This is war

это не любовь ты ведь ночью не Святую Деву звал

Однажды в начале времен Бог решил, что Война должна быть женщиной, и промысел Его, как известно, непостижимый, и здесь непостижимым остался. Женщина — та, что мир должна хранить, та, что жизни дарует, детей на свет производя через муки, ибо Еве так предсказали за грехопадение, но также ради женщин и из-за них совершались преступления, разгорались войны, великие мужи погибали по вине любви к женщине. Троя пала, прахом в праху обернувшись, потому что Елену похитил Парис. Яблоко раздора не поделили три богини, а не бога. И так было, и так есть, и так будет. Женское начало в Войне дарит ей человечность, дарит ей возможность чувств более глубоких, не жалости и не сострадания, но понимает она людей, и не вызывают они у нее презрения — не все. Война с ними близка, а с Соломоном Кейном ближе стала, чем с кем-либо, сама избрала бесстрашного корсара, что смеялся смерти в лицо и меч поднимал не ради великих целей, не ради мести, золота, чести и прочего, за что сражаются люди, но в первую очередь ради того, чтобы алым окропить лезвие, чтобы азарт огненный ощутить, войну избрав своей жизнью и на ее путь встав. Для Войны течение времени особенного значения не имеет, она не считает дни-месяцы-годы, она и столетия не всегда считает. Кармин не из тех, кто торопится, если речь не о схватке, Кармин исчезнуть может в любой момент, сегодня здесь, завтра там, надолго в одном и том же месте задерживаться ей не стоит, это чревато опасностями для того места, где Война решила пожить дольше обыкновения. Рыжая не сообщает Соломону ни о чем, не думает, что они связаны обязательствами, не супруги ведь, не стать всаднице Апокалипсиса чьей-либо супругой, и исчезает, не раздумывая, что будет, когда вернется. Ей интересно побывать на севере, где люди жестоки, где люди словно из стали скованы, рождены, чтобы сражаться, убивать и быть однажды убитыми, где люди грабят чужие города на кораблях-драккарах. Кармин хорошо проводит время в Вальгалле, где ее принимают за свою, некоторое время уделяет и выпивке в чертогах владычицы Хельхейма, и потом вспоминает — а ведь точно, есть мужчина, который ей… дорог? Да нет, думает Война, как ей может быть кто-то дорог? Ей было хорошо с ним, он заинтересовал ее, она потому и хочет увидеть его снова. Она — не то существо, которое способно любить, не мог Бог вложить в нее это, когда создавал. Желание, страсть, похоть — не более, любовь слишком святое чувство для той, кто уничтожит однажды подлунный мир. Святое. Война смотрит на монастырь с такой ненавистью, словно темные вишневые глаза мечут молнии. Он издевается? Монастырь? Нет, серьезно? Только потому, что Смерть очень настоятельно просил рыжую не разрушать людскую святыню, это идиотское прибежище Бога еще стоит и не обратилось в пепелище. Только потому, что Война прислушивается к старшему из Четырех, монахи все еще не перегрызли друг другу глотки — буквально, как дикие звери. Разрушать нельзя, войти — можно, нет здесь преград для нее, для демона — да, демону святая вода причиняет боль, как кислота, убивает, разъедая тело, демону в церкви или храме неуютно, но ей не противен запах ладана, не пугают кресты, не вызывает отторжения святость, которой тут все пропитано. — Как забавно, — шелест голоса в темноте нарушает умиротворенно-блаженную тишину. Война до поры своего лика не показывает, в тени скрываясь, мрак ей на руку. — Святой отец? Брат? Как называют тебя теперь? — то слева раздается ее голос, то справа, а то и вовсе сверху, эхом о своды разбивается. — А знают они, те, с кем ты молишься, кто ты? Знают, что ты делал? Знают, что ты весь в крови, не только руки по локоть? Знают, что меч твой разил без колебаний? Знают, что… — исчезает вдруг, как и не бывало, чтобы тут же на ухо прошептать бесплотной тенью, — что делил ложе ты с Войной, и тебе было хорошо, как никогда не будет хорошо в религиозном экстазе молитвы? Свечи загораются сами собой, и огоньки их отливают алым — Кармин не смогла отказать себе в маленьком удовольствии. Предстает перед Кейном одетой в монашескую рясу, да только и ряса алого цвета, словно кровью пропитана, а под рясой нет ничего — как в насмешку. — Или скажешь, что притворялся? Так я не поверю, — улыбается хищно, проводя языком по губам. — За тебя не слова говорили. Но сейчас, — Война смыкает пальцы на подбородке мужчины. — сейчас скажи мне и скажи правду. Демоница из преисподней, из самого Ада явившаяся, пугающая и жуткая, но и такой Кармин остается красивой — ибо демоны всегда прекрасны, на то они и демоны, совращающие с пути истинного, соблазняющие тела, разум и души людей. — А скажешь, что забыл меня — я напомню. Где теперь тот капитан Кейн, почему он решил монахом стать, спрятать от себя же сущность истинную? Война часто недоумевала, к чему люди так стремятся мучиться, физически ли, морально, словно им это нравится — ограничивать себя и тешиться надеждой, что после им дадут награду, но не веря точно, потому что никто не может знать, никто не возвращался из-за черты. Весь ее облик — святотатство. Для нее святотатство — то, что тот, кто целовал ее, кто держал в объятиях, кого она опаляла своим жаром преисподней, теперь в келье. Война щелкает пальцами, и все свечи зажигаются разом. — Разве не ты говорил, что со мной бог? Что со мной ты вечен? Что и преисподняя убоится? — рыжая демонически хохочет, и свечи то гаснут, то вспыхивают вновь, а огоньки их красным отливают. Кровавым. — Я пришла за тобой. Тебе не к лицу ряса, твое место не здесь. Ты не служитель бога, Кейн, не нужно пытаться притворяться тем, кем не можешь стать. Ты сам веришь в то, что говоришь, когда возносишь молитвы? Твоя душа чиста так же, как у других? Даже не смешно. Война приближается к Соломону, и блики от свеч на ее лице кажутся кровью. Чужой кровью, потому что ее кровь пролиться не может, ни одно оружие не ранит. Война неотвратимо медленно ступает к нему, как хищница подбирается, чтобы в прыжке клыки на шее сомкнуть. — Знаешь, что там — в Аду? В Раю? Я знаю. Я была в Аду. В Раю… в Рай мне ход закрыт, но я туда и не стремлюсь, а все равно — знаю. А еще знаю, что ты — именно ты — мог избежать и Ада, и Рая. Впрочем, тебе на небо тоже путь заказан, но не потому, что ты был со мной, — правила строго запрещают убийцам Эдем, десять заповедей на скрижалях. Любить же скрижали не запрещают — даже всадницу Апокалипсиса. Лицо Войны оказывается совсем рядом с лицом Соломона. — Еще ты говорил, что хочешь меня. И я не верю, что после этого тебя устраивает монастырь. Здесь ты только напрасно тратишь время. Здесь ты — смертный. Здесь — клетка. Целибат… пост… что еще? — Кармин морщится. — Разве это даст тебе власть? Силу? Могущество? Разве ты встретишь женщину, что сравнилась бы со мной? Война эгоистична, Война капризна, Война знает также, что ни одна смертная и ни одна святая ее не стоит. Соломону категорически не идет ни эта одежда, ни эта келья, ни то, что он говорит ей, будто его подменили, будто совершенно разные люди. Соломон Кейн не может быть здесь и не должен, неужели он настолько изменился всего-то за то короткое время, пока Война отдыхала в Скандинавии? (для нее это время кажется очень коротким, словно отсутствовала пару дней). Никто никогда не просил прощения у нее, равно как и она ни разу не просила — искренне никогда, мимолетно лишь, если само собой разумелось, вроде извинений за толчок в тесной толпе. Никто никогда не извинялся перед Войной, желая получить прощение, и она испытывает двоякие чувства, слыша это — то ли лестно немного, самую малость, а то ли еще хуже от того злится. Прости. Так говорят женщинам, когда их бросают — разве Война такая? Разве она та женщина, к которой можно охладеть, от которой можно уйти, отказаться от всего и просто выбрать иной путь лишь через слова извинения? — Бог простит, — сердито выплевывает Кармин. — Так у вас говорят, верно? Она никогда не видела Бога воочию — того самого, Единого, хотя знала, что Он есть, что Он ее создал, что Он незримо наблюдает за происходящим, а вот что думает о происходящем — то неизвестно никому, и все, что творится на земле по воле Божьей или без нее — непостижимо. Даже ангелам, демонам и всадникам — непостижимо, и уж тем более людям. А, так вот почему. — Жнец, — Кармин закатывает глаза. Люди боятся смерти, люди всегда ее боятся, ибо не знают, что будет после, и пугает их в большей части неизвестность. Но Соломона раньше не пугала смерть. — Ты боишься его? Ты, Соломон Кейн? — насмешливо тянет Война имя корсара. — Ты не трус, ты не можешь бояться. Ты столько раз заглядывал в лицо смерти… Хотя на самом деле нет, ты его не видел, — Кармин нравятся метафоры и красивые выражения, выдуманные людьми. — Настоящий Смерть — мой друг, но тебе действительно рано с ним знакомиться. Но они бы наверняка поладили, особенно если Соломону нравятся кошки. Война срывается в хохот, не демонический более, самый обычный смех, словно услышала веселую шутку. — Ты все еще ничего не понял, если думаешь, что я жертвовала бы чем-то ради тебя. И не потому, что мне все равно, просто… У меня нет ничего, чем я могла бы жертвовать. Я бессмертна, это бессмертие не исчезнет. Единственная дорогая мне вещь — мой огненный меч, который вернется ко мне лишь перед великой битвой и Апокалипсисом. Поэтому… — Война задумывается. Поэтому, получается, важен ей в смертном мире только Соломон? А иначе зачем она здесь? Демоны не способны на любовь, у демонов отняли это вместе с крыльями, но всадники — насчет них речи не шло. Просто никто из них до сих пор не имел возможности влюбиться, чтобы проверить, способны они на это чувство или нет. Война смотрит на Соломона иными глазами, думает: он ведь правда дорог ей, ей было хорошо с ним, она хотела, чтобы он навсегда остался с ней, чтобы они не расставались, ей с ним не только получать, но и отдавать что-то хотелось, значит, это и есть та самая любовь, что смертные воспевают и Бога с ней отождествляют? — Не получит твою душу ни один Жнец. Посмотри на меня, — Соломон и так смотрит на нее, но Война берет его лицо в ладони, чтобы не позволить отвернуться. — Вчера я пила виски со Смертью. Он угощал, ибо это была его очередь. Если я попрошу его лишь за одну душу… Думаешь, мне откажут? — Кармин нежно улыбается. Нежно и искренне, облитая кровью и облаченная в алую рясу всадница Апокалипсиса — она вдруг из страшной обращается ласковой. — До сих пор никто не знал, умеют ли Четверо любить, — говорит Война. — Теперь я знаю.