This is war

рука ласкает шпаги разукрашенный эфес, никто не знает, где гоняет нас проклятый бес

Убивать друг друга люди могут везде. На суше и на море, и под землей, возможно, однажды научатся и в воздухе, суть одна. Ненависть — все убийства рождаются от ненависти. Зависть порождает ненависть, обида порождает ненависть, любовь и та иногда порождает ненависть. И это так просто — убивать, что единожды попробовав, уже трудно остановиться. Как наркотик, как дорогой алкоголь, как самый ароматный дым курительниц. Алая кровь пачкает ладони и одежду, льется фонтаном на землю или на пол, кровь у всех одна, кровь у всех одинакова, неважно, христианин ли ты или же мусульманин, неважно, в какого Бога веришь, кого из Богов считаешь истинным. Кровь есть кровь, а смерть — есть смерть. И как же смешно, что сначала религия учит всех смирению и прощению, а после во славу веры люди проливают реки крови тех, кто всего лишь молится не их Богу. Впрочем, какая разница. Люди могут верить, во что угодно. В Бога, в Дьявола, в магию, в судьбу, в себя… Конец у всех тоже один, как и начало. Смешные глупые люди, к которым все же она слишком сильно привязалась за шестнадцать столетий. Откуда она появилась среди пиратов, так никто и не понял. Просто однажды уверенной походкой поднялась на судно и негромко, но твердо назвала себя их капитаном. Двое попробовали возражать — высокие и мускулистые головорезы, но вместо того, чтобы напасть на девушку, вонзили мечи друг другу в сердце. Остальные пораженно поперхнулись, а неизвестная рыжая в красных одеждах ласково улыбнулась и сказала, что каждый, кто попытается навредить ей, повторит судьбу двух мертвецов. Она — их капитан. Рыжая Кармин. Возражений больше не поступило. Ее корабль не называли грозой морей, не боялись звучания ее имени, не дрожали, завидя на горизонте ее паруса — алые, как кровь. Ее корабль — Красная Акула — вообще не был известным на морских просторах, так как Кармин преследовала другие цели. Не обогащение, не убийство, ей был важен сам процесс. Красная Акула появлялась всегда в эпицентре боя, каждый раз — как будто у капитана было сверхъестественное чутье на сражения. Так шепталась между собой ее команда, считая Кармин ведьмой, но как же они ошибались! Кармин ни разу ничего не предвидела. Она была причиной, а не следствием. Одно ее присутствие, ее желание, ее энергетика — и пушки стреляли громовыми раскатами, клинки свистели в воздухе, распевая песню смерти, люди падали под чужими ударами, зажимая рваные раны, но даже раненые стремились встать и драться снова. Их останавливала лишь смерть, и вела их не жажда наживы — а жажда крови. Жажда убийства. Роняли клинок — хватали доски, дрались кулаками, цеплялись в глотки зубами, как дикие звери. Забывали, кто из них свой, а кто — чужой. Там, где была Кармин, не было друзей. Были только лютые непримиримые враги — если она того хотела. Потому что она не Кармин. Это не ее имя. Ее имя совсем другое, более известное и звучное. Война.

***

Рыжие волосы развевает ветер. Кармин — как яркий огонек костра посреди тьмы, на капитанском мостике, сжимает в ладони эфес шпаги, ласково гладит железную фигурную рукоять кончиками пальцев. Красная Акула несется вперед, рассекая волны — иногда Рыжая Кармин не только наблюдатель со стороны, но и непосредственный участник событий. Богатство или смерть — люди такие смешные, когда ставят на чаши весов что-то рядом со смертью. Всерьез или в шутку — все равно смешно. Богатство, свободу, победу… Иногда люди готовы умереть ради любви, иногда — ради родины, иногда — ради веры. Последнее смешит Рыжую больше всего. Интересно, что думает Бог по этому поводу? Что бы он сказал тем, кто умер во имя его? А может, он говорит им, что они — идиоты? Бог ведь никому не докладывается. — Капитан? — боцман вопросительно смотрит на нее, готовый выполнять любой приказ и заранее догадываясь, каким он будет. На берегу маленького острова горит огонь. — Отдать швартовы, — отрывисто приказывает Война. — К оружию, — она могла бы и не говорить это вслух. Кармин в своей стихии — это то, что она так любит и то, чем она живет. То, ради чего она живет, без преувеличений и красивых слов. Люди утверждают, что смысл их жизни в битвах, но они и не подозревают, что на самом деле значит быть олицетворением войны, ненависти и злобы. Кармин в своей стихии — выхватывает шпагу, легко уворачивается от чужих ударов, как будто не сражается, а танцует. Пронзает сердце одному, с разворота разрезает кинжалом горло другому и застывает, оглядываясь вокруг — она убьет тут всех, если