Сказка о мальчике и солдате.

Пов: Ричард. Рассвет застал меня у окна. Сон бежал от меня, как испуганный зверь, оставляя на плечах тяжесть бессонницы. Я наблюдал, как первые лучи солнца золотили верхушки яблонь в саду, а где-то за оградой уже слышался стук топора — дровосек начинал день. Жизнь здесь текла плавно, словно река, обходящая камни, и это пугало больше, чем крики отца. Я спустился в столовую, где Мари расставляла тарелки с горячими лепешками и вареньем. Жан сидел за столом, уткнувшись в письма, его шрамы при дневном свете казались менее устрашающими — просто часть ландшафта лица, как трещины на старом дубе. — Садись, — бросил он, не отрываясь от пергамента. — После завтрака поедем к священнику. Я ковырял вилкой в медовой помадке, размышляя, стоит ли снова спорить. Но протестовать против поездки было бессмысленно — лучше сохранить силы для чего-то важного. Дорога в церковь пролегала через деревню. Я прижался к стенке кареты, наблюдая, как крестьянки несут корзины с бельем к ручью, а дети гоняют гусей палками. Никто не выглядел забитым или голодным — странно для земель, которыми управляет бывший вояка. — Ты платишь им? — спросил я внезапно, ловя взгляд Жана. — Кому? — он оторвался от окна. — Работникам. Или они твои крепостные? — Плачу. Меньше, чем в городе, но достаточно. — Он поморщился, будто вопрос был глупым. — Им хватает на еду и одежду. Школу построил для детей. — Школу? — я не скрыл удивления. — Читать, считать — полезно. Меньше ошибок в отчётах. — Он замолчал, снова уставившись в окно, но я заметил, как угол его рта дрогнул. Церковь оказалась крошечной, сложенной из грубого камня, