This is war

Сегодня сожгут, а завтра же заявят о необычайной святости. Дескать, ошибочка вышла. Уж извините, на всякий случай… Виновных нет, а если и погорячились, так ведь во славу истинной веры. Все нормально, все путем, живите с миром, молитесь новому мученику…

Люди — идиоты. Я убедилась в этой прописной истине, как только появилась на свет. Правда, я появилась именно благодаря людям, и, наверное, должна быть им благодарна за то, что «родили» меня, но… нет. Ни капли. Не то чтобы мне не нравилась моя жизнь, этим я вполне довольна. Но сами люди восторга у меня никогда не вызывали. Эй, мартышки безволосые, это я должна вызывать в вас агрессию, это я должна заставлять вас убивать друг друга, так какого же дьявола вы сами инициативу проявляете? Усердные какие, умилилась бы, да устала за день! Нет, ну правда. Я еще могу понять, почему Каин всадил вилы в живот братцу — самая банальная зависть, кстати, вроде бы один из смертных грехов. Я могу понять, почему Иисус Навин по камешку разобрал Иерихон своими громовыми трубами — собственно, как раз тогда я и родилась, веселое было время. Я могу понять, почему творились все войны, что произошли за эти годы, что я существую — большинство войн начались как раз потому, что неподалеку была я, и мне было скучно. Но вот этой трагикомедии я понять не могу. Ну да-да-да, божий промысел, все случайности не случайны и бла-бла-бла. Но как можно отправить на жестокую казнь обычного проповедника, которых сейчас развелось едва ли не сотни? Почему всех не распинают, а вот конкретно этого — распяли? Что он такого сделал особенного? Ну ходил по городам. Ну рассказывал сказки о том, как важно быть добрым. Ну разрушил рынок в храме — так сами виноваты, кто устраивает торговлю в церкви? Демоны и то скривились, как узнали. Но нет, парня засудили без суда и следствия. Почти без суда и следствия. Был там один… как его там, надо вспомнить. Старый уже, седой — а туда же, смертоубийства практикует. Стыдно дедушке в таком почтенном возрасте чужими жизнями разбрасываться, о своей душе пора подумать, ему же еще пару лет, и копыта отбросит, люди долго не живут, максимум лет пятьдесят, он и так лишнее уже прожил. На крест стараюсь лишний раз не смотреть. Еще и на виду установили, на вершине горы, чтобы все видели и устрашались, чтобы неповадно было, значит. Казнь такая… неприятная, голову отрубить было бы милосерднее, повесить еще можно, что они там еще изобрели? Но вот это — даже мне противно, а я, на минуточку, всадница Апокалипсиса на рыжем коне, призванная взять мир с земли. Я поклонница здоровой агрессии, когда люди убивают друг друга в честном бою, ну или не совсем честном, суть в том, что у обоих в руках оружие, и оба могут либо победить, либо проиграть, а там уже как карта ляжет. Но вот так, убить беззащитного, это уже финиш. Может, Апокалипсис близко, и скоро курьер притащит мне мой огненный меч? Вот это было бы неплохо. Все равно людишкам ничто не поможет, пора бы уже и сжечь весь их глупый мир. Какой там год от начала новой эры? Тридцать третий? А они и не знают, что новая эра началась. Живут себе потихоньку. Божьи заповеди регулярно нарушают. Хотя заповеди я сама не особо понимаю, в частности «не упоминай имя Бога твоего всуе», и главное, стоит первее в списке, чем «не убий», а «не убий» вообще чуть ли не замыкает перечень. Потрясающая логика. Ну или Моисей что-то перепутал. Тоже старенький был.

