This is war

здесь по праздникам ходят смотреть, как в агонии бьется человек, как пирует свирепая смерть в желтом круге арены.

Все дороги ведут в Рим — город, стоящий на семи холмах, окруженный легендами, озаренный золотым блеском монет, греющийся под покровительством собственных богов, которым молятся и приносят жертвы (интересно, что думает об этом Тот, кто на самом деле всех создал и непостижимым замыслом вел людей к концу? ах да, это ведь непостижимо), город олив, виноградников и сытой ленивой праздной текучки времени. Веселый город — но в то же время ужасно скучный город. Богатый город, благополучный город, мирный город — скучный город. Здесь много богато одетых людей, золото в их карманах звенит — Войне такой довольно-радостный звон не нравится, ей больше нравится другой. Впрочем, и другой звон здесь раздается, и это Войне уже очень даже по душе, а то, что предприимчивые люди решили торговать не только вещами и животными, но и друг другом, забавляет ее и вызывает нечто вроде гордости. И любопытства — что еще придумают? Они рано радуются, веря в то, что не будет конца их пирам и празднику набитых животов. Скоро наступит праздник иных животов — вспоротых, и на чистые мостовые польется кровь, а вороны Голода смогут насытиться падалью (если они вообще что-то едят, конечно же, при таком-то хозяине). Гладиаторы на арене дерутся отчаянно и сражению отдаются полностью, иначе им нельзя, или ты — или тебя, в том и прелесть. Война любуется ими, некоторым даже помогает, ощущая в них желание не только выжить, но и убить оппонента. Добавить человеку чуть больше ненависти — и силы не нужно, на одной ярости справится. Гладиаторы — ребята неплохие, а вот патриции, или как они там себя называют, Войну раздражают. Хитрые, жадные, отъевшие животы, сами ни разу клинка не держали, а других посылают драться и умирать — Войне плевать на мораль, но профессиональная гордость царапает. Легко сидеть в уютной комнате, жевать сыр, пить вино и решать, кого отправить на арену, а сами против любого раба полминуты бы не продержались, даже если вооружить раба ивовым прутиком. И без прутика, только руками — ничего сложного. А еще здесь есть львы, а львов Война любит, как и всех животных. Только лошади вызывают у нее отторжение, а прочих, особенно хищников, она готова гладить и кормить с рук, делать своими питомцами (только долго питомцы Войны с ней не жили, не погибали — убегали). Женщин в этом городе не воспринимают равными, но бедных, а тех, кто выше статусом — их уважают. Война выбирает имя Росса (красный, ибо зачем изменять традициям и что может быть лучше красного?), зовет себя весталкой, жрицей быть ей весело, но еще лучше, что никто не решается возникать насчет ее пола; это ее не задевает, но иногда утомляет. Весталка в дорогом пурпуре — зачем носить белые одежды, пусть и с узором, когда можно позволить себе ее любимый цвет? Следом за ней идут двое — оказалось, что нужно сопровождение, вот Росса себе и выбрала на рынке. Они молчат, иногда только спрашивая у госпожи, чего бы она хотела, вышколенные и сообразительные. Один Войне нравится больше — уже дважды интересовался, не желает ли она вишен. — Виноград, — распоряжается она, кивнув другому. — Красный, — пусть тоже выучит, что она любит, зря покупала, что ли? Люди расступаются при ее виде, интуитивно ощущая от весталки непонятную им опасность. Наверняка объясняют себе это тем, что жрицы богов знают больше, чем простые смертные, и потому стоит их опасаться — мало ли что им известно, мало ли что им в голову придет. Фальшивая весталка думает, что не зря. В ее голову часто приходят спонтанные решения, хотя и не жрица. Толстый патриций наступает на ногу другому, еще толще, тот осыпает его ругательствами, первый сопит, глаза наливаются кровью, в ответ разражается бранью — почему только гладиаторы могут веселить народ, пусть и эти толстяки своеобразные бои устроят. Они непременно вцепились бы друг другу в горло, но Россу отвлекает знакомый голос, и только это позволяет патрициям решить все более бескровно, только раскричаться и нажить заодно врагов в лице друг друга. — Здравствуй, — ее волосы не скрывает капюшон, если и принято скрывать, Войну это не волнует. — Этот город и тебя привлек? Популярное местечко, — наверное, ненадолго, но опять же, какая разница, все постройки смертных недолговечны, будь то шалаш в лесу или отдельная цивилизация. — Эй, — имена своих покупок она тоже не помнит, потому что и они временные. — Как тебя там? Места нам найди, быстро. Ворон Голода привлекает ее внимание, но руку Росса к птице не тянет — к любому другому животному потянулась бы спокойно, но только не к его питомцам. Однажды уже рискнула попробовать погладить его коня, и тот оскалил зубы, чуть не укусив рыжую — голодный вороной не разбирал, кого кусать, и простая трава бы его не устроила. С тех пор Война боялась лошадей, ибо вместе с испугом от неожиданности еще и удивилась тому, что животное захочет причинить ей вред — ни одно животное не стало бы так на нее реагировать. Даже собственная кобылка стала казаться опасной, не говоря уж о чужих. — Здесь я Росса, — Война вновь обращается к Голоду. — Весталка. Красиво звучит? Весталки могут влиять на принятие государственных решений, у них есть власть, деньги, естественно, тоже, — она