Внедрим полутона в их чёрно-белое кино

      Мысли мешают расслабиться настолько, что даже не пытается сомкнуть глаза. Думал о многом, но больше всего о том, что было на крыше этой ночью. Сколько всего интересного рассказал человек, как периодами разговор уходил то в историческое русло, а то и вовсе — в эзотерику и вечные различия религии и веры. Поразительно, как можно знать столько об окружающем мире, но при этом не знать ничего, как наощупь в темноте бродить.       Вот откуда мне было знать, что в человеческом мире под видом веры в Бога принято понимать не созидание, не диалог с собой, даже не любовь и принятие к Миру, а слепое пробитие икон лбом и наспех выученные пустые молитвы? Откуда узнал бы, что самые «набожные» топят котят, но ходят в храмы каждое воскресенье, считая себя безгрешными? Откуда узнал бы, что за инакомыслие могут даже убить? А откуда узнал бы, как один обиженный на жизнь австрийский художник устроил полномасштабный геноцид, так ещё и очернил в сознании масс старославянскую символику? Вокруг крепчал какой-то всемирный маразм, судя по словам Саймона — чуть ли не издревле.       М-да, люди… Странные, глупые и неумелые творцы в большинстве своём.       Рассказано было много и разно, порою полярно и несовместимо, представлена другая сторона медали — Творцы умелые, искусные, открытые к Миру, к Свету. От тех, кто заведует числами, формулами, а вместо крови их течёт переплетение точных наук — Питер Хиггс, Альберт Эйнштейн, Стивен Хокинг и многие другие, до самых, пожалуй, вольных мастеров слова — Сергей Есенин, Александр Пушкин, Александр Блок с более современными, но менее известными своими коллегами, такими как, например, Борис Рыжий. И неумело цитируемое прекрасное, что было поднято разумом Саймона из далёких школьных лет, завораживало. Каждой строчкой ласкало слух и будоражило в душе весну, наводя упоение светлой тоской. Именно такие, горящие своим призванием души, зажигают мир людей, колышут и раскачивают из стороны в сторону массовое сознание. Они — есть оплот Света и Жизни.       Но почему Мир одинаково принимает всех, а не только одарённых высшим? Почему бережет каждую живую душу, вне зависимости от заслуг?       На это под куполом звёзд тоже был найден ответ. Мир принимает всё, что происходит внутри него. Принимает и жертв и карателей, принимает и молчаливых безучастных, принимает заблудших путников, сбитых с пути. Но стоит только перешагнуть незримую грань дозволенного — сотрёт до состояния «тире меж дат».       Но больше всего поражало, как находясь в самых низменных слоях, Саймон смог сохранить в себе Свет. Как после череды потерь смог взглянуть в будущее с верой в завтрашний день, смог не потерять самого главного — себя.       Сегодня рассказал очень интересную гипотезу о том, что смысл жизни потерять невозможно, его можно только не видеть или видеть не хотеть, но покуда жива оболочка, значит и смысл есть. И совершенно не важно, что, например, единственным сдерживающим фактором является страх неизвестности смерти или желание уберечь кого-то дорогого сердцу и душе.       Что греет сквозь всю зримую и незримую материю, исходя откуда-то из глубины? И пусть относительно всего пути — сложностей ещё хватит сполна, но относительно момента «сейчас» — всё более чем хорошо. Рядом есть тот, кого можно слушать тягучими ночами и ни одних земных суток не хватит. Да хоть застынет навсегда время, ни одной вечности не хватит на двоих.       Эфир молчал, молчал и город. Ничто не препятствует связи, но сонастройки не случилось. Сменив с десяток поз, хоть в «лотосе», хоть вниз головой, закинув ноги на спинку дивана — ничего, кроме тотальной рассинхронизации. Бардак. Жгучая раздражительность, сжимая, подступает к горлу, а унять бесконечную прокрутку сегодняшней ночи было вне его возможностей. Отвлекаться нельзя. Лейла нуждается в его помощи. Ему есть, что сказать, знает, как и куда вести заблудшую во тьме личность.       На этот раз сел прямо и ровно, приосанился, глубоко вдохнул и тягуче-медленно выдохнул, прикрыв глаза, сложил руки на колени, а в черепной коробке опять нарастает белый шум. Снова вздох, снова тщетно. Знает, что в таких случаях напряжение — враг, но и сквозь десятки неудачных попыток — равнодушным не остаться.       