***

Я шагаю по улице, надменно оглядывая прохожих. Меня обходят сторонкой — торговцы не решаются пытаться всучить свой товар, один, который все же рискует сунуться и предложить «соломенные сандалии, отличные, сносу нет!» — заглядывает мне в глаза, бледнеет и тут же прикидывается ветошью. Умница. Хотя женщин здесь не особо уважают, считая какими-то второсортными, но я второсортной уж точно не выгляжу. Даже оделась по местной моде — как эти тряпки называются, тога? Неважно, мне идет. Волосы опять же распущенные, женщинам надо платки носить, а я тут огненной своей шевелюрой щеголяю, но пусть кто-то только попробует вякнуть, что это нехорошо — бровью шевельну и ближайший же человек воткнет вякнувшему в горло кинжал. А кинжалы тут многие носят — вот это я одобряю. Вход в резиденцию охраняют огромные стражники, на фоне которых я кажусь еще более хрупкой, чем являюсь, но проблем они для меня не предоставляют совершенно. Мне достаточно одного взгляда — я источаю ауру, что заставляет людей ненавидеть друг друга и всерьез желать чужой смерти. Я — воплощение ненависти людской, и это так легко, что даже смешно. Один стражник, попав под мое влияние первым, косится на своего собрата, и с чувством говорит ему «свинья ты, Мариус!» Мариус с нечленораздельным мычанием, смысл которого состоит в «что сказал?!» — бьет обидчика в челюсть, красиво так, мастерски, я оценила. Обидчик выплевывает два зуба и хватает Мариуса за горло. Дальше я не смотрю — спокойненько перешагиваю через дерущихся и летящей походкой следую внутрь резиденции. Красиво тут, кстати. Хорошо старый хрыч устроился. Колонны живописные, цветочки, фонтанчики, статуи разные-всякие, рабыни туда-сюда бегают красивые, и явно не только вино они своим господам подносят. Одну из рабынь перехватываю по пути и прошу принести вина. Красного. Люблю красное, цвет красивый, опять же на кровь похоже… Рабыня резко кланяется и убегает, а я продолжаю путь. Стражу у двери в покои прокуратора Иудеи ждет та же незавидная участь, что и уличную — только я уже не церемонюсь, посылая заряд ненависти посильнее. Так, что они безо всяких прелюдий катятся прочь от своего поста — один пытается задушить другого, а тот брыкается, стараясь непременно попасть сопернику между ног. Судя по визгу, у него получается. Я хмыкаю и толкаю дверь, заходя внутрь, где меня явно не ожидали увидеть — кого угодно, но не рыжую простоволосую женщину в белой тоге и с накрашенными губами. А что? Мне нравится. Зато представший моему взору дедушка не вызывает никаких положительных чувств. — Ну что, — скалюсь я, — аве тебе, Понтий Пилат, — о, надо же, имя вспомнила. Хорошо, а то как-то странно было бы являться к человеку и спрашивать, как его зовут. — Ты кто такая, нечестивица? — грозно вопрошает прокуратор Иудеи, завидев меня в своих покоях. Оно и понятно, как я уже говорила, женщины тут не в почете, особенно если не закутаны в платки. Дикое времечко, только недавно додумались дома строить да палками друг друга по головам бить, когда Бог изгнал Адама и Еву из Эдемского сада. Ну и конечно, при виде столь колоритной женщины, как я, Понтий Пилат приходит в искреннее изумление. На служанку и, тем более, рабыню я не похожа. На почтенную госпожу — увы, тоже. Для проститутки держусь слишком вызывающе, но, судя по всему, именно за проститутку Пилат меня и принимает. — Какой ты самоуверенный, дедушка, — смеюсь в ответ, сверкая глазами, карими и яркими настолько, что кажутся красноватыми. Подтверждая имидж нечестивицы, завлекающе провожу кончиком языка по нижней губе. Прокуратор бледнеет — явно я вызываю в нем далеко не целомудренные желания. Человеческие мужчины такие глупые и такие странные — если женщина красива, они будут хотеть ее, даже если она всадница Апокалипсиса. Иногда я этим пользуюсь, но не в данном случае. Геронтофилией не страдаю. Пилат может утешаться в компании статуи Афродиты, или кому они здесь молятся?.. Ах, ну да, вот почему я здесь. Религия. Люблю религию. Из-за веры всегда ведутся самые жестокие войны. Люди могут вытерпеть и простить многое, но когда вопрос затрагивает их Бога — неважно, какого — они тут же смертельно обижаются и лезут в драку, а мне только того и надо. Каждый чистосердечно верит, что только его Бог — истинный, а остальные — так, мелкая языческая шушера. При этом люди часто