словно невзначай поправляет пурпурную тогу. — Хочешь сделать ставку на победителя? Вон тот выглядит получше, — у гладиатора, на которого указала Война, горы мышц нет, зато он быстрый и явно ловкий. — Но на самом деле я бы отдала победу львам. Они голодные, — Росса смеется, прекрасно понимая, как это звучит. Львы яростно ревут, желая мяса, желая насытиться, чтобы насытиться — им нужно убить. Глаза Войны сияют пламенем восторга, она не сводит взгляда с арены, любуясь зрелищем, и тот, на кого Росса указала Голоду — имеет все шансы сегодня выиграть. — Он быстрый, — поясняет Война. — Ловкий. Подвижный. Вдобавок хорошо тренирован и не заражен идиотским благородством, которое мешает бить в спину. Если выиграет, может перейти из гладиаторов в рабы к одной из этих, — она кивает на знатных женщин. — Только он не этого хочет. Он добровольно стал гладиатором. Вдобавок — рудиарий. Ему нужна не свобода. Ему нужны не деньги и не гетеры. Ему нужен… бой. Вот почему он выиграет это сражение — пока я в Риме, он не проиграет. От меня он получает больше, чем от богини, которой воскуривает фимиамы. От меня он получает… ярость. То, что движет им. Смотри, какой красавец! — однако последнее воодушевленное восклицание относится не к гладиатору, а к вышедшему на арену льву. Царь зверей ступает поистине величественно, словно на его голове устроена корона, но глаза горят огнем животной ненависти — он голоден, и он хочет крови. Лев привлекает ее взгляд больше, чем рудиарий — рудиарий хорош собой, но не так, чтобы смотреть на него, когда рядом есть прекрасное животное. Росса любит мужчин, но этого гладиатора покупать бы не стала — не совсем ее тип, так что на льва смотреть ей интереснее. Их золотые шкуры и гривы, их острые когти и клыки, их яростный рев и горящие глаза — все это то чудесное и первобытное, что нравится Войне больше всего. У рудиария этого нет, он человек, он, как и все люди, заражен идиотским милосердием, что проявляется иногда в самые неожиданные моменты. Люди не раз удивляли Войну — то отъявленные негодяи пытались защитить детей во время атаки на город, то миловидные невинные снаружи девы вонзали кинжалы в чужие спины. Люди еще не раз ее удивят, если Апокалипсис не настанет вскорости, но приближения конца света пока ничего не обещает. Росса задумчиво прижимает пальчик к губам — если придется выбирать, то кому она подарит ярости больше — льву или рудиарию? Выбор очевиден — в пользу того, кому не нужно много добавочной ярости. Голод предлагает сыграть. Война соглашается, еще не слыша условий, а зря — потому что Голод ставит на льва. Значит, ей достается рудиарий. Проиграть Война не хочет ни за что, выиграть — жалко, наверное. Но жалость не то чувство, которое должно быть ей присуще, поэтому вызов принят, монета, подброшенная Войной, вертится в воздухе, сверкая на солнце золотыми гранями. И как Голод наполняет льва жаждой насытиться, Война передает гладиатору заряд ненависти, вливает в его сознание память о том, почему он решил добровольно сражаться насмерть на арене, вонзает в его сердце, подобно мечу, зависть к толстым сытым патрициям, наблюдающим за боями на смерть, вживляет в кровь желание убивать, не только ради выживания, не только ради удовольствия, но просто ради убийства, ради того, чтобы чужая кровь обагрила клинок и руки, ради мертвых тел у ног, ради триумфа победителя, пьянящего лучше вина. Гладиатор уворачивается от прыжка льва, чудом уходя от когтей, что только по плечу его мазнули, царапины кровавые оставив. Красный — лучший цвет, рудиарию он идет. Война отвечает Голоду таким же ядовито-сладким взглядом, насмешливо растягивая алые губы в улыбке. — Мой ход. Все честно. Уговор был только, что она — за гладиатора. И она будет за гладиатора, а не за льва, но можно иначе, можно не совсем так, как ожидают все, кто пришел на бои — совсем не так. Они решили развлечься в очередной раз, устроить себе волнующее зрелище вместе с выпивкой и поеданием винограда (хлеба и зрелищ), они веселятся, видя кровь и смерть — что ж, они увидят кровь и смерть. Возможно, это станет последним, что они увидят. Лучшее в их скучной благополучной мирной жизни. Аве, Война. Идущие на смерть приветствуют ее, а не сенаторов или императоров. Аве, Война. Аве. Монета все еще вертится в воздухе возле ее лица. Те, кто замечает — тут же забывают об этом, мало ли, что привидится, а может, весталка подбрасывает монетку раз за разом, развлекаясь. Война не трогает льва, не добавляет ему агрессии, Голод и без того начинил зверя самой лучшей агрессией, но стреляет глазами в сторону рудиария, и тот не атакует льва, но бросает копье в сторону арены. Без промаха. Копье сражает сенатора, того, в чью честь сегодня бои. Насмерть, конечно — Война смеется, обнажая острые зубы. — Ах ты!.. — все поражены выходкой рудиария, стража бросается на него, он перехватывает меч удобнее, настроенный драться до последней капли крови — все равно, чьей. Война пока не касается других гладиаторов, но они и без нее с радостью бросаются на стражей, вдохновившись примером товарища. И гладиаторы дерутся лучше. Патриции визжат, как резаные поросята, некоторые женщины предусмотрительно падают в обморок, а Война приподнимается, наблюдая за происходящим горящими львиными глазами. Такого они точно не видели.