Сказка о мальчике и солдате.

Карета среднего класса, запряжённая парой гнедых лошадей, медленно продвигалась по пыльной полевой дороге. Её тёмно-коричневый корпус, покрытый потускневшей позолотой на углах, покачивался на неровностях, скрипя рессорами, будто жалуясь на летний зной. Дорога тонула в волнах нагретого воздуха, поднимающегося от земли. Колеса взрыхляли сухую землю, оставляя за собой шлейф мелкой пыли, которая оседала на листьях придорожного репейника и колосьях пшеницы, тянущихся до горизонта. Лошади, с мокрыми от пота боками, фыркали, встряхивая головами, а кучер в потрёпанном камзоле время от времени похлопывал вожжой, лениво покрикивая: «Но-о, милые, ещё чуть!». Ричард откинулся на потертую кожаную спинку сиденья кареты. Его взгляд, тусклый от скуки, скользил по бесконечным полям за окном, где волны зноя искажали горизонт, сливая землю с небом в дрожащее марево. Он подпирал ладонью подбородок, а пальцы другой руки барабанили по подлокотнику в такт монотонному стуку колес, будто пытались оживить это утомительное путешествие. Пов: Ричард. Карета въехала в деревню под вечер, когда солнце, словно расплавленное золото, катилось к горизонту, окрашивая крыши домов в медовые оттенки. Ричард прижался лбом к стеклу, стараясь разглядеть то, что теперь, возможно, станет его тюрьмой. Но вместо ожидаемых полуразрушенных хижин и унылых лиц он увидел аккуратные беленые домики с дымком из труб, огороды, оплетенные тыквенными плетями, и даже небольшую кузницу, где молот кузнеца отбивал ритм, напоминающий мелодию. Дорога, выложенная булыжником, вела к усадьбе на холме — массивному, но не мрачному зданию из серого камня, с окнами, отражающими закат. По сторонам тянулись поля: не выжженные пустоши, а ровные полосы пшеницы и ячменя, меж которых сновали работники. Женщины в ярких платках несли корзины с яблоками, дети гоняли гусей к пруду, а старик у дороги, прищурившись, кивнул карете, будто приветствуя давнего знакомого. «Это... его земли?» — Ричард моргнул, не веря глазам. Он готовился к грязи, нищете, к военным баракам с запахом крови и пота. Но здесь пахло свежеиспеченным хлебом и дымком вишнёвых дров. Даже воздух казался мягче, словно пропитанный покоем. Карета остановилась у ворот усадьбы. Слуга в простой, но опрятной ливрее распахнул дверцу, и Ричард ступил на вымощенный плиткой двор. Его встретила пожилая женщина в темно-синем платье, с седыми волосами, убранными в тугой пучок. — Добро пожаловать, молодой господин, — её голос звучал как тёплое одеяло после долгой дороги. — Я экономка Мари. Месье де Борн велел устроить вас в восточном крыле. Ваши вещи уже доставлены. Ричард кивнул, машинально поправляя рубашку, которую помяла дорога. Он ожидал цепей, запоров, а вместо этого ему указали на светлую комнату с резной кроватью, дубовым столом и — о чудо — лютней, аккуратно прислонённой к стене. На подоконнике стоял кувшин с полевыми цветами, а через открытое окно доносилось блеяние овец где-то вдалеке. — Ужин подадут через час, — продолжила Мари, будто читая его мысли. — Месье де Борн просил передать: вы свободны распоряжаться временем до завтра. Завтрак — в восьмом часу. Она удалилась, оставив Ричарда наедине с тишиной. Он подошёл к лютне, провёл пальцами по струнам — звонкий звук рассыпался по комнате, нарушая гнетущее спокойствие. «Почему здесь всё... не такое?» — Ричард отвернулся к окну. Внизу, у конюшни, Жан разговаривал с кузнецом. Без плаща, в простой рубахе с закатанными рукавами, он не выглядел монстром. Скорее, усталым человеком, который что-то объяснял, жестикулируя ладонью. К нему подбежала девочка с корзиной яблок, и он, не задумываясь, подхватил её на руки, рассмеявшись глуховатым, но искренним смехом. Ричард отпрянул от окна, словно обжёгшись. Этот жест, этот смех — они не вязались с образом чудовища. Может это лишь маска, чтобы усыпить его бдительность? Он схватил лютню, вырвав из неё диссонансный аккорд. Музыка должна была вернуть ему контроль, но вместо этого напомнила: здесь, в этой странной деревне, даже струны звучали иначе — чище, свободнее. — Неужели я ошибался? — прошептал он, глядя на