожалению, — Чон забирает так и не тронутые меню. — Пошли, раздолбай, работа не ждет! — хватает Сана за руку и утягивает за собой. Сонхва на секунду ощущает дежавю, словно Уён уже произносил подобную фразу когда-то, утягивая за собой своего парня.              — Книгу пустят в печать на днях, — сообщает редактор. — И анонс уже вот-вот сделают, сообщат о предзаказе. Нервничаешь? Я, если честно, очень.              Сонхва задумывается. Нервничает ли он? Определенно да. Еще как. Словно публикует свой самый первый рассказ, ожидая лишь осуждения. Нервничает. Поэтому лишь кивает, поджимая губы.              — Не беспокойся, все сделаем на высшем уровне.              Сан приносит латте, отходя обратно за барную стойку, чтобы принести капучино. Парни его благодарят, как всегда нахваливая напитки. Чхве лишь смущенно улыбается, машет рукой в знаке «да ладно вам!» и возвращается на место, встречая зашедшую в кафе девушку.              — Август нынче прохладный, — замечает Уён, когда приносит горячие блинчики друзьям. Подсаживается к писателю, прижимаясь к нему боком, обхватывая левую руку и уложив голову на плечо.              — И слава богу! — выпаливают одновременно Ёсан, Сонхва и подошедший после обслуживания клиентки Сан. Официант громко смеется, обзывая их Снежными Королевами. Чхве садится рядом с Ёсаном, готовый начать сплетничать.              — Как продвигаются дела с книгой? — интересуется Чон, устало прикрыв глаза. На плече у старшего тепло и мягко, пахнет чем-то цветочным. Он бы уснул, да только работать нужно. Поэтому он задает вопрос, чтобы отвлекаться на чужие голоса, не позволяя сну укрыть его с головой.              — Книга закончена. На днях я отредактировал последнюю главу, а Хонджун выслал последнюю иллюстрацию. Скоро анонс и предзаказ, — отвечает редактор, изящно разрезая блинчик на кусочки. Уён резко поднимается с плеча, раскрывает в удивлении глаза и смотрит на старших.              — То есть как это закончена?!              — Сам в шоке, — спокойно отвечает писатель, рукой растрепав волосы официанта. Такой милый. Глаза вот-вот закроются, волосы в разные стороны. Укрыть бы его, да обнять.              — Сонхва-хен, ну ты даешь! Вроде ж совсем недавно начали, и тут вот тебе раз! Закончили… — Сан удивлен не меньше своего парня, разве что глаза так широко распахнуть не может. — Ты удивительный человек.              — Да ладно вам, у меня уже были написаны несколько глав до встречи с вами, — пожимает плечами Пак, а затем Уён вновь ложится на одно из них. — Сан, август постепенно убывает, готов к учебе? — напоминает студенту, в душе ликуя, что уже давно не учится.              — Ну, хен, зачем напомнил! — бариста со стоном опускается на стол, сильно и с громким стуком ударяясь о дерево лбом. Чон тут же подскакивает, поднимая чужую голову и осматривая пострадавшее место, а убедившись, что все в порядке, просто отпускает, из-за чего Сан вновь ударяется об стол.              — Обязательно сообщите мне, когда книга появится в предзаказе, — просит младший. — Кушайте, остынет же!              — Я хотел предзаказать сам, чтобы подарить вам всем, — признается писатель, запихивая в рот блинчик. Немного остыл, но все еще невероятно вкусный.              — Я бы для приличия отказался, да не стану, такая халява, грех не воспользоваться, — хмыкает официант, а затем бьет кулачком по протянутому под «Броо» кулаку Ёсана. — Спасибо, пап.              — Пап? — недоумевает Пак, дожевывая блинчик и запивая его кофе. Так его точно еще не называли.              — А что, мне лучше назвать тебя мам? Мамочка? — хохочет младший, хватаясь за руку писателя, сминая в руках рукав мягкой теплой кофты.              — Пусть будет папа, — быстро соглашается Сонхва под всеобщий смех. Он недавно сравнивал Уёна с сыном или младшим братом? Получите, распишитесь.              Звенит колокольчик, на что Уён и Сан тут же подскакивают, но сразу же расслабляются и садятся на места. К ним легкой походкой приближался не кто иной, как Хонджун. В привычной манере он подпинывает младшего, прося подвинуться, и садится на краешек, здороваясь со всеми присутствующими и косо поглядывая на руку своего парня в плену у младшего.              — А вот и второй папа, — шутит Сан, на что его парень смеется в ответ. А потом, драматично вылупив глаза, схватив второй рукой руку художника, таким образом прижимая к себе обоих старших, таким же драматичным голосом пародирует льва Алекса.              — Папа и папа? Мои папа и папа?              — Чего, какой папа? — под очередной приступ смеха спрашивает Ким. Только пришел, а тут на тебе, получай локальный мем, громкий смех и ноль ответов. Сонхва смеется, громче всех смеется, почти светится. Хонджун не может оторвать взгляда. Уже не важно, почему они вдруг стали отцами, а посетители все чаще оглядываются на их громко смеющуюся компанию. Важно, что его возлюбленный счастлив.              — Не тупи, капитан. Ты мой папа, и Сонхва-хен мой папа. Мои папа и папа, — поясняет младший, утирая выступившие от смеха слезы.              Хонджун минуту смотрит на присутствующих, переваривая информацию, выкупая, так сказать, прикол. А когда до него доходит, хватает Чона за щеки, поворачивая лицом к себе.              — Ты такой красивый у меня, сына, — говорит он, крутя чужую голову в разные стороны. — Весь в папу!              — Спасибо, — выдают хором и писатель, и официант, заставляя всех снова засмеяться.              Посиделки продолжаются, время закрытия наступает быстро. За Каном приезжает Чонхо, быстро со всеми здороваясь, а потом эпично увозя своего парня на мотоцикле. У них своя эстетика.              — Эй, сыночка и женишок, подвезти вас? — спрашивает Хонджун, когда они вчетвером выходят на улицу, ожидая, пока Сан закроет кафе.              — Женишок? — Чхве роняет ключи на асфальт от такого обращения, вызывая громкий смех у своего парня.              — Подвезти! — отвечает новоиспеченный сын художника и писателя, хватая Сана под руку и отводя к машине.              Всю дорогу Сонхва с Уёном миленько беседуют. Младший все время обнимает писателя за шею через спинку пассажирского сидения. Не может он от него отлипнуть. Хонджун плавно ведет машину, все время следя за навигатором. Сан задумчиво пялится в окно, временами сжимая ладонь прекращающего обнимать Пака Уёна.              — А когда вы съедетесь? — задает неожиданный вопрос младший, заставая старших врасплох.              — Уённи, с чего бы нам… — начинает писатель, но Чон перебивает его.              — Ну как это! Мы с Саном сто лет вместе живем, еще одну комнату в универе на двоих делили. Минги с Юнхо тоже вместе живут, сколько уже, полгода? И Ёсан с Чонхо вместе. Только вы остались. Вы же постоянно вместе, то у одного дома, то у другого. Пора бы облегчить себе жизнь. — Сан сжимает ладонь Уёна, чтобы намекнуть, что это, вообще-то, не его дело, и пора бы замолчать.       Сонхва мягко улыбается им в зеркало заднего вида, а в глазах его читается: «Все не так просто, Уённи», а Хонджун, стараясь не отвлекаться от дороги, крепко задумывается.       