Почему? Фондовские поставили свои любимые глушилки? Это что, единственный способ, который они знают?       Противная режуще-ноющая боль охватывает голову, в особенности, затылок. Всё перестало получаться, так глупо и быстро. Разменяв пару шумных вздохов на оглушающе громкую тишину, схватился за голову, погрузив пальцы в светящиеся волосы.       — Давай, Бран, соберись… — шепчет себе под нос.       Поёрзал и, наконец, подыскал более менее удобную позу. Но и тут ничего не получалось — то ногу сведёт, то рука зачешется, то волосы в лицо полезут. Не желало слушаться тело, такое впервые. Такое раздражало. Усилием воли сомкнул глаза и вновь силится настроиться на нужную частоту, поймать заветную нить.       По обрывкам знаний и частичкам собственного представления — сотворяет вокруг себя подходящие миражи и под ногами уже не скрипучий диван из прошлого тысячелетия, а зелёная мягкая трава, вместо четырёх стен — невообразимые просторы на все четыре стороны света, вместо потолка с выключенной люстрой — глубокая синева небесная, увенчанная ярким полуденным солнцем. Сконцентрировался получше и добавил деталей, теперь и белые незамысловатые цветы в лёгком дуновении ветра колыхнулись.       Но воздух здесь безвкусный, как ни пытайся, а сквозь поляну сочного луга так и прорывается невнятный скрип. Выдохнул. Вместо пушистой мягкой травы неуклюжая симуляция, смазанная неестественными лучами выдуманного солнца, растворились ромашки. Не плывут по плоскому небу облака, однотонно и картонно мажется горизонт.       Да почему?!       Плешиво облезают по бокам краски, сквозь рваные дыры зияет бездна. Струятся вниз, смешиваясь в единое серое нечто, трещинами расходится небо. Осунулся луг, болезно выцвела зелень. Не остаётся ничего, всё стекает до последнего кусочка, обнажая реальность. Снова вокруг обои, снова большое горизонтальное окно, обрамлённое витиеватыми узорами штор, снова обесточенный светом дом. Уже совсем родная квартирка никогда не казалась такой мрачной и потёртой временем, даже когда кругом царил беспорядок, когда хаосом всё подёрнулось окончательно.       Что я делаю не так.?       Одно единственное предположение нависало над светящейся головой грозовой тучей, било молниями, вынуждая сознание содрогнуться в страхе. Да, именно в страхе. Этого он боялся, как дикий зверь огня.       Неужели Фонд не при делах? Я теряю способности? Я деградирую?       Нет нет нет! Я не могу позволить себе утратить всё, что принадлежит мне десятилетиями прежде, чем вызволим Лейлу!             Нет…       Руки невольно цепляют шершавое покрывало, пальцы точно пронзают ткань, так отчаянно впивается. Тело охватывает липкая дрожь, колышется и едва шелестит шумом в ушах.       Неужели полная деградация есть плата за пребывание на Земле, за физическое плотное тело, за возможность ощутить хоть что-то кроме пустоты и холода. Плата всегда соразмерна приобретению, так важна для него связь с человеком, так важны те долгие зимние ночи, так важно видеть незыблемую вечность отсюда, с маленькой планеты, но более целую жизнь не прикасаться к ней, не обжигаться бесприютным вселенским холодом.       Нет, пожалуйста, нет…       Грохот пронзил пространство, распорол вязкую тишину в рваные клочья. Все книги, что прежде покоились в тёмном лакированном шкафу, оказались на полу. Вздымается удушающая затхлостью старых страниц пыль. Нет, не каждая из них прямиком из прошлого тысячелетия. Никто не трогал, не листал страницы уже как лет десять. Выпали мятые закладки, наспех скомканные из обыкновенных тетрадных листов, разлетелись по ковру выцветшие записки на маленьких кусках бумаги. Печально скрипнула дверь и в тёмном проёме вырисовывается уставшая фигура, шатко подпирая собой дверной косяк, вышла на свет белеющих во мраке волос. В руках привычно разместился блистер обезболивающего и наполовину полный стакан полный воды.       — Что это было? — Всё ещё отгоняя от себя последки мучительно тягучего сна, трёт глаза и мнёт брови.       