свои дрожащие пальцы. Закат догорал, окрашивая комнату в багрянец. Где-то запел соловей, и Ричард вдруг понял, что боится не Жана, а того, что эта тишина, этот покой заставят его... захотеть остаться. Пов: Жан. Утро началось с привычных дел: проверил запасы в амбаре, обсудил с лесником маршруты для дровосеков, заглянул в кузницу — новый подковы для лошадей вышли кривовато, но сойдёт. Возвращаясь в дом, заметил Ричарда у конюшни. Парень стоял в сторонке, наблюдая, как конюх чистит гнедого мерина. Руки сжаты в кулаки, будто боялся подойти ближе. — Хочешь погладить? — спросил я, подходя. Он вздрогнул, словно пойманный на краже. — Нет. То есть… можно? — Не кусается. Зовут Гром. Ричард осторожно протянул руку, но конь фыркнул, заставив его отшатнуться. Я сдержал усмешку — мальчишка боится лошадей, а не меня. Странная победа. — Пойдём, — кивнул я к дому. — Портной приедет через час. Выберем ткань для твоего костюма. Он промолчал, но последовал. В прихожей Мари уже разложила образцы: темно-синий бархат, бордовый шёлк, скромная шерсть. Ричард тыкал пальцем в самые мрачные цвета, будто собирался на похороны. — Возьми синий, — предложил я. — Серебряные пуговицы. Будет к лицу. — Зачем? — он резко обернулся, и я заметил, как дрогнул его подбородок. — Чтобы я напоминал королевский штандарт? Или вам важно, чтобы я блестел, как новенькая монета? Мари закашляла, прикрыв рот ладонью. Я подошёл ближе, разглаживая пальцами складки на тёмно-синей ткани. — Чтобы не сливаться со священником. Церковь старая, освещение тусклое. — О, значит, вы всё продумали, — он фыркнул, скрестив руки. — А если я выберу чёрный? — Выберешь. Но потом будешь жалеть, что не видно узора на камзоле. Он замер, оценивая мои слова. Пальцы сжали край чёрного сукна, затем отпустили. — Синий… ладно. Но пуговицы — медные. — Серебряные, — настаивал я. — Медь потускнеет через месяц. — Выбирайте сами, раз уж всё решаете! — он резко отодвинул стул, чуть не опрокинув кувшин с водой. Мари бросилась спасать посуду, а я вздохнул, поймав себя на мысли, что веду переговоры хуже, чем с послами вражеских держав. — Медные, — уступил я. — Но узор на манжетах будет серебряным. Компромисс? Ричард закатил глаза, но кивнул. — За мерками зайду после обеда, молодой господин! Он не ответил, уставившись в окно, где дождь начинал стучать по подоконнику. Я собрался уходить, но его голос остановил: — Вы всегда так? — Как? — Давите, пока не добьётесь своего. Я обернулся, задерживаясь на пороге. — Нет. Обычно я просто приказываю. Считай, тебе повезло. Он хмыкнул, но уголок губ дрогнул — почти улыбка. Прогресс. Дождь за окном усилился, превратившись в монотонный шум. Я задержался в коридоре, опершись о холодную каменную стену. Из прихожей доносился шелест ткани — Ричард, наверное, всё ещё разглядывал бархат. Мари метнулась мимо с охапкой белья, бросив на меня взгляд, полный немого вопроса: «И как вам этот упрямец?» — Подайте ему чаю с мёдом, — тихо сказал я. — И скажите повару, чтобы добавил в ужин яблочный пирог. Она кивнула, исчезнув в полумраке коридора. Чай не решит проблем, но хотя бы согреет. Пов: Ричард. После его ухода я потрогал синий бархат. Мягкий, чуть холодный, как речная вода на рассвете. Чёрный, конечно, был бы практичнее — скрыл бы пятна от дождя, пыль с дороги. Но этот… он напоминал небо перед грозой. «Медные пуговицы, глупец», — ругнул я себя. Зачем спорил? Чтобы доказать, что хоть что-то могу решить? Пацанские выходки. Жан, кажется, понял это — его уступка была как подачка собаке, которая тявкает из-под забора. Я прикрыл глаза, представляя, как буду стоять в этом синем костюме у алтаря. Медные пуговицы, серебряные манжеты… Может, хоть так буду похож на себя, а не на куклу в чужих руках. Синий бархат оказался приятнее на ощупь, чем я ожидал. Прижал ткань к ладони — ворсинки цеплялись за шероховатости кожи, оставшиеся после недавних уроков с лютней. За дверью послышались шаги, и я быстро отбросил образец, сделав вид, что разглядываю узор на обоях. Мари вошла с подносом, где дымилась кружка. — Чай с мёдом. Месье де Борн велел. — Спасибо, — пробормотал я, но она уже