захочет, но какой в том смысл? Пусть они сами убивают друг друга. Для Войны это — представление, как в театре. Смерти есть где собрать свою кровавую жатву; Кармин почти слышит металлический звон лезвия его косы. Может, если присмотрится внимательнее, то сумеет разглядеть фигуру в черном плаще и голубыми огнями пустых глазниц под капюшоном — но Рыжая занята другим. Ей не до Смерти, ей не до мертвецов. Мертвецы не сражаются, а проигравшие Войну не интересуют — равно как и выигравшие. Вдруг рыжая замечает, что не одна она здесь стоит спокойно, и усмехается краем рта. Этот мужчина даже руки на груди сложил. Думает, что его не тронут? Или что успеет парировать любой удар? Люди — все забавные, но среди них есть те, кто выделяется больше остальных. Кармин стряхивает кровь с лезвия шпаги и шагает вперед, появляясь перед мужчиной. — Весело? Нравится? — Война окидывает взглядом отчаянно дерущихся людей и заливается громким хохотом. Пламя и кровь — вот что сегодня настигло этот остров. Пламя и кровь — потрясающее сочетание красного. Мужчины на войнах реагировали при виде Рыжей по-разному. Кто-то позволял себе наглость насмехаться — чтобы тут же упасть замертво от удара стоящего рядом (Война не марала свои руки о таких ничтожеств и уничтожала их руками чужими), кто-то беспокоился и приказывал или просил ее уйти, мол, женщинам здесь не место, прибьют ненароком, убегай поскорее. Таким Кармин смеялась в лицо и срывалась с места, но не чтобы скрыться от опасности, а чтобы пуститься в бой. Кто-то пытался напасть на нее — упокой, Господи, души тех смертников. Но этот человек не смеется, не прогоняет ее и не нападает. Говорит с ней, как с равной — и поступает очень правильно. В этом веке женщин за людей считают редко; совершают подвиги во имя прекрасных дам, но на свете есть не только знатные дворянки, принцессы, королевы и какие там еще люди выдумывают титулы. Есть служанки, есть простые горожанки, есть крестьянки, и их за людей не принимают, впрочем, не только мужчины, но и более высокие по статусу женщины. Кармин не служанка и не принцесса — у нее в руках меч, чье острое лезвие обагрено алой кровью, ее огненно-рыжие волосы развевает ветер, как и края темно-бордового плаща, она с веселой и лукавой улыбкой смотрит на незнакомца и хмыкает: — Капитан, да? — нетрудно догадаться по его выправке, манере поведения и одежде. Красивое лицо искажает хищный оскал. В зрачках отражаются вспышки пламени. Люди уже не понимают, кто здесь враг, а кто союзник, забывают о том, ради чего ведется бой, у них теперь только одна цель — убивать. Убивать как можно больше других людей, неважно, кого, лишь бы звенела пьяная от крови сталь и в ночном небе разносились пронзительно-птичьи крики умирающих. Это самая лучшая на свете музыка для Войны. Ну и Монтеверди не так уж плох. Рыжей не нужно повышать голос. Она резко и одновременно плавно разворачивается к высящемуся впереди замку и поднимает меч вверх. Лезвие кажется охваченным пламенем, и с губ Кармин срывается негромкий приказ: — Вперед, — и сама срывается с места огненной вспышкой. Она — рыжий огонь, такой же, как то пламя, что пляшет на телах убитых, обращая их в пепел, чтобы те смешались с землей. Прах к праху. Ее люди верны так, как могут быть верны лишь фанатики. Умереть за Бога, умереть за веру, неважно, что плоть их будут рвать на части львиные клыки или колесовать, или растягивать их тела на дыбах — люди изобрели много интересных приспособлений для того, чтобы причинять боль без убийства; Война такое не одобряет. Она любит насилие лишь когда это бой. Когда у людей в руках оружие или же они сражаются врукопашную, но все в относительно равных условиях. Когда истязают беззащитных — это… противно. Скучно, недостойно, глупо и неправильно. Но люди развиваются, и им становится мало насилия на обычных войнах. Но ее команда с радостью пойдет даже на дыбу; у них — свое божество. Они служат Войне, они родились в ней и умрут в ней. Они знают только ее человеческое имя, но это ничего не меняет. Верность — та черта людей, которая нравится Кармин, но и верность бывает разная. Очень легко спутать верность с фанатичностью, а второе рыжей как раз противно. Быть преданным богу — и убивать; разве это не иронично для тех, кто прочел на скрижалях «не убий» и собственной рукой вывел в книге «Бог есть любовь»? И все же есть верность, которую Кармин не просто одобряет — уважает, и это верность мечу. Уверенность в своих силах, как бойца, как командира, как завоевателя или защитника — отражая удар, думай «я не дам себя ранить», нападая, думай — «я убью». Люди такого склада — люди войны. Ее люди. — Готовиться к войне стоит заранее, — одобряет рыжая действия хозяев замка, приготовившихся к обороне. — Хочешь мира — готовься к войне. Но у них нет шансов. Какие могут быть шансы, если сама Война стоит на пороге? Живая Война, у которой есть имя (несколько на выбор), красивое женское лицо и певучий голос? — Ты хочешь войти не через главные ворота? — для человека это разумно. Разумно для того, кого можно убить. — Что ж, как говорится, — она поднимает меч, рассматривая блики пламени, что отражаются на клинке. — …всему свое время. Время рождаться и время умирать, время насаждать, и время вырывать посаженное, время любить и время ненавидеть… Время миру, и время — войне. Как тебя зовут? — ее глаза насмешливо сверкают. Неожиданные вопросы Кармин всегда нравились. — Соломон. Забавное имя. Случайно не в честь царя? Сын Давида, который победил Голиафа. Только Давид победил Голиафа, а Соломон — собственных братьев. Правда, они сами виноваты, что нацелились на трон, но формально трон принадлежал старшим… Но вообще царь Соломон был ничего. Он подарил мне немало побрякушек. Царице Савской досталось больше, но она сама напрашивалась, а мне его цацки были даром не нужны, но почему бы не взять, раз дают? Война не стеснялась являться в гости к царям, и к Давиду она приходила… собственно, не приди Кармин к Давиду, не пришли бы и филистимляне. То, что о ней может подумать Соломон Кейн, Войну не волнует — испугается он, сочтя ее демоном или же посмеется, приняв за безумную, ей все равно. Просто если посмеется — то вряд ли выживет; Кармин была достаточно обидчивой. Подойдя к краю обрыва, она смотрит вниз. Огонь освещает девичью фигурку снизу так, что она кажется красной — не просто красной, а кроваво-алой. — Я не просто капитан корабля, я не просто умею держать оружие. Я — Багряна, Руфь, Акаи, Кармин, у меня много имен, но истинное — одно. Я — Война, я всадница Апокалипсиса на рыжем коне, и однажды я возьму мир с земли. Вы — все вы — рождены, чтобы жить и умереть во мне. Лови! — рыжая шагает с края колодца вниз, легкой огненной вспышкой летя к земле в руки мужчины. Война увидела в Соломоне что-то, что ей подсказывало — он не разочарует. Он смертный человек, но не только, он может стать большим, и это ведомо только рыжей всаднице — Война умела различать своих. Она знала, что люди рождены в ней, живут в ней и умрут в ней, но также некоторые люди были рождены для нее, и в число таких людей входил Соломон Кейн. У смертных есть понятие «печать Каина», которую якобы Бог оставил на лбу первого убийцы, хотя Войне казалось, что это выдумка людей, как и пословица «бог шельму метит», и обычно это считают плохим — но Война видела в глазах Соломона блеск той самой печати — он был ее человеком, вне сомнения. Воином, убийцей, берущим то, что ему хочется — идеально. Рыжая чувствует, что ее присутствие пьянит — она и так знает, что ее аура вызывает у людей агрессию, ненависть и жажду убийства, но не всегда. Есть особые люди, которых Война не делает убийцами — потому что они и без нее убийцы, принявшие эту свою сторону, не отрицающие того, что люди — хищники, что если они едят мясо животных, то имеют право и убивать друг друга, не терзаясь после муками совести. Волки не мучаются после убийства овец. Львы дружили с ягнятами только в Эдеме. Принявшие то, что отнимать чужие жизни — нормально, неважно, что на скрижалях начертано «не убий» — поклоняются не Богу и не Дьяволу. Они поклоняются Войне — даже если сами того не знают. Бог проявил свою волю, сказав в заповеди, что убийство — смертный грех, однако тот же Бог создал ее — Войну. Создал, чтобы люди умирали не только своей смертью. Так что же из этого правда — запрет убивать и обещание гореть в Аду за эту провинность или существование всадницы Апокалипсиса на рыжем коне? Война никогда не любила лошадей — по иронии судьбы, рыжая всадница их даже немного побаивалась. Она усмехается, позволяя мужчине притянуть ее к себе. — Неплохая идея — завоевать мир. Но мир тебе не нужен, потому что однажды он падет, потому что однажды я заберу мир с земли, потому что рано или поздно наступит конец, а пока… — Война жадно отвечает на поцелуй, сама притягивает к себе Соломона, зарывшись пальцами в его волосы. — Я дам тебе битвы, пожары и победы, я дам тебе танцы на кромке ножа и пиры во время чумы, я дам тебе трон любого государства, я дам тебе Небо и Преисподнюю — ты знаешь, кто я. Очередной поцелуй, и рыжая выдыхает в губы Соломона: — Но можешь звать меня просто Кармин.

