Русалочий вальс

Немного запоздавшее: С Днем Рождения, мое славное солнышко! Как рождается чудо природы? Как появляется в этом мире волшебное существо, которое одновременно и манит, и пугает людей? Как оно растет, как обретает силы, как познает себя и окружающий мир? Как оно живет, чем оно живет? О чем оно думает, чему радуется, о чем грустит? Кого оно любит, как оно любит?.. Никто из людей почему-то не задается этим вопросом. Никто не пытается найти ответы, заведомо отказывая отличному от них существу в разуме, чувствах, истории жизни, опошляя и очерняя его, чтобы раз и навсегда отказать этому существу в признании, зачеркнуть все его превосходства и подвергнуть сомнению его право на жизнь… Люди хотят прикоснуться к чуду, но им мешает страх. Страх заставляет их проявлять враждебность и агрессию, и тогда весь мир, словно огромное зеркало, начинает отражать их злобу и отчаяние, превращаясь в зловещее, полное ловушек место. Это не злобные твари, владеющие магией, стремятся уничтожить беззащитного человека – это сам человек, полный зависти и ненависти к «чужакам», заставляет мир вокруг него бурлить. Магия, пронизывая каждую частичку этого мира, чувствительна и отзывается на все. Существа, в которых магия циркулирует вместе с током крови, током жизни, тоже чувствительны: они реагируют на то, что будоражит мир. Именно поэтому, а не по злому умыслу, духи ветра, смеясь, расправляют колючие северные плащи и в бешеной пляске проносятся в воздухе, и острые полы их плащей задевают крепкие паруса и рвут их, словно гнилое полотно, а их шаловливые руки в одночасье отращивают когти и словно плетьми хлещут по лицам перепуганных отражением собственных пороков людей, в панике бегающих по палубе. Именно поэтому, а не из-за исконной кровожадности, прекрасные как морской рассвет русалки, своими дивными песнями способные излечить любую рану, и телесную, и душевную, вдруг впадают в неистовую ярость и, поднимаясь из спокойных и холодных морских глубин на самую поверхность растревоженного ветром моря, стремительно взмывают на гребнях высоких, как скальные утесы, волн, протягивают сбитым с толку, напуганным морякам свои тонкие, бледные руки и зовут их, зовут их всех по именам, перекрывая своими «голосами» и шум ветра, и рокот волн, зовут на разные лады – то низко, то высоко, то томно, то нетерпеливо, то весело, то с грустью… И именно поэтому, а не из бездушного желания загубить как можно больше невинных жизней, русалки с нечеловеческой силой сжимают шагнувших за борт моряков, зачарованных их голосами, в своих холодных объятиях, прижимают их, отрезвленных холодом, к полным, изящным грудям и с сумасшедшим, демонским хохотом ныряют под очередной водный вал: мгновение, и ни русалки, ни человека уже не видно – лишь расходится по вздымающейся, готовой подняться новым валом воде горькая морская пена. А что же русалка? Русалка, уже не тая ярости, тянет тщетно бьющегося в ее объятиях человека на дно, и смеется, когда её подруги облепляют человека со всех сторон и тоже тянут вниз, и те подхватывают её смех и выбивают из человека последний воздух, но бедолага не может умереть, потому что русалки, распаленные отчаянными попытками сопротивления, начинают петь, и их песня не позволяет сердцу человека остановиться, а разуму угаснуть, и он переживает «смерть» снова и снова, расширенными от жгущей и распирающей грудь изнутри боли глазами глядя, как приближается с каждой минутой, каждым движением сильных русалочьих хвостов, каждым звуком пугающей своей гармоничностью песни темная, лениво развалившаяся под толщей воды бездна, внутри которой ему почему-то видятся яркие, невозможно красивые огни… Рая?.. Песня обрывается на полузвуке, и измученное безумной болью сердце человека с облегчением прерывает свой бег. Эхо от его последнего удара ещё разносится по уже мертвому телу, когда русалки, вмиг утратив всю свою привлекательность, с диким шипением набрасываются на ещё свежее тело, разрывая его в клочья, с огромной скоростью поглощая оторванные от костей куски мяса, а затем, будто осознав, что только что натворили, резко рассыпаются в стороны и уносятся наверх – туда, где, рассекая холодные, темные воды гальюном с грубо вырезанной рострой, уходит под воду корабль. Изуродованное тело ещё какое-то время терзают рыбы, местами обгладывая его до костей, но оно медленно, но верно опускается все ниже и ниже и, коснувшись морского дна, вдруг проходит сквозь, казалось бы, монолитный слой, словно рассекающий масло нож – туда, к сияющим огням. Что там? Откуда это скопление огней? Почему дно морское – не дно вообще? Ответы на эти вопросы известны лишь русалкам – как и существование такого «двойного дна», впрочем, тоже. Кроме русалок никто из живущих не знает о таинственных огнях – морская пучина