меняют Богов, как перчатки. Молятся то одним, то другим, мечутся между «истинными» и «ложными» верами, не в силах выбрать что-то одно. Я понимаю их смятение — а вдруг прогадают? При жизни то все нормально и хорошо, а вот после смерти, если верить христианам, гореть грешникам в Геенне огненной, и нет мучений страшнее, особенно учитывая то, что они — вечные. Ну, допустим, была я в этой вашей Геенне. Точнее, в Аду. С демонами общалась, милейшие люди… кхм, создания. Со своими закидонами, но мне они понравились больше, чем святоши-ангелы — на Небеса они меня не пустили, из-за чего я обиделась, пусть и понимала, что нечего мне делать среди райских кущ, дерущиеся ангелы — неприглядное зрелище. А все равно осадочек остался. Ну и ладно, не больно то и хотелось, все равно там скучно и до тошноты все правильно. Люди придумывают своих Богов, воспевают своих Богов, приносят жертвы своим Богам во имя Богов даже отдают жизни… не то чтобы мне было не наплевать, но в данный момент все получилось как раз с точностью наоборот. Судия же передо мной, и теперь он краснеет — пятнами, нервно осматривает мою фигуру, буквально пожирая глазами, и глазенки его блестят с таким вожделением, что я снова издаю смешок. — Тебе не светит, — предупреждаю заранее. — Я не продажная девка. Размечтался, — презрительно фыркаю, как кошка, которую погладили против шерсти. Прокуратор удивленно моргает. Такого поворота он явно не ожидал. То ли еще будет, думаю я. — А кто? — изумляется он. — Как тебя впустили? Там же стража! — Ах, стража… — небрежно оглядываюсь через плечо, делая вид, что пытаюсь рассмотреть за спиной жаждущих схватить меня блюстителей порядка. — У них нашлись дела поважнее, чем арестовывать беззащитную женщину. Кажется, они… — щурюсь, проникая разумом за дверь, нащупываю сознания двоих, что стояли на карауле. — О! — приятно удивляюсь, радостно улыбаясь. — Оба мертвы. Не повезло… Дарий задушил Гая, но Гай успел ранить его мечом в шею, и Дарий умер, но, даже умирая, не размыкал хватки на горле Гая… Я почти уважаю их за это. Умереть в битве — почетнее всего, особенно для мужчины. Неважно, что до встречи со мной Дарий и Гай и помыслить не могли о том, чтобы скрестить мечи, и считали за честь погибнуть, защищая другого. Какая ирония, вместо этого подарить друг другу смерть. — Так что я прошла сюда беспрепятственно, — снова перевожу взгляд на прокуратора. — А ты со мной так и не поздоровался, — капризно надуваю накрашенные красным губы. — Разве это вежливо, игемон? — вспоминаю его титул, которым здесь требуется именовать дедулю. — Ты высокородный, но настолько неучтивый, что вместо приветствия называешь даму нечестивой? — Здравствуйте, — растерянно говорит Пилат. Услышав от меня историю о гибели своих солдат, он просто не находит, что еще сказать в ответ. Эффект неожиданности! Всегда его любила. Напасть внезапно, без предупреждения и объявления войны — иногда это заранее решает исход схватки в твою пользу. Впрочем, какая схватка? Дедушка склеит ласты от одной моей пощечины. Я не люблю вступать в битвы сама, я наблюдатель, но пару оплеух отвесить могу без проблем. — Во-от, уже лучше, — одобрительно киваю я. — Будем знакомы, — искажаю алые губы в улыбке, думая, каким бы именем из множества уже имеющихся назваться, — Война. Пилат бледнеет так, что приобретает зеленый оттенок, и хрипло квакает: — В-в-в-война?! — Ну да. Та самая. Всадница Апокалипсиса. Видишь ли, Апокалипсис наступит, когда мне вернут меч. А его пока не вернули. Вот и жду, гуляю по миру, стало интересно, кто такой здесь живет, что мирных пророков на кресте распинает, — строго смотрю на Пилата и интересуюсь, — Дедуля, ты слышал что-то про милосердие? Или хотя бы справедливость? Я уж молчу о здравом смысле. Разбойника-психопата ты, значит, пощадил, а безобидного сказочника — на казнь? Пилат нервно озирается и визгливо кричит: — Стра-а-ажа! Убива-а-ают! Я склоняю голову набок и цокаю языком, предвкушая веселье. За дверью слышится топот ног. Не каждый день убивают прокуратора, всей резиденции интересно. Но стража больше занята дракой друг с другом, так что на крики никто не прибегает. Пилат открывает и закрывает рот явно в предынфарктном состоянии. — Да успокойся ты, — советую ему, — поживешь еще. Недолго, но поживешь. И мир ваш еще поживет, твоими же стараниями, садист