This is war

над мертвым городом сон, над мертвым городом солнце.

Смех разлетался в опустевшем вмиг пространстве — у Хиросимы остался только этот смех, громкий и радостный, как будто его обладательнице подарили дорогой и приятный подарок. В каком-то смысле так и было — для Войны не было подарка лучшего, чем оружие. Она не разбиралась в нем совершенно, не считала нужным запоминать названия и принцип работы очередной винтовки или гранатомета, но, если ей в руки попадало оружие, Кармин Цуйгибер подсознательно знала, как им пользоваться, и подсознательно же понимала, какая из винтовок, пушек, чего угодно холодного, огнестрельного и так далее лучше, поэтому ей и не было равных в мастерстве торговца оружием. Теперь же Война получила в свое распоряжение дивную вещь под названием «ядерная бомба», и это буквально приводило ее в экстаз — потому что только глупые люди думают, что изобрели ядерное оружие для себя. Нет, не для себя. Множество умных и талантливых ученых долго работали, вычисляли, трудились — множество солдат проводили испытания, множество военачальников составляли планы и документы, и все они делали это для рыжей женщины, чьи волосы развевал ветер, разнося ее хохот над руинами японского города. На благо Войне. Живут в ней. Умрут в ней. Кармин Цуйгибер была искренне горда за людей и их разум, как будто они были ее детьми, которые достигли успехов в школе. Но она все же начинала медленно успокаиваться, и смех, что в повисшей над Хиросимой мертвой тишине казался раскатами грома, становился все тише и тише, пока не превратился в простое эхо — а после стихло и эхо. Война перевела дыхание, и услышала у себя за спиной громкий и гулкий голос, раздающийся будто отовсюду — на самом деле, наверное, сложно разговаривать, когда у тебя нет голосовых связок, горла и даже губ. Впрочем, об устройстве тела Смерти Война задумываться не хотела. Он всегда следовал за ней. Неизменно. За всеми тремя всадниками, но чаще все-таки за Войной, потому что голод и эпидемии вспыхивали на земле не так часто, как войны. Голод и эпидемии все же не так тесно были связаны с самими людьми, войны же творили они самостоятельно, иногда Кармин казалось, что она не так уж и нужна, чтобы люди в очередной раз вцепились друг другу в глотки. Но она была — она ездила по всему миру, путешествовала, нигде не задерживаясь надолго, и по пятам за ней шла высокая фигура в черном плаще с огромной косой, скалясь мертвой улыбкой скелета. За тысячи лет, проведенных на земле, Война считала других всадников грядущего Апокалипсиса друзьями, но признавала, что Смерть старше их всех, и как-то… главнее, что ли? Все-таки остальные — лишь причина, а Смерть — результат всего, что творят они трое. И Война была уверена, что он появится с минуты на минуту, но появился он еще раньше, чем Кармин ожидала. Вовремя, на самом деле. Как всегда, вовремя. Война обернулась, встречаясь карими с оттенком меди глазами с черными провалами глазниц, в которых сверкали голубые огоньки. Ее лицо осветила приветливая и торжествующая улыбка — любой человек бы на ее месте испугался, но Кармин не была человеком, да и чувство страха у нее напрочь отсутствовало. Она спокойно прыгнула бы в пропасть или вошла в огонь, зная, что бессмертна и неуязвима. Тем более ее не пугал старый знакомый. — Ты видел, как это… как это быстро, резко — бах! — и все они просто умерли! Сгорели! Стали пеплом! Почти весь город! И это только начало! Потом люди придумают оружие, которое сможет стирать с лица земли страны! Материки! И это я! Все это я! Это ради меня! — она говорила вдохновленно, и глаза ее полыхали пожаром. Так мог бы говорить поэт о своем стихотворении или художник о своей картине, или композитор о мелодии — любой творец о том, что создал своими руками. Война была счастлива, как никогда ранее. Она не была так рада даже тогда, когда разгорелся огонь Второй Мировой. Кармин Цуйгибер закружилась на месте, раскинув руки в стороны, как крылья — ни дать ни взять, маленький ребенок, и не скажешь по ней, что эта девушка — грозная всадница Апокалипсиса, которой дано взять мир с земли. Все вокруг было