Si Daeng

      — Ты снова собираешься вернуться? — вздохнула мать Рэда, заломив руки под выдвижным кухонным столом, на котором были разбросаны обрезки ткани из её небольшого домашнего ателье. — Я не понимаю, Канавут. В тот день ты вернулся домой избитый, в синяках, окровавленный и весь в грязи. Нападение волка, ради всего святого! Я думала, что это, наконец, будет концом леса для семьи — думала, что Яай признает поражение «старых путей» и переедет сюда со мной. Но упрямая дура остаётся там. А ты? Внезапно ты возвращаешься туда еженедельно, а не ежемесячно, и каждый день прогуливаешься по лесу, как простой турист. Это как если бы ты искал неприятностей — и поверь мне, Рэд, неприятности найдут тебя… Запомни мои слова…       Страстная тирада Дары затихла, так как она сосредоточилась, чтобы посмотреть сквозь однодужковые очки, продевая нитку пальцем с напёрстком в ушко иглы на чёрно-золотой швейной машинке.       Как Рэд мог сказать ей об этом? Описать то, о чём он сам не имел чёткого представления…       Тот факт, что он обнаружил, что ночь за ночью дрожит от холода в продуваемом сквозняками общежитии, которое он делил с другими жильцами, и ему снится волк. Потому что в тех снах существо начисто вылизывало колотые раны на тыльной стороне его ладоней, щекоча розовым, бархатистым языком. Он нёс его на спине, пока тот спал, и его сердцебиение синхронизировалось с сердцебиением Рэда через тёплый мех. Он плавал с ним в зеркальных прудах лесного ручья, между порхавшими и скользившими стрекозами из драгоценных камней.       Но зверь никогда не смотрел ему прямо в глаза — ни разу.       И каждый сон заканчивался одинаково, разочарование клокотало в спящем человеке, ворочаясь и ёрзая на своей скрипучей нижней койке, пока, наконец, он не выпалил:       «Покажи себя!»       На что серебристый волк только молча отворачивался, с устрашающей ловкостью перепрыгивая лапами с камня на камень и взбираясь на мшистый берег, исчезая за завесой сосен и елей лесного занавеса.       Рэд желал последовать за ним, но внезапно был не в силах пошевелиться, ноги приросли к земле, зафиксировались и застыли.       Затем, резко вернувшись в реальность, почувствовал ледяные пальцы ног, торчащие из-под слишком короткого, потёртого старого, изъеденного молью одеяла.       Дни проходили не лучше. Разум вторгался — где бы он ни был, что бы он ни делал — видениями непроницаемых янтарных глаз и тянул этим магнетическим притяжением. Желание просто отложить инструменты — или пиво в баре с коллегами, пока хорошенькая девушка кружит вверх и вниз по его онемевшему телу на танцполе — и пойти в это место, с целью смотреть и смотреть в эти глаза.       Это было… чертовски раздражающе. Чёрт.       Чего он вообще хотел? Снова сразиться с волком? Матч-реванш? Подружиться со зверем? Было ли у него какое-то давно забытое и глубоко похороненное мальчишеское стремление стать зоологом? И всё же именно он сам ушёл в тот день, не оглядываясь назад. Он не понимал, что нашёптывало его подсознание, чего именно искало его тело.       Так что, как и сказала его мэй, когда поздние осенние штормы пронесли их через Новый год, в самую сильную зимнюю метель, он обнаружил, что садится в старый, ноющий пригородный поезд не ежемесячно, а через три недели, потом две и, наконец, одну.       Каждые выходные он бывал там, в Банг Хаенге — сначала под официальным предлогом прилежного посещения Яай, но вскоре, после своего рода вмешательства со стороны объединённых поколений женщин Трайпи, признания того, что под поверхностью этого замерзшего Красного озера скрывается нечто большее.       Только Мун, казалось, шла в ногу, густогривая полосатая Сибирская Лесная кошка шагала рядом с ним во многих таких случайных прогулках. Странный дуэт возвращался снова и снова, пока, наконец, в день, когда на тихой, уединённой поляне расцвел первый подснежник в лесу — чистейшие, нежные белые лепестки, предвещающие весну среди сверкающего мартовского снега, — человек в рубиново-красной куртке упал на колени на ветвистую подстилку леса и крикнул всем, кто мог услышать:       — Покажи себя, блять! Я знаю, что ты смотришь, я чувствую это — я всегда это чувствовал. Чего ты хочешь? Бляяять!       Слова рикошетом отскакивают назад, как хор хаотичного эха от похожих на тотемные столбы скал вокруг. Без ответа.       И всё же той ночью…       Рэду приснилось, что он встал со своей железной кровати и босиком — словно в трансе — спустился по потрескавшейся коммунальной лестнице кондоминиума. На пустынные, залитые лунным светом улицы, через границу природы и в лес, манивший и уговаривающий. И звон, который стоял у него в ушах уже несколько месяцев и который он услышал только сейчас, стал громче. Всё громче и громче, пока атмосфера вокруг не превратилась в катастрофическое ничто, оставив после себя только простую лесную поляну с людьми на обоих концах.       Но это… не являлось сном. Вспомнившаяся просьба бабушки, предупреждающе вспыхнувшая в сознании одного из них:       «Обещай мне, что ты не пойдёшь в лес ночью, Рэд. Не ступай ни ногой в это царство, как только луна запряжет солнце, с целью каждый день тащить его вниз, хорошо? Ты обещаешь, дитя?»       Некоторые обещания даются для того, чтобы быть нарушенными.