чертов. Кто придумал людей к кресту прибивать? Отпиваю вино и чуть морщусь, ставя бокал обратно — и это называют самым лучшим напитком в Ершалаиме? Или прокуратор пьет не самое лучшее вино? Кто его знает, почему-то в последнее время люди воображают, что суть христианства — во всяческих ограничениях и запретах. Кто им такое сказал, понятия не имею. — Мы остановились на казнях. Игемон, ты так и не ответил на мой вопрос. Эй, игемон, ты потерял дар речи? Невежливо игнорировать женщину. Так за что ты казнил пророка? — Так это… — мямлит Пилат. — Храм он разрушил… — А нечего было храм в ярмарку превращать! — хмурюсь, протягивая руку за очередной виноградиной. — Они торговали в храме самым наглым образом. Кто бы не распсиховался? Так, ладно, еще за что? — Он подвергал сомнению… — на грани слышимости шепчет прокуратор. — власть кесаря… — Ой, большое дело, — закатываю глаза. — Ваш кесарь что, Бог? Ваш кесарь мертвых воскрешал? Больных исцелял? Слепым зрение возвращал? Воду в вино превращал? По воде ходил? Вот и я говорю, что нет. А тот пророк — воскрешал и исцелял. Хотя лично я Сына Божьего не знала, но знаю одно — отправлять за проповеди на казнь — это мерзко. И так по-человечески. Самый главный вред на Земле причиняют люди. Иногда не понимаю, зачем Бог их создал. Толку от них? Только все портят, ломают, разрушают, паразиты натуральные. Послали к ним приличного человека, пророка, доброту проповедовал, пару человек исцелил, пару человек воскресил, ну, с кем не бывает, храм разрушил — у святых тоже нервы не железные. Так они и тут отличились. А меня здесь не было, между прочим! Я за эти тридцать три года в Израиль и не заглядывала! Они и без меня иногда неплохо справляются — растут детки, венцы творения… — Вот ты, Пилат, как думаешь, куда после смерти попадешь? Пора уже думать о земле, уже не молодой! — деланно охаю, рассматривая дедушку. Тот икает, переводя на меня дергающийся глаз. Крепкий старикашка, другой бы на его месте давно ласты склеил или хотя бы в обморок грохнулся, а этот ничего, сидит, головой вертит. Ну, это поправимо, милый, у тебя все впереди, не надо печалиться. — Расслабься и получай удовольствие, не все молодые красавцы удостаиваются чести лицезреть меня, — в шутку советую. Игемон тут же воодушевляется, аж глазенки блестеть начинают. Я хищно скалюсь, покачав головой. — Э, нет, исключительно смотреть глазками, руками не трогать. Но тебе и посмотреть хватит, тебе ж сколько лет, тебе уже только смотреть и остается. Вот налюбуешься — и что там делала Клеопатра? Головы отрубала? Не-ет, это скучно. Подумаешь, голову отрубить. Чик — и нету. И не больно почти, мне так один знакомый палач говорил. На собственном опыте знал, я его в Аду встретила. Милейший человек, казнил десять тысяч пятьсот шестьдесят трех людей, а потом сам спалился на краже, ну его и — чик! — я растягиваю алые губы в усмешке. — Другой палач. Коллега по цеху, так сказать. Они пили вместе часто, ну один другому и пообещал, что если что — убьет его качественно и не больно. Кстати, вполне неплохое дружеское обещание. Я уверена, что мы с Голодом и Чумой дали бы друг другу такое же — если бы мы могли умереть. Смерть нам всем тоже друг, но… понятное дело, он вообще не подходит под слово «умереть» Пилат съеживается и сползает по кушетке вниз, но не в обморок, а чтобы казаться меньше и незаметнее. Я заливаюсь демоническим хохотом, от чего дедушке становится еще хуже. — Что же мне с тобой делать? Хм, может, подвергнуть пыткам? — оценивающе смотрю на Пилата, и щипаю его за бок. Щипок получается чувствительным — дедушка взвизгивает. Ну ой, ну извини, я вообще-то еще и не начинала… Может, и не начну. Он откинется после первого же растяжения на дыбе. Нет, во время растяжения. Да нет, он увидит дыбу — и все. Сейчас Пилат держится, но пока что он и не видит ничего для себя угрожающего, может, думает, что это сон, или что у него глюки, а увидит дыбу, представит перспективу — и все, до свидания. Можно сжечь, но… что толку смотреть на то, как на огне прыгает труп? Разве что… разве что после его подлатать. О-о, если есть, то он сможет мучиться о-о-очень долго! Придумав это, от радости я даже хлопаю в ладоши. Как же здорово выйдет! Помучился-помучился, подлечился — и обратно, и так по кругу! А потому что нечего приличных людей на кресты вешать.