серым. Пепел, словно снег, укрывал землю и обломки зданий мягким одеялом. Серое небо, серая земля, даже воздух серый, наполненный радиацией и пылью — и прахом погибших. Не было мертвых тел, лежащих вокруг, был только прах — Война полной грудью вдыхала этот прах, и аромат горелых тел и радиоактивного излучения казался ей лучше и приятнее, чем аромат самых благоуханных цветов. Среди окутавшей эпицентр взрыва серости осталось лишь одно цветное пятно — рыжие волосы и красное платье Кармин Цуйгибер. Смерть тоже выделялся, но его черный плащ сложно было назвать цветным. Война перестала кружиться и заговорила мечтательно, подставив ладонь под плящущие в воздухе подобно снежинкам крохи пепла. Черная снежинка опустилась на ее руку. — Ты знаешь, наверняка все потом скажут: бедняжки какие, невинные жертвы! — Кармин оскалилась, перескакивая на другую тему. — Знаешь, сколько американцев японцы уже убили? Я тоже точно не знаю, — призналась Война, — но очень много. Вот вроде бы дети и женщины — а их отцы и мужья воюют и убивают. И все они — все! — желают друг другу смерти. А потом скажут, что ни в чем не виноваты, памятники возводить будут, наверное, еще и день памяти придумают, — Война скривилась. Она не любила дни памяти. Дни памяти — сплошь лживые утверждения, что люди помнят своих павших, но это не так. Всем плевать. Если бы помнили павших — не разжигали бы новые войны. Она перевела лукавый взгляд на Смерть. — Хочешь кофе? Тут должно было в баре остаться, я специально прикрыла. Кажется, в прошлый раз ты угощал, так вот теперь все с меня. У них тут забавное печенье, моти называется, рисовое. Периодически люди этими моти насмерть давятся, — рассмеялась Война. — Ну ты и сам должен знать. Смерть, как всегда, был спокойным и невозмутимым. Война никогда не видела, чтобы он злился или радовался, и это было логично — Смерть есть Смерть. Он всегда выше остальных троих, он старше, он мудрее. Он появился вместе с сотворением мира, а может, еще раньше. Война же появилась в тот момент, когда войско Иисуса Навина приближалось к высоким и неприступным стенам города Иерихона — в ней возникла надобность, и вот она здесь, маленькая девочка с непомерно большим для ребенка мечом в руках. Впрочем, как только стены Иерихона пали под громогласные звуки труб, ребенок стал подростком. Когда же все жители взятого города погибли, испуская один за другим последний вздох, проливая алую кровь на пыльную землю, Война приняла облик тот же, что сейчас. И там, конечно, тоже был Смерть. Он всегда был рядом с людьми, следуя за ними неотступно, потому что каждый мог умереть в любой момент. Люди такие хрупкие. Хрупкие до смешного. Они могут умереть только от того, что в горле застрянет кусочек клейкого риса. И это так смешно, что Война не сдерживает очередной улыбки. От моти умирают даже чаще, чем от ядовитой рыбы-фугу. Рис в этих сладких и вкусных лепешках слишком клейкий, и если недостаточно хорошо его прожевать или откусить слишком большой кусок (Голод бы точно посмеялся, Война делает мысленную заметку рассказать ему про моти) то рис перекрывает дыхательное горло, и… Исход предрешен. Просто не нужно есть жадно. Но что поделать — Вторая Мировая война принесла не только убийства, но и голод, и загрязнение. Так уж получилось, что каждый из них тянет за собой остальных троих, и чаще всего первой становится именно Кармин, а после приходят другие. Хотя на самом деле первый — это всадник на белом коне, если верить тому, что написано в Библии, а лишь потом — на красном. Но Война знала, что когда Апокалипсис наступит, когда миру останется жить всего-ничего, то первой из четырех посылку получит она. Получит свой меч, взамен написав на предложенной почтальоном бумаге свое короткое истинное имя. Это вряд ли случится сегодня. Хотя бы потому, что никакой почтальон не сможет выжить в Хиросиме сейчас, среди пепла и радиации. Можно расслабиться и выпить кофе, поесть моти, поговорить со Смертью — у него, конечно, много работы, но отдыхать же тоже иногда нужно. Кармин изящной походкой проследовала к развалинам кафетерия. От него остались только дверной проем, единственная