А Бран молчит. Молчит, осознавая свою ошибку поддаться низменным эмоциям, находясь на грани двух миров — физически осязаемого и другого, прозрачного и не всем доступного. За той чертой все желаемые образы обретают самостоятельность, каждая эмоция отражается в непосредственном действии.       — Бран? — Гораздо более ясно вопрошает, разглядывая образовавшийся сумбур. — Не молчи.       — Оно само. Я не трогал.       Вздохнул и подступился поближе. Так старается не наступить, что несколько раз едва не упал.       Наконец, отыскал в себе тот островок, куда не добраться ни одной самой злой буре. Там не реет в синеве небесной стая ласточек, не золотится пшеничное поле, упираясь в далёкий горизонт. Вечное и белое. Снега там спят, льдины убаюкивая.       Спокойно поднял несколько книг и положил на место. Наконец, отыскал в себе прежнего себя, где вместо липкого ужаса возгоралось любопытство, но ничуть не преждевременно, не теряя спокойствия и рассудительности. Прежде неоднократно был свидетелем, как невидимая сила меняет пространство: как гасли за ним фонари и наоборот — зажигались, как валились с полок предметы, как неведомые скрипы и шорохи охватывали всё вокруг. К этому он привык с самого детства. Мир живой и целостный, знание это с ним с пелёнок.       На ситуацию смотрят с разных сторон: по одну находится полное осознание возможных последствий, по другую — слепое неведение, что же конкретно предшествовало произошедшему и самое плохое, что оно за собой несёт. Или может понести, если вовремя не…       Все живые — как приёмник, ни один морок не просочится сквозь без позволения живого устройства. А позволение это никто и никогда добровольно на даст, но морок хитёр и дело своё знает — обманом и подменой застилая глаза, получает своё. Получает незримую роспись согласия.       — Ну, чего сидишь?       — А что люди в таких случаях делают?       — Убирают на место. Ну, некоторые еще молятся, но делать мы этого не будем.       Подсел почти вплотную к человеку, собирая толстые книги в стопку а затем обратно на глянцевые полки советского шкафа. Что сделано — то сделано, нет более смысла переживать.       На своих ошибках учатся.       Учатся, а не режутся об одни и те же острые грани день за днём, не оставляя на ментальном теле живого места.       Переплёт за переплётом увлекает внимание в новый неизведанный мир, где красочные герои сменяются строгими узорами с позолотой, где каждая обложка не похожа не предыдущую. Разные. Почти бархатные, матовые, волшебные и блестящие глянцем, мягкие и блёклые. Разные. Наверное, при более ярком свете они станут ещё прекраснее и очаровательнее. И почему не замечал ранее.?       — Сай, а зачем тебе столько? — С любопытством водит пальцем по блестящей обложке с выпуклыми котятами.       — Читать, зачем же ещё, — Между делом проронил человек, расслабленно и сладко зевнув, потянулся к одной из полок, — Вот, гляди — это из школьной программы, я когда-то взял из библиотеки и до сих пор не вернул. Ну ничего, тогда я сдал взамен очень много журналов.       С тихим шелестом достает с полки выше ещё одну книгу, на другие ничуть не похожую — тонкую и глянцевую, большого формата, а на обложке какое-то жёлтое существо приветливо улыбается. Бран отложил книгу в сторону и взял эту.       — Журнал «Мурзилка», много у нас их было раньше. Вот такие я и сдавал, стопками буквально. — С долей щемящей ностальгии в полголоса рассказывает Саймон, отдавая пестрящий цветом журнал.       И чем более пёстрой и замысловатой казалась обложка, тем больше она притягивала к себе внимание, отвлекая красочными иллюстрациями от самого содержания. Но и на «скучные» книги был пролит свет знаний — человек объяснил, где зарыто больше смысла, где больше пищи для взрослого пытливого ума. Теперь прочесть хотелось каждую без преувеличения, самостоятельно прикоснуться к мирам, сотканным давно ушедшими гениями буквально из ничего. Выбор пал на небольшой сборник стихотворений, где на каждой странице располагалась такая же небольшая, но красивая иллюстрация. Открыл где-то посередине — красуются маленькие акварельные букашки.       «Гуляла за городом Божья коровка, По веткам травинок карабкалась ловко, Глядела, как в небе плывут облака… И вдруг опустилась Большая Рука. И мирно гулявшую Божью коровку Засунула в спичечную коробку. Коровка ужасно сердилась сначала, Мычала и в стены коробки стучала… Но тщетно! Забыли о ней в коробке, Закрыли Коровку в шкафу, в пиджаке. Ах, как тосковала в коробке бедняжка! Ей снились лужайка, и клевер, и кашка… Неужто в неволе остаться навек?! Коровка решила готовить побег. Три дня и три ночи рвалась она к цели. И вот, наконец, вылезает из щели… Но где же деревья, цветы, облака? Коровка попала в карман пиджака. Однако она, не теряя надежды, Бежит на свободу из душной одежды: Там солнце, и ветер, и запахи трав… Но вместо свободы увидела шкаф! Тоскливо и страшно Божьей коровке. Опять она в тёмной пустынной коробке. Вдруг видит: вверху, где вставляется ключ, Сквозь щёлочку в шкаф пробивается луч! Скорее на волю! Коровка отважно, Зажмурясь, штурмует замочную скважину… И вновь оказалась в глухом коробке С огромною люстрой на потолке. Однако Коровка на редкость упряма: Нашла, где неплотно захлопнута рама… И вот вылезает она из окна — Ура! Наконец на свободе она! И вновь на знакомой лужайке букашка. Под нею, как прежде, колышется кашка, Над нею плывут в вышине облака… Но смотрит на мир осторожно Коровка: А вдруг это тоже Большая коробка, Где солнце и небо внутри коробка?! Андрей Усачев»       — А ты говорил, что в детских книжках смысла мало, — Протягивает открытую страницу, бережно подпирая пальцами склеенный мятым скотчем корешок. — Ну-ка перечитай. Наглядный пример, как многослоен мир и как склонны бывают люди не обновлять свои познания, заставляя их томиться-пылиться на полках сознания.       Каждый томится в коробке ему по размерам, кто-то заперт внутри коробкá, ограниченный пропитой комнатой, а кто-то рушил несущие стены пока не обрёл огромную, но всё же коробку — нашу планету. И вся она — его.       Все мы заперты. Важна ширина, высота и длина.       «Муха, Муха-Цокотуха, Позолоченное брюхо! Муха по полю пошла, Муха денежку нашла. Пошла Муха на базар И купила самовар: «Приходите, тараканы, Я вас чаем угощу!» Тараканы прибегали, Все стаканы выпивали, А букашки — По три чашки С молоком И крендельком: Нынче Муха-Цокотуха Именинница! Приходили к Мухе блошки, Приносили ей сапожки, А сапожки не простые — В них застежки золотые. Приходила к Мухе Бабушка-пчела, Мухе-Цокотухе Меду принесла… «Бабочка-красавица. Кушайте варенье! Или вам не нравится Наше угощенье?» Вдруг какой-то старичок Паучок Нашу Муху в уголок Поволок — Хочет бедную убить, Цокотуху погубить! «Дорогие гости, помогите! Паука-злодея зарубите! И кормила я вас, И поила я вас, Не покиньте меня В мой последний час!» Но жуки-червяки Испугалися, По углам, по щелям Разбежалися: Тараканы Под диваны, А козявочки Под лавочки, А букашки под кровать — Не желают воевать! И никто даже с места Не сдвинется: Пропадай-погибай, Именинница! А кузнечик, а кузнечик, Ну, совсем как человечек, Скок, скок, скок, скок! За кусток, Под мосток И молчок! А злодей-то не шутит, Руки-ноги он Мухе верёвками крутит, Зубы острые в самое сердце вонзает И кровь у неё выпивает. Муха криком кричит, Надрывается, А злодей молчит, Ухмыляется. Вдруг откуда-то летит Маленький Комарик, И в руке его горит Маленький фонарик. «Где убийца, где злодей? Не боюсь его когтей!» Подлетает к Пауку, Саблю вынимает И ему на всём скаку Голову срубает! Муху за руку берёт И к окошечку ведёт: «Я злодея зарубил, Я тебя освободил И теперь, душа-девица, На тебе хочу жениться!» Тут букашки и козявки Выползают из-под лавки: «Слава, слава Комару — Победителю!» Прибегали светляки, Зажигали огоньки — То-то стало весело, То-то хорошо! Эй, сороконожки, Бегите по дорожке, Зовите музыкантов, Будем танцевать! Музыканты прибежали, В барабаны застучали. Бом! бом! бом! бом! Пляшет Муха с Комаром. А за нею Клоп, Клоп Сапогами топ, топ! Козявочки с червяками, Букашечки с мотыльками. А жуки рогатые, Мужики богатые, Шапочками машут, С бабочками пляшут. Тара-ра, тара-ра, Заплясала мошкара. Веселится народ — Муха замуж идёт За лихого, удалого, Молодого Комара! Муравей, Муравей! Не жалеет лаптей, - С Муравьихою попрыгивает И букашечкам подмигивает: «Вы букашечки, Вы милашечки, Тара-тара-тара-тара-таракашечки!» Сапоги скрипят, Каблуки стучат, - Будет, будет мошкара Веселиться до утра: Нынче Муха-Цокотуха Именинница! Корней Чуковский»       Сегодняшняя ночь — проводник в мир людей, это он отчётливо понял ещё на крыше. Всё то же двуличие, та же смена масок и образов, а его величество случай всё равно явил истинные лица этих самых «букашек». Такие маленькие и ничтожные относительно Вселенной, но безумно храбрые и справедливые Комарики — есть светлые души, ничуть не затронутые мороком. И как, орудуя лишь словом, стихотворец смог попасть столь точно в цель? Прекрасное цветёт буйным цветом.       