***

Ее команда молча повинуется — они не рабы ее, Война не подавляла волю своих матросов, просто однажды все они поняли, что эта женщина не та, с кем можно спорить даже по мелочам, и что с ней их несомненно ждет успех. Ведьма она или сам дьявол — ее людям было все равно, главное, что она вела их к золоту и триумфу, пусть выживали не все, но они и не рассчитывали выжить. Они хотели боя, потому и шли за Кармин. Команда Соломона теперь тоже ее команда — хотят того или нет, а становятся ее людьми вместе со своим капитаном. И никто не смеет говорить что-то о капитане-женщине — стоит взглянуть на нее, и слова застревают в глотке. — Уютно, — Война входит в каюту, осматриваясь вокруг. Ей нравится и роскошь, и аскетизм, она обожала Древний Рим за их сладкие вина и удобные кушетки, где лежала, поедая виноград, она не была против и узких скамеек с солониной на севере, хотя гедонизм в Кармин процветал пышным цветом. Белье на кровати становится красным шелком. Война улыбается, прижимаясь к Соломону крепче. — Всегда желай большего, и тогда получишь, — отвечает она. — Не бывает того, что «слишком» — для такого, как ты… нет, таких, как мы. Наследуй ту землю, которой суждено пасть от моего огня и меча, будь со мной, докажи, что ты не служишь никаким богам, помимо тех, кто несет войну. Докажи… — Кармин обдает шею мужчины горячим дыханием. — Дай и мне того, чего я хочу. Чего мы оба хотим, — она опускается на алый шелк. Кармин — преисподняя, и преисподняя в ней пылает пожаром. Так было с самого начала мира: мужчина и женщина, первые люди, созданные Богом, чтобы жить в Эдеме, не зная боли, смерти и горя, но познавая друг друга среди райских кущей, не видя никакого стыда, не смущаясь, ибо неведомо им было смущение, пока не вкусили они запретный плод. Так было задумано, и так продолжалось веками, пока род человеческий плодился да размножался, заселяя землю, и сам Бог повелел людям размножаться, а они писали в своих священных книгах — «Бог есть любовь». «Я хочу тебя» Любовь — не для Всадников, которые принесут на землю смерть огнем и мечом, для таких созданий лишь страсть, похоть, жажда обладать и алое безумие, пеленой застилающее глаза и сознание. Для таких не бывает ничего светлого; созданные нейтральными, великими уравнителями, они все же больше бедствий приносят, а значит, нет для них светлой любви, нежности и прочего, чем люди друг друга способны одарить. Нет для них заботы, нет ласки, не понимают они простого человеческого обращения, и все же — Война тает, плавится горячим свечным воском, поцелуи ее — не укусы, прикосновения могут быть и нежными, у губ ее вкус вишен, сладких, будто медом налитых, и не чудовище, которому суждено мечом забрать мир с земли, льнет к Соломону на алых простынях, а девушка, ничем от человека не отличающаяся. Ей нравилось играть в людей; так нравилось, что игра могла перерасти в нечто большее. Маска, приросшая к лицу и ставшая лицом. Волны покачивают корабль в такт движениям, паруса наполняет ветер, сегодня море будет благосклонно, не прислав ни шторма, ни губительного штиля. Войне сопутствует удача: всем им сопутствует удача, иначе не были бы теми, кем являются. Она не Бог, но она чувствует себя Богом — когда ее клинок разит без промаха, когда стены города каменной крошкой падают к ее ногам, когда все тело охватывает огонь экстаза, срывая с губ стоны, а не воинственные кличи. Если бы это не было частью высшего замысла — ее не создали бы женщиной, но все произошло именно так. Мир может подойти к своему концу через год или прямо завтра; впервые Война не думает об Апокалипсисе так долго. Ей слишком хорошо, чтобы думать о великой битве, что закончит мир, где ей так хорошо, где она женщина, где ее корабль бороздит воды океана по направлению к алеющему закатом горизонту. Где она… счастлива? После Войну ужаснет то, насколько она была человечной. После она будет вести корабль между рифов, вцепившись в штурвал до побелевших костяшек и рискуя разбить судно, но не разбивая, и никто из команды не осмелится подойти к капитану. После она будет задаваться сотней вопросов: почему? что такого в Соломоне? что он будит в ней? После она заберется на мачту, лихо летая на веревочных тросах, уставится в небо, желая задать безмолвный вопрос, но не задаст его. После. Сейчас остается только одно: алые простыни, алое пламя камина, алая страсть. — Я пойду с тобой, если хочешь — можно и в преисподнюю. Ибо побеждающий наследует все… и буду ему Богом.