надежно хранит свои тайны. Точнее, одну-единственную тайну – тайну живой воды. Каждый маг, черпающий силы от воды, считающий воду своей стихией, знает, что вода – это не просто жизнь, это живое существо, которое, к сожалению, очень просто убить. Мертвая вода для мага почти бесполезна – чтобы её использовать, необходимо тратить собственные ресурсы силы, истощать свой организм, отдавать жизнь. Живая вода, напротив, дает дополнительные силы, питает мага, лечит его раны, дает драгоценные жизненные силы и даже ничего не просит взамен, если она проистекает из естественного источника, будь то узенькая ниточка ручейка, простор реки, гладь озера, морская пучина или огромный океан. Каждый маг воды стремится к живой, естественной воде, чувствуя её мощь, понимая её ценность, но едва ли зная даже половину тех секретов, что она хранит. Русалки знают все секреты воды, и одним из таких секретов и воспользовался Иэль, чтобы исчезнуть: от воды рожденный в воду вернется. И не просто в воду, а в давно потерянное, древнее царство, множество веков назад ушедшее под воду вместе с его магически одаренными жителями, остроухие изображения которых до сих пор можно разглядеть на каменных барельефах, покрывающих частично разрушенные древние стены. От воды рожденный в воду вернется – и снова покинет её, если есть такая необходимость, предварительно выбрав место назначения…потому что потомкам остроухих магов достались от предков не только чешуйчатые хвосты и земная ипостась, но и знания. Иэль улыбнулся, мысленно взывая к водной пучине. Вода есть везде – в земле, в воздухе, в растениях, в животных, в людях… И вода – его союзник. Вместе они без труда найдут Дитриха. …Я спешился и подошел к источнику. Как бы мне ни хотелось мчаться за Иэлем, продолжать нестись в город сейчас было невозможно: я просто загоню Грако. Коню нужен отдых, вода и немного сочной травы, которой тут, к счастью, в избытке. Я ещё во время прошлого своего путешествия в Шатени приметил это местечко: по местным слухам, сей неприметный источничек на склоне небольшого, но крутого холма приносит счастье, если из него испить. Наверное, источник пользовался популярностью: местные устроили тут небольшую площадку и сложили что-то вроде колодца с двумя скошенными деревянными лотками – по одному, узкому, длинному и глубокому, вбитому в землю лотку вода стекала в «колодец», а по другому, широкому и не особенно тщательно выдолбленному, излишек воды вытекал из «колодца» и шустрым ручейком тек вниз по склону, куда-то в луга. Рядом с «колодцем» был «журавль» с прикрепленным к нему большим ведром – для жаждущих набрать воды впрок, вестимо. Я набрал полное ведро воды и подозвал Грако: - Ну, что, брат, вздрогнем? Мне без Иэля счастливым уже не быть, так, может, ты свое счастье найдешь… Кобылицу какую-нибудь белоснежную встретишь, жеребенка тебе родит… Уставший конь в намеках не нуждался, в моих разглагольствованиях тоже – питье пришлось ему по вкусу. Вкус у моего коня хороший, так что и я без сомнений припал губами к живительной влаге – прямо так, из «колодца», не набирая воду в ладони. Вода была холодной, но…вкусной, пожалуй. Да, так можно и в счастье поверить… Поцелуй стал для меня полной неожиданностью: вот стою я, наклонившись над «колодцем», и спокойно пью, а уже через секунду моих губ мягко касаются чужие – робко так, аккуратно… Я от неожиданности выпрямился, но губы никуда не делись – их обладатель потянулся за мной, и в следующее мгновение шею обвили мокрые, тонкие руки, замерзшие от ледяной воды, и я увидел – не чужие губы-то, родные… Прямо сказка какая-то: стою, меня Иэль целует, и обнимает, и прижимается так нежно… Водичка с граком что ли? Ладно, пусть с граком – главное, что хоть минутку можно с Иэлем побыть… Отвечаю на поцелуй, прикрываю глаза…и в следующую секунду распахиваю снова: не сказка! Не видение! Решительно сгребаю русала в охапку и вытаскиваю из «колодца». Падаю на траву, Иэль сверху. Он мокрый, с волос и одежды течет на меня, а водица-то ледяная! Но мне на это абсолютно наплевать, я лежу и сжимаю Иэля в своих объятиях так сильно, как только могу. И никто его больше не заберет, ни-ко-гда. Не позволю. - Титрикх, - говорит Иэль, глядя мне в глаза, и заканчивает по-русалочьи, прищелкивая языком несколько раз и укладывая голову мне на грудь. Я, как ни странно, его понимаю. И, хоть мне и хочется закричать от счастья, отшлепать Иэля по мягкому месту, чтоб не смел больше так собой рисковать, обнять от радости Грако, расцеловать каждый камушек, из которого сложен «колодец» источника, а потом переключиться на Иэля и не только его расцеловать, но и много чего ещё хорошего, но очень греховного с ним сделать, я просто обнимаю его крепче и, поцеловав в макушку, отвечаю: - Я тоже тебя люблю, Иэль. Я тоже.