Про уборку почти забыли — увлечённо сплетают яркие и только на первый взгляд поверхностные образы и смыслы. По крупицам, по осколкам, по ритмичным строфам собирают целый невидимый мир. Невидимый, но точь в точь наш.       Вскоре взор пал на кое-что другое, донельзя пропитанное точностью, и в руках уже толстенная книга с обложкой весьма незамысловатой — простая иллюстрация галактики, скачанная из интернета. Именно то, число за числом точное и тщательно выверенное, граничащее с абсолютно непознанными материями и мирами. Куда не летали аппараты, не забредали облачённые в пышные скафандры люди, но куда столь увлечённо стремятся добраться познаниями величайшие умы человечества. За пределами всякого понимания — рождаются и умирают чёрные дыры, зажигаются ослепительным светом сверхновые и пульсары наводят помехи на вязкое ледяное пространство.       Содержание увлекало, манило к себе. Читал жадно, забывая дышать. Обложка оказалась весьма не красноречивой, не смогла она отразить в себе и сотую часть всего содержания.       Страница за страницей бешено поглощал информацию, а Саймон не мешал. Скорее даже наслаждался, с каким упоительным энтузиазмом перелистываются шелестом листы, а взгляд не пропускал ни единой иллюстрации. Даже если это какая-нибудь занудная схема отражения фотонов, что и в подмётки не годится красочным туманностям или многослойным кольцам Сатурна — пусть! Ничего не будет пропущено.       Мельком задерживаясь на каждом заголовке, надеялся отыскать хоть строчку о своей леденящей душу родине. Великой и всеобъемлющей пустоте.       Он не всесилен. Столь же смертен, сколь и люди. За управление материей расплачивается силами и головной болью, за знание о чём-либо высшем — неумением отличать сырые пельмени от варёных. Не постичь ему всего и сразу, не упомнить историй с незапамятных времён, надежда лишь на чей-то разум, на знания, собранные за невзрачной обложкой дурного качества.       Пожалуйста, хоть строчку…       И как назло — ни одной.       — Сай, у тебя есть ещё что-нибудь про космос?       — Сейчас поищем, иди сюда. — Медленно поднялся с пола, по привычке отряхивая несуществующую пыль с одежды, и жестом пригласил Брана к совместным раскопкам.       И вот уже собственноручно на полу красовались хаотичные книжные холмы, меж которыми плавно назревали маленькие островки, сплошь сформированные из выпавших в ходе поисков визиток, закладок и заметок на небольших бумажках. Что греха таить — образовавшийся бардак оказался в разы масштабнее изначального.       Ночь постепенно растворяет разгорающаяся за горизонтом серебристая заря. Саблей стального неба рассекает и рвёт звёздное полотно, наводя на город тихий сумрак. Спать совсем не хотелось.       Книга за книгой, содержание за содержанием поиски продолжаются. Неужели те, кто явил миру «частицу Бога», кто спроектировал самую точную модель чёрной дыры, при этом не выходя за пределы планеты, не исследуют войды? Неужели бездна не зовёт, не притягивает к себе великие умы человечества?       Книга за книгой, содержание за содержанием — поиски не увенчались успехом.       Две фигуры медленно очерчиваются постепенно светлеющем небом. В окружении книжных гор застыл немой вопрос, неумолимо поделенный на двоих.       Разрезано пространство резким светом — кто-то забыл выключить люстру после отключения света. Починили. Починили!       — Брани, можешь не переживать, — Рыщет в поисках зарядного провода для телефона Саймон, — Сейчас я тебе такое покажу, ты такого еще не видел!       Сущность мигом отвлёкся от густеющих мыслей и заинтересовано ходил по пятам. Что ещё он не видел в этом мире? Многое. А оттого ожидание томит сильнее, чем следует.       — Ты даже представить себе не можешь! Там информация ограничена только законодательством, абсолютно бездонная прорва мнений, знаний, споров… И обмана, конечно же.       Телефон показал начавшуюся подзарядку.       — Казино?       Саймон отвлёкся и обернулся, приподняв брови.       — Нет, Интернет же.       Откуда сущность знает о подпольных игорных заведениях, знать не слишком хотелось.       Несколько минут казались адом — сознание противно зудело и металось хаотичными подёргиваниями где-то под кожей, заставляя нарезать круги по комнате. Медленные круги — он не настолько суетлив, чтобы суетиться слишком ярко и громко. Медленные и вдумчивые, но всё же круги. И, наконец, Саймон подзывает к себе жестом, а экран разгорается причудливым узором запуска системы.       — Вот, смотри — Тыкает пальцем человек, — Это браузер — через него люди задают Интернету вопросы, ищут рецепты пирогов, смотрят видео-инструкции по штукатурке стен и так далее. Вводить вопрос нужно сюда, а здесь находится клавиатура, жми на буквы.       Сущность внимательно кивает, когда устройство оказывается у него в руках. Аккуратно, боясь сломать, медленно вводит самый первый запрос.       《Уважаемый Интернет, пожалуйста, расскажи мне о космических Войдах.》       — Ты чего там так долго копаешься? — Саймон через широкие плечи сущности глядит на экран, очень стараясь не засмеяться, беззлобно, — Дурашка, это делается не совсем так.       — А что не так? Я не туда написал?       — Нет, всё туда. Просто… Не совсем так.       Саймон берёт телефон обратно и стирает почти весь запрос.       — Интернет — не существо, он сам ничего не рассказывает. Это лишь невидимая паутина, что соединяет между собой различные устройства, а соответственно, и людей. Пишут там тоже люди. Поэтому не нужно как-то к нему обращаться, тогда твой запрос может быть не понятен поиску.       «Космические войды» — ловко набрал большим пальцем.       — Вот, так надо.       Первые же ссылки вели на коротенькие видео. Неужели информации столь мало, что она умещается в десяток минут? Люди склонны говорить часами напролёт, особенно о том, что нравится. Особенно о том, что знают.       Им не нравятся войды? Что ж, мне они тоже не нравятся. Но это не умаляет моего любопытства. Я любопытнее людей? Да ну, бред какой-то.       Первым делом посетил комментарии. Саймон говорил, там может всплывать интересная и полезная информация, что порой интереснее самого видео. Но и тут не везёт — кто-то просто благодарит за видео, за монтаж и за голос, а другие же вовсе не скрывают, что только это помогает им заснуть.       Горчинка разочарования плотно засела в горле.       Действительно, я ожидал большего…       — Умей искать: перефразируй, делай запрос конкретнее, сужай тему. Понимаю тебя, не всё ищется легко и с первого раза, но ты не сдавайся и продолжай. — Дал напутствие Саймон и, окинув сплошной беспорядок взглядом, махнул рукой. — Я пойду что-нибудь приготовлю, жрать охота. Если что-приходи ко мне, ладно?       Сущность только кивнул, уже провалившись в бесчисленное множество странных сайтов, сплошь заваленных сомнительной рекламой. Эта прорва поглощала, манила и заставляла глаза разбегаться, размазывая некогда прицельное внимание по разноцветным баннерам.       И как люди вообще ориентируются в Интернете?       Со временем всё начнёт получаться, как и всегда. Новая информация уляжется на подсознание ровным слоем. А пока — в омут с головой.       Войды. Точно, большие и загадочные.       《Сегодня скончалась Алла Пугачева! Вся страна в шоке…》       Да кто это? Почему по ней вдруг скорбит вся страна?       《На утро из вас выйдет ком паразитов, если с утра натощак…》       Ком паразитов? А, видимо тех, которые лярвы. Если с утра натощак… Что? Что нужно сделать?       Нет, ну какие к чертям паразиты? Далёкие загадочные войды, глубокий космос.       《Муж долбит меня по 16 часов, а нужно просто…》       Зачем он её долбит? А, главное, почему она этим гордится? Неужели, помимо прочего, у людей есть культ домашнего насилия? Да что с ними не так…       Весь поток мысли и сила воли пали перед очередным заголовком жёлтой прессы и уже никаких войдов, никаких глубоких космосов.       Всё же, они одинаковы.