***

             «Потрясающе! Не могу поверить, что они объединились, чтобы вместе создать ЭТОТ шедевр! «Утопия» определенно книга этого года!»       «Любимый писатель и любимый художник! Я, верно, сплю, ущипните меня!»       «Не зря оформила предзаказ! Ни на секунду не пожалела о покупке! Ddonghwa создал поистине прекрасную историю, не могу оторваться! А иллюстрации?! Не знаю, кто этот художник, но прямо сейчас побегу подписываться на него!»       «Пришел от Хонджуна, чисто на иллюстрации поглазеть с чужих фотографий. Но стоило мне пробежаться по первым главам, как затянуло, теперь не отпускает! Бегу в книжный за физической версией «Утопии»              Подобные комментарии встречались везде. Под картинами Хонджуна, под фотографиями Сонхва, на официальном сайте издательства, в твиттере. Люди были в восторге. Количество предзаказа превысило все ожидания, но и после выхода книг на полки физических книжных магазинов, их скупали практически сразу. Мамочки постоянно писали о том, как читают эту невероятную историю детишкам на ночь, как те внимательно рассматривают картинки, пальчиками тыкая в цветные макушки героев с громким «Это я!» на устах. Подростки заполонили весь интернет, обсуждая историю. По хештегам начали появляться фанарты и перерисовки. Какие-то зарисовки про героев и, конечно же, фанфики. Многие заметили химию между мальчишкой с родинкой под глазом и его другом, что смотрел на него, как на свое сокровище. Уён никому не признается, но по ночам он отворачивается от спящего Сана и читает короткие истории, представляя, словно это они, где-то на пиратском корабле «Утопия», держатся за руки и с улыбкой наблюдают закат. Юнхо ставит хореографию под песню «Pirate King» какой-то популярной группы, снимая с Минги и заливая кусочек танца на аккаунт студии. Подписывает внизу цитатой из книги, чем привлекает внимание юных фанатов. Его танцевальная группа растет, что не может не радовать.              «Мы просто обязаны встретиться и отпраздновать успех! Вы видели рейтинги?! Да я в жизни таких цифр не видел!» — пишет вскоре после официального выхода книги в их общую беседу Ёсан.       «Все свободны в это воскресенье?»              «ДА! Отпразднуем! И папа, наконец, отдаст нам наши книги, которые обещал! Я все еще не читал, а уже столько спойлеров нахватался!» — отвечает Уён практически сразу.       «Сан рядом, он тоже свободен. Где соберемся?»              «У нас с Чонхо. Я же предложил»              «Ёсани, а может не надо у нас?»              «Не обсуждается!»              «Извини, ладно…»              «Ёсан, отличная идея» — отправляет спустя некоторое время Хонджун, говоря сразу за двоих, и пояснять не нужно.              «О БОЖЕ ТУСА?!»              «КРАКЕН МНЕ В РОТ, НАКОНЕЦ-ТО!» — присылают практически в одну секунду Юнхо и Минги.              «Вот и славно! Ждем вас всех в воскресенье, к двум. С вас напитки на ваш вкус и закуски, я готовить не умею» — печатает Кан, сопровождая сообщение стикером с улыбающимся котом.              Все в чате поочередно присылают «ок». На этом и расходятся, с нетерпением дожидаясь выходного дня.       

***

             — Минги, милый, помоги мне, пожалуйста, — просит Юнхо своего парня, еле удерживая руками в прихватках большую кастрюлю, полную кипятка и варившегося в нем удона. Он решил приготовить удон с индейкой по рецепту писателя, который никогда не отказывал в совете и готов был помочь в любую минуту. Даже если помощь нужна была том, чтобы правильно расставить запятые в тексте к посту на аккаунте танцевальной студии.              Сон подрывается с места, прибегая на кухню по зову Чона. Увидев его с кастрюлей, он без раздумий хватается голыми руками за дно. Юнхо, увидев это, резко поднимает руки с кастрюлей, чтобы поскорее отдалить горячий металл от ладоней возлюбленного, но при этом проливает немного кипятка на свою руку, и руки Минги.       Раздается громкий синхронный визг.              — Прости меня! Ну кто ж за горячее дно хватается! — кричит танцор, быстро ставя кастрюлю обратно на плиту. Потом воду сольет.              