целая и без проломов стена, у стены — столик, на столике — две чашки, блюдо с теми самыми моти, и термос с кофе. Война рассматривает толпящиеся и напуганные души, подмигивает одному симпатичному парню, что, как и все, жмется к остальным, и в ответ на заигрывание рыжей вздрагивает. На косу Смерти она смотрит с завистью. Вот это оружие — оно потрясающее. Самое смертоносное оружие на земле. Смертоноснее ее меча, смертоноснее ядерной бомбы. Война не решилась бы даже дотронуться до древка косы, но любоваться ею ей нравится. Что происходит с умирающими людьми, Войну никогда не интересовало. Она знала, что их души отделяются от тел, чтобы после отправиться по месту назначения, смотря как человек поступал при жизни, и на том познания Кармин заканчивались. Сухая теория. Что чувствуют люди, умирая, помимо страха или ярости — она не думала. И ей было все равно. Люди — муравьи в огромном муравейнике, только и отличия, что разумные. Люди иногда бывают интересными и даже очень, но… это единичные случаи. В основном — это просто люди. Они рождаются, живут, размножаются и умирают. И убивают. И развиваются — у них есть электричество, они научились летать по воздуху, связываться на дальних расстояниях без писем, они строят новые цивилизации — и рушат их. И Хиросима — прямое доказательство того, что развитие человечества медленно ведет его к концу, вот только Войну это радует. — Да, наверное, тебе тут придется долго поработать, — она даже готова посочувствовать. У Смерти скучные обязанности, ему не нужно сражаться с мертвыми, просто отделить душу от тела — рутинная работа, хуже только бумажки заполнять. В начале войны Кармин ради интереса устроилась радисткой в стране, чье название успешно забыла — когда не мешает языковой барьер, несложно перепутать, особенно если тебе наплевать. Уже спустя месяц Война бросила тоскливое занятие, а в штаб, где она работала, попала бомба, сжигая скучное заведение дотла. — Скольких людей ты забирал из-за кофе? — живо интересуется Кармин, вдыхая аромат кофейных зерен. Вперемешку с запахом пепла — ей кажется, что прекраснее не может быть ничего. Кофе, пожар, зола, и… ну, может, еще не помешало бы вишневое пирожное. Два пирожных тут же материализуется перед Войной и Смертью, предварительно исчезнув с тарелок семьи американцев, которые поддерживали Гитлера. — Но кофе они придумали хорошо, несмотря на то, что он не красный, — уточняет Война. — И виски. Тоже не красный, но мне все равно нравится. А еще это… как его, — она щелкает пальцами. — Наркотики? И сигары. Их врачи говорят, что это вредно, а раньше говорили, что в лечебных целях полезно, — знаний рыжая нахваталась от Голода, да и с Чумой периодически встречалась. Та хоть и ушла на покой, но не утратила ни красоты, ни молодости, ни интереса к жизни — просто люди победили ее, и это, как многое другое, произошедшее на земле, было непостижимо. Моти и пирожное Война ест по очереди, откусывая то одно, то другое. Медленно — спешить им некуда. — А если они не капитулируют? — вдруг загорается она. — Здешний император неплохой дядька, но он идет на поводу у министров, а они могут решить не соглашаться на капитуляцию… А что, если это — идея? Наведаться к императору Хирохито и заразить его аурой ненависти, заставить посылать войска в бой снова, никаких переговоров, никакой дипломатии, только война, только сражение до последнего солдата, а там — или поражение, или Пиррова победа. И до конца — японцы упрямый народ, вплоть до того, что готовы убить сами себя, если сочтут задетой свою честь. И жестокий народ. И свободолюбивый народ. Министры Хирохито все еще хотят войны. Поэтому она бывает такой самовлюбленной — ее любят и жаждут, Война избалована вниманием, как самая красивая девушка в школе, как самая известная актриса в недавно изобретенном людьми кинематографе. Ее хотят, ее призывают, о ней мечтают, а то, что твердят об обратном, проклиная войну — ложь и лицемерие, иначе ничего этого вокруг бы не было, и Хиросима жила бы обычной жизнью. Жила бы — а не стала мертвым городом, где только солнечные лучи робко, но уверенно пробиваются через завесу пепла.