***

      Утро вновь встречает его легко и непринужденно. И пусть ещё густеет за окнами сумрак, пусть до восхода ещё подождать — а каждое действие имеет смысл. Буднично встречать новый день совсем не хотелось, поэтому в ход пошло всё, что далее станет блинами. Правда сгущёнки дома не оказалось, придётся добавить побольше сахара. Варенье сомнительное, потом нужно будет переварить.       Образы недавнего прошлого вновь всплывают сквозь мерную очерёдность будничных действий. И то, что было у обрыва тогда, всё ещё отзывается противоречивыми чувствами — накричал тогда почём зря, а ведь Бран просто хотел помочь. Но по другую сторону медали горячие ладони на плечах, что жгли сквозь холод и сырость, сквозь ночь и мрак, сквозь всепоглощающее одиночество.       Как в одночасье жизнь может свернуть в самый крутой вираж.       Тогда я впервые привёл его сюда. Тогда квартира вновь начала казаться мне Домом, пусть вторичным по значимости и уже не таким тёплым и беззаботным, как в детстве.       Но… Что дальше?       Думы думаются, выводы выводятся, время потихоньку крадётся к Новому Году. Жизнь будто встала на паузу, когда всё ранее прожитое резко меняет вкус и то горько, то сладко.       Но только теперь я уверено могу сказать — всё своим чередом.       Саймон совсем не заметил, как ссутулился, вмешивая в тесто муку.       Когда всё было на своих местах жилось, бесспорно, легче. А время неукротимо неслось вперёд, каковы бы не были дни. Потом всё пошло под откос, вспоминать страшно. От родителей осталась квартира, некоторые сбережения, битая вдрызг машина, дом в деревне и тире меж датами. Страшными датами. Конечно, ещё по мелочи — семейные фото, собранные в альбомы, памятные вещи, свадебные костюмы. И много-много планов, которым не суждено сбыться. Остались они с Лейлой вдвоем. Затянула работа, которой было слишком много. Затянули дни и ночи незримую петлю на шее. Из квартиры он бежал, как мог. Скитались по съемным, потихоньку снижая требования до «есть свет, газ и диван — уже хорошо». Шли на всё, чтобы только не оставаться здесь, не слышать эхо недавнего прошлого.       Время тянулось медленно и солью по ранам, перцем в глаза.       Потом и Лейла пропала без вести. Командировка, гудки без ответа. И сутки внезапно стали длиннее раз в десять. Встретила тоскливыми объятиями родная квартирка. Всё лежало нетронутым, но окутанное ужасным слоем пыли. Горе пришлось пережить снова, рассовывая по дальним полкам фотоальбомы, заботливо складывая вещи родителей, периодически находя детскую одежду и рисунки, скребя пол небольшими перестановками.       Всё ещё находя всё это в своём подсознании. Там навсегда.       Мама, ты за меня рада? У меня есть смысл жить. Папа, ты больше за меня не переживаешь? За стенкой тот, по чьей воле я всё ещё жив.       А может не жив, а всё есть предсмертная агония? Отчего так болит голова? Она никогда не замолкает.       Жизнь будто встала на паузу. Уже который раз повторял как мантру: всё пройдёт, пройдёт и это. Сам не верил в свои слова.       Размешивать плотные комки сахара становилось проблематично — всё тело предательски ноет, а движения рук теряют ловкость под напором хаоса мыслей. Они громче всякой грозы.       Справляться с ними стало легче.       Вера в удачное стечение обстоятельств крепнет с каждым днём всё больше. Будто бы знает наверняка — сейчас Лейле ничто не угрожает. Будто бы видел своими глазами — она в безопасности.       Жизнь удивляла, будоражила довольно скудное человеческое восприятие — насколько же странно делить жилплощадь с некой квантовой сущностью. Ещё более странно, пожалуй, делить с ним жизнь, переживания, делить самое сокровенное и тайное — ночные разговоры. Странно и привычно. Уже.       Если бы мне такое вдруг рассказали, придя прямиком из будущего, я окрестил бы это бредом, а с собеседником предпочёл более не пересекаться. Теперь курс держим на лучшее время. И пусть даже более странное, чем сейчас, но оттого не менее лучшее.       Встречные ветра будут ещё волновать сознание и сбивать с ног. Но так ли важно будущее, когда под сомнением важность прошлого? Так ли важно хоть что-то кроме «сейчас»?       Настанет день, настанет час, когда далёкое «завтра» станет нашим «сегодня».