Минги дует на ладони, постепенно покрывающиеся красными пятнами, и практически плачет. А когда замечает такие же красные пятна на одной руке своего парня, хватает ее, начиная дуть. Одинокая слеза боли стекает по щеке. Жжется. Очень сильно жжется.              — Тише-тише, сейчас нанесем охлаждающую мазь, и все будет хорошо. Мне не больно, честно! Не надо плакать, — Юнхо одергивает свою руку, тут же роясь в ящиках. Где-то здесь должна была быть мазь.              Ему действительно не больно. Пока что. Но чуть только он наносит мазь сперва Минги, легко растирая субстанцию по покраснениям, а затем и себе на кисть и запястье, боль накрывает его с головой, простреливая руку. Очень щиплется. Невозможно терпеть. Поэтому он скачет на месте, закусывая губу, но это не помогает сдержать слезы. Они оба стоят на кухне рядом с плитой, трясут руками, создавая ветер, и плачут. Бесшумно, только льют воду из глаз.              — И почему у нас никогда не получается как у нормальных людей? — мученически стонет будущий стоматолог, постоянно дуя на воспаленные руки. Вид плачущего от боли Юнхо разбивает ему сердце, делая еще больнее.              — Задаюсь тем же вопросом постоянно, — смеется Чон, а затем шикает, начиная трясти рукой сильнее.              Сон опять берет чужую руку, самостоятельно дуя на покрасневший участок. Он потерпит, лишь бы его парню не было так больно. И вообще, это он виноват, схватившись за кастрюлю и испугав тем самым Юнхо. Прав был танцор, когда называл его дурачком. Ой как прав.              — Ну-ну, все, мазь хорошо справляется, — останавливает Минги Чон, скрепляя их руки в замок. — Если отвлечься, будет не так больно.              — Отвлечься? Посмотрим фильм? — спрашивает студент, пытаясь сдержать дрожь от боли в руках.              — Как на счет… Хм… — Юнхо задумчиво смотрит в потолок, сдерживая себя от того, чтобы почесать затылок. Кажется, он, как и Хонджун, перенял эту привычку у старпома. — Пересмотрим «Наш Флаг Означает Смерть»?              — Отличная идея, — кивает воодушевившийся Сон, утягивая за скрепленные руки возлюбленного в комнату. На ноутбуке сразу включает сериал, устраиваясь на кровати. Юнхо заваливается на бок, укладывая голову на бедра парня. Если смотреть что-то, то только так, никак иначе.              К середине второй серии боль утихает, а сюжет, хоть и заученный наизусть, вплоть до диалогов, затягивает. Удон наверняка слипся в остывшей воде. Мазь давно впиталась в кожу.              — Юнхо, а ты никогда не задумывался, почему все фанаты пиратов и пиратской тематики такие геи? — неожиданно спрашивает Сон, наклоняясь к парню, все еще лежавшему на его бедре.              — Кто тебе такое сказал?              — Тикток увидел. Там куча комментариев, и все из разряда «реально», «жизненно» и «зачем ты спалила!». А потом задумался. Мы ведь тоже пиратов любим. Всей толпой. И мы все геи.              — Так, ну, во-первых, — Чон поднимается с нагретой ляжки, — покажешь мне потом этот тикток. А во-вторых, у нас в компании не все геи!              — Ну, хорошо, квир персоны, ты же понял, о чем я, — кивает Минги.              — Нет, не задумывался. Больше скажу, даже не думал в этом направлении, — отвечает на заданный изначально вопрос танцор. — Ты меня сбил с толку. Откуда такие вопросы вообще.              — Да просто, вспомнилось. — Минги поудобнее устраивается на кровати, призывно похлопав по ноге ладонью. И когда Юнхо возвращает макушку на место, начинает поглаживать кожу за ухом. — А давай поцелуемся, когда Эдвард поцелует Стида.              — А почему именно тогда? — Юнхо отворачивается от экрана ноутбука, смотря вверх на своего парня. — Это же в последней серии, зачем так долго ждать? Просто поцелуй меня сейчас, — и улыбается, широко и открыто, краснея щечками и кончиками ушей. Минги не может отказать, склонившись над ним и аккуратно чмокая в растянутые в улыбке губы. — И все?              — Я хочу именно тогда, когда поцелуются герои, — упрямо заявляет старпом, возвращая внимание сериалу.              — Мечтаешь так же, как они, управлять кораблем на пару? Предлагаешь свергнуть Хонджуна? Это бунт?              — Он самый, милый, он самый, — кивает головой Минги, поглаживая чужую щеку.       