спешила к выходу, бросив: — Пирог к ужину будет яблочный. Ваш любимый? Я замер. Откуда она знает? Потом вспомнил: вчера забрал со стола вторую порцию, не оставив крошки. Яблочный пирог оказался слишком сладким, но я доел до последней крошки. Мари, словно тень, возникала то с новыми блюдами, то с настоем трав «для спокойного сна». Её забота раздражала — будто я больной, а не пленник, которого продали в обмен на списание долгов. После ужина слонялся по коридорам, пытаясь запомнить планировку дома. Наткнулся на полуоткрытую дверь в библиотеку: полки до потолка, кожаные фолианты, карты с пометками на полях. На столе — чернильница и перо, рядом свиток с цифрами. Жан, видимо, считал здесь свои угольные доходы. — Ищете что-то? Я вздрогнул. Жан стоял в дверях, держа в руках свечу. Её свет дрожал на его шрамах, делая лицо ещё более неровным и похожим на сгнившие остатки трупа. — Нет. Просто… осматриваюсь. Он кивнул, проходя мимо к столу. Развернул свиток, начал что-то помечать. — Можешь брать книги. Только не рви. — Пауза. — Если умеешь читать. — Умею, — огрызнулся я. — Отец нанимал лучших учителей. — Я конечно слукавил. У моей семьи даже до игр отца не было денег на лучших учителей. Но меня и в правду учили. — Тогда выбирай. Я достал с полки какой-то второсортный роман про любовь. Первое, что попалось под руку. – Не знал, что здесь есть вторая библиотека. Жан поднял бровь, увидев обложку романа. — «Страдания юной Элизы»? — Он прищурился, будто разглядывал вражескую карту. — Не думал, что тебя интересуют дамские сентименты. — А что вас интересует? Военные трактаты? — я потряс книгой, с которой он не расставался за ужином. — Иногда. — Он провел пальцем по корешкам на полке. — А ещё книги по виноделию, трактаты о пчелах… Вон там, — кивнул в угол, — даже сборник сказок есть. Для гостей. — Сказки? — я фыркнул. — Вы? — Нет. — Он резко повернулся, и свет свечи скользнул по ящику под столом. — Предыдущий хозяин оставил. Я сделал шаг ближе, но Жан перегородил путь, словно случайно. — А что в тетради? — не унимался я. — Счета. Скукота. — Он потушил свечу, оставив комнату в полумраке. — Иди спать. Завтра с утра поедем в церковь — священник хочет обсудить обряд. — Вы же говорили, свадьба через три дня! — И говорил. Но платье жрицы нужно подогнать под твой рост. — В его голосе прокралась усмешка. — Платье?! — я вытаращил глаза. — Шутка. — Он повернулся к двери. — Но если хочешь, могу заказать… — Не надо! — я швырнул книгу на стол и поспешно покинул библиотеку. Пов: Жан. Дверь захлопнулась за Ричардом, и я опустился в кресло, сжав виски пальцами. Глупость — дразнить его платьем, когда сам едва справляюсь с мыслью о предстоящем обряде. Свадьба. Через три дня. Как будто три десятилетия прошли с тех пор, как я подписал тот проклятый указ. Шрам на левом плече ныл, напоминая о штурме Данкера, где я потерял половину отряда. Тогда всё было проще: приказ — выполнить, сомнения — зарубить. Теперь же… Теперь я должен стать якорем для шестнадцатилетнего мальчишки, который смотрит на меня, как на исчадие ада. Внизу заскрипела дверь — Ричард шарил по кухне, наверное, в поисках еды или бегства. Я прикрыл глаза, представляя, как он метнётся к воротам, а я буду обязан его остановить. Не из жестокости. Из долга. Король простит ему побег, но не простит мне. Утром нужно ехать к священнику. Обсудить обряд, который всё равно будет лицемерным фарсом. Я не верю в божью благодать, а Ричард… Ричард верит разве что в ненависть. Я провёл ладонью по лицу, нащупывая рубцы. Они не болели, но жгли изнутри, будто напоминая: «Ты — уродина, а не муж. Кому ты нужен, кроме как королю в долговой яме?» В ящике лежало письмо от лекаря: «Осколки ближе к позвоночнику. Оперировать рискованно». Ещё одна причина не сближаться. Кто захочет делить постель с калекой, чьи объятия могут стать последними? Я захлопнул ящик, поднялся к окну. В саду лунный свет целовал яблони, посаженные предыдущим хозяином. Он, говорят, умер тихо, в окружении внуков. Мне же уготовано иное: чужая комната, чужая ненависть, чужие страхи. — Прости, мальчик, — прошептал я в пустоту. — Но мы оба в ловушке.