***

      Прекрасное частенько теряется на фоне откровенного говна и пошлятины — говорил мне Сай. И был он, в общем-то, прав. Ни один заголовок манящей ссылкой не вёл на стихи Есенина. Только на ком паразитов.       Познавать Интернет оказалось делом не из лёгких, как могло показаться на первый взгляд. То там, то тут — всякая хрень. За это время стало кристально ясно, что никакая Алла Пугачева не умерла, а «умирает» она каждый год. Что «долбить» — вообще не о домашнем насилии, но менее мерзко с сего заголовка не стало. И никакие паразиты не выйдут, хоть заглоти на тощак пару сотен грамм мышьяка, а вот дух живый отлетит моментально.       Полезность стремится к нулю. Хотя… Что если сам пользователь определяет коэффициент полезности его Интернета?       Все манящие и пестрящие паразитами ссылки были закрыты. Все кричащие чуть ли не матом благим заголовки — не удостоены внимания. Только войды. Только наука.       Только наткнулся на Теорию Относительности, но местная онлайн-археология на долго не затянулось — из всемирной паутины слишком хорошо вытаскивает запах первых блинов, которые, как и всегда, комом. На кухню его ещё никто не звал — сам пришёл. А куда было звать? На скомканные шматки теста, местами ещё и горелые? Но он пришёл. И будто бы именно его появление начало благотворно влиять на процесс — уже красуется своим золотистым пористым бочком яркое солнышко посреди чугунной сковородки.       Посидеть-потрапезничать за одним столом не вышло — Саймон сказал, что ближайшие десять минут ему нельзя отвлекаться от процесса, помочь тоже не разрешил, а хотелось ведь.       — Саймон, — Посерьёзнел Бран, почти что невидимой силой вынуждая собеседника посмотреть ему в глаза, — Скажи, но только честно. Тебя правда смущает моё проживание рядом с тобой?       Вопрос выбил из колеи и отбросил куда-то в ментальный кювет, заставил сознание сделать несколько крутых переворотов, прежде чем буквенные обрывки вновь стали словами. На сковороде начало подгорать.       — Конечно нет, как ты мог такое подумать? — Он не врёт, ни капли неправды. Не хотел недопониманий перед единственным ныне близким, даже дорогим существом, — Понимаешь, для меня всё происходящее — будто сон. Ну, сюр какой-то, бред, я не знаю. Мне хорошо от того, что ты здесь. Пусть даже это всё смахивает на сны при высокой температуре, меня устраивает. Только не уходи…       — Ты чего, человек? Я ж пошутить хотел, ну троллинг там, все дела… — Немного подался назад, виновато упёрся в стену, — Но раз уж на то пошло — мне тоже нравится тут быть, нравится тебя слушать. Интересный ты.       Выждал стратегическую паузу в надежде убедиться — не ранил ли? Похоже, что нет.       — Кстати, несмотря на то, что уйти мне в общем-то некуда, я и не хотел этого делать. По правде, думал, что ты первый меня выгонишь. — Всё-таки свёл диалог к более шутливым и непринуждённым настроениям.       — Ты послушный, зачем ж мне тебя выгонять? — Подхватил настрой сущности Саймон.       По кухне раздался звонкий смех. Почти как раньше. Небесный огонь поднимается яркими всполохами из-за далёкого необъятного горизонта, вдыхает в серость жизни — жизнь. Лучики вновь коснулись стола , одарив белые волосы благородным утренним янтарём.       Относительно нас — сейчас рассвет, относительно противоположного полушария — закат. Как же Мир любит гармонию…       — Сай, представляешь, я сейчас нашёл очень любопытные рассуждения некого анонимного пользователя, — Столь бережно делится маленькой находкой, коих ещё будет так много.       — Слушаю, — припечатав лопаткой финальный блин, обернулся.       — Теория плоской Земли, слышал о такой?       — Тяжело было не услышать, — С краткой усмешкой роняет человек.       — А теперь просто представь — это тоже своеобразная истина. — В ответ его встречает молчание ожидания, что торопит скорее перейти к пояснениям, — Ну помнишь я рассказывал тебе о бесконечном количестве реальностей, объединённых в одном «сейчас»?       Свернув в трубочку самый горелый из общей стопки блин, молча и с интересом вкушал его мысли Саймон.       — Это — одна из тех самых реальностей. Там другие законы физики, там не выживают круглые небесные тела, там, быть может, кислород окрашен в чёрный. И далее два варианта — либо человек, волей случая разумеется, смог выйти на ту реальность и схватить крохотный кусочек информации о ней, либо мы наблюдаем послание из другого мира, из другой плоскости. Разве это не чудо?       — А знаешь, Бран, я много думал о подобном ранее. Есть болезнь такая у людей — шизофрения называется. Глюки всякие, мысли навязчивые, кошмар в общем. Вот что если те, кого стадо кличет душевнобольными, как раз и видят нашу реальность правдивее всех? А нас, вроде бы здоровых, как раз люто глючит.       — Дьявол обитает в деталях. Всё же, не совсем верно считать, что кто-то видит что-то более истинным, чем другой, этот другой просто заблуждается. Каждый всё равно живёт в своём личном мире, своя истина у любого существа имеется.       — Действительно, ты прав. Получается, что шизофреники, параноики и прочие, попали не в ту реальность? Или не ту увидели…       — Не исключено.       Нить разговора прервал телефонный звонок с неизвестного номера.       Спамеры? Мошенники? Банк?       Или новые клиенты?       Холодный корпус мобильника кольнул разгорячённые готовкой руки.       — Слушаю. — Саймон облокотился на подоконник и свёл брови к переносице.       Несколько секунд монолога по другую сторону линии. Пальцы панически сжали мобильный. Брови в немой мольбе поднялись вверх. Взор заметался.