***

             Воскресным утром Чонхо, знатно уставший от бесконечной уборки, и Ёсан, весьма воодушевленный и до недавнего буквально порхающий по квартире с тряпками, сидели на кухне в ожидании гостей. Кан все время строчил в телефон сообщения Уёну, подгоняя их с Саном, словно это заставит автобус ехать быстрее. Чонхо лишь любовался своим парнем, подперев голову рукой, временами переключаясь на свои какие-то мысли. То ли об учебе, то ли о бесконечной любви, живущей где-то в районе груди, и заставляющей его сердце трепетать как в первый раз, видя или хотя бы слыша возлюбленного.              В дверь звонят. Один короткий звонок, звучавший буквально секунду, а затем тишина. Ёсан подскакивает, улыбаясь Чхве. Они оба знают, что это Сонхва, ведь только он старается даже на кнопку звонка нажимать аккуратно, создавая минимум шума.              — Хва! Больше всего на свете я люблю, когда твое чудесное лицо появляется на пороге нашего дома, — Кан налетает на лучшего друга, стискивая в объятьях и чувствуя руки писателя на своей спине. — Безумно соскучился.              — И я по тебе соскучился, — спокойно отвечает Пак, растягивая губы в улыбке. За его спиной доносится недовольное покашливание.              — Мне стоит начать ревновать и оттаскивать вас друг от друга? — звучит серьезно Хонджун. Это, вообще-то, его парень! Нефиг руки распускать, даже если они и лучшие друзья.              — Подожди, хен, у него просто руки до тебя еще не дошли, — отвечает Чонхо, отзеркалив его позу, наблюдая за старшими с противоположной стороны. А затем замечает в руках художника пакет с контейнерами, наверняка полными стряпней писателя, и забирает его, намереваясь отнести на кухню.              Редактор, вдоволь насладившись объятьями с другом, переключает внимание на художника, без спроса вешаясь тому на шею. Объятия все еще его язык любви.              — Спасибо, что заботишься о нем, — шепчет Ёсан Хонджуну, чтобы никто, кроме него, не услышал. Ким хмыкает, обнимая лучшего друга своего парня.              — Чонхо, когда ты успел так вырасти? — в шутку говорит Пак, утирая невидимую слезу гордости.              — О, нет, только не режим мамочки, — стонет студент, убегая от пытающегося обнять его Сонхва в гостиную. Хонджун выразительно выгибает бровь, косясь на Кана.              — Это наш внутренний мем. У Хва частенько режим мамочки включается. Ну, знаешь, гиперопека, выпечка в больших количествах, вопросы о самочувствии… Вот Чонхо и бегает от него, так как ему, как младшему, больше всего перепадает, — поясняет редактор, намереваясь уже закрыть дверь, как ее с силой распахивает Уён, держащий одной рукой одну ручку пакета, размером больше него самого. С другой стороны, за другую ручку, но явно стараясь перетянуть основную тяжесть на себя, пакет держал Сан, широко улыбаясь.              — Ты чего это дверь прямо перед носом у меня закрываешь? — спрашивает Чон. — Не ждал, что ли?              — Уённи, ну конечно ждал! — Ёсан пропускает двоих внутрь, Хонджун резво выхватывает тяжеленный пакет из двух рук, тут же матерясь, ведь пакет реально практически неподъемный. Редактор и официант очень долго обнимаются, забыв про всех вокруг, даже про Сана, который, раздевшись, отправился вслед за художником на кухню, чтобы помочь разгрузить пакеты.              — Разумеется ждал! — выпаливает Чон, снимая с себя обувь. Руку нещадно тянуло из-за тяжести, а на пальцах остался след от ручки пакета. Но все не зря, ведь теперь они обеспечены всевозможными газировками и соками до конца жизни, а также несколькими бутылками вина и парочкой баночек безалкогольного пива. У них намечены исключительно трезвые посиделки, а вино так, для романтики и эстетики. Все-таки такой успех празднуют!              Юнхо и Минги приходят на десять минут позже (видимо, опаздывать у них в крови), заваливаясь с громким смехом, что вполне можно было от них ожидать, а также кучей закусок. Два титана сгребают сразу всех в приветственные обнимашки, потому что могут себе позволить, и практически сразу тянут свои, почему то перевязанные бинтом, руки к печенькам Сонхва, уже разложенным по тарелочкам. Позже, конечно же, на обеспокоенные вопросы о своих травмах, они рассказывают забавную историю, где главным злодеем оказался кипяток, полный удона.              Ёсан приносит всем высокие стаканы, куда каждый наливает то, что хочет. Компания устраивается в просторном зале, занимая все поверхности и бурными обсуждениями всего на свете перебивая негромкую музыку.              — За успех «Утопии»! — поднимает свой стакан с рыжей газировкой Кан, вызывая у всех громкое «Ура!» и восторженные выкрики.              Писатель и редактор, через какое-то время, скрываются в соседней комнате, принося оттуда восемь экземпляров книги. Красивая иллюстрация на обложке, изображавшая восемь юных пиратов, с бесстрашием смотрящих вдаль, за пределы книги, с развивающимися волосами и всплесками морских волн на фоне. Серебристое «Утопия» красуется поверх картинки. Внизу такое же серебристое, но маленькое Ddonghwa, а прямо под ним — HJ. Хоть Ким и не являлся соавтором, его вклад, как казалось Сонхва, был огромен, поэтому он попросил добавить его инициалы на обложку. К тому же, это привлекло фанатов художника, узнавших знакомые инициалы, которыми он подписывал свои картины.       Каждый из присутствующих получает свой экземпляр, сразу же принимаясь рассматривать картинки и обсуждать сюжет, ощущая фантомный морской ветер при перелистывании страниц.              Лето уходит, оставив после себя ливни и лужи, высохшие поля и нестерпимую жару, приятную прохладу и легкий ветерок. Группу друзей, историю о пиратах и их главном сокровище, много любви и столь же много доверия.              Наступает осень, чтобы своим пахнущим сыростью и опавшей листвой ветром разнести обсуждения новой книги и ее иллюстраций дальше по стране и миру. Принести начало учебного года, разнося уже отчаянные стоны школьников, студентов и учителей, растрепывая волосы на макушках прохожих, плотно кутающихся в свои клетчатые шарфы.       

***

             — Послушай только, — Сонхва отрывается от чтения, чтобы зачитать Хонджуну цитату. — «Мы живем вместе, мы совершаем поступки и реагируем друг на друга; но всегда и во всех обстоятельствах мы — сами по себе. На арену мученики выходят рука об руку; распинают же их поодиночке. Обнявшись, влюбленные отчаянно пытаются сплавить свои изолированные экстазы в единую самотрансценденцию; тщетно. По самой своей природе, каждый воплощенный дух обречен страдать и наслаждаться в одиночестве.»              — Ну и бред, — отзывается художник, откладывая их совместную книгу, раскрытую на последней странице. — Если наслаждаться, то только с тобой, если страдать, то только вместе. Я не оставлю тебя, пусть хоть все книги мира будут утверждать, что каждый из нас всегда сам по себе.              — Красиво, — шепчет писатель, закрывая книгу. — Обнимешь меня? Чтобы если нас и распинали, то вместе.              — Конечно, любовь моя, — Хонджун двигается на диване, забираясь на полулежащего парня сверху, обвивая конечностями и укладывая голову тому на грудь.       Сонхва дышит в двухцветную макушку, обнимая за плечи. Так ближе. Так теплее. И никакой осенний ветер не заставит ежиться от холода, а холодные капли, порой капающие прямо за шиворот на прогулках, покрываться мурашками.              На диване лежит раскрытая «Утопия». Последняя страница. На ней — красивая иллюстрация, где восемь цветных макушек смотрят на корабль, некогда скрытый во тьме от лишних глаз. Их сокровище. Их главная цель, которой они достигли. Над иллюстрацией завершающие строки, одна из которых до сих пор находится в записной книжке писателя, еле заметная, почти стершаяся. Та самая, последняя.              «Напротив них возвышался большой и красивый корабль. Старый, определенно требующий тщательной починки, с дырявыми красными парусами. Но восемь юных пиратов, смотря на него, знали наверняка: стоящий пред ними корабль, с выцветшим на корме именем «Утопия» ждал именно их. Теперь это их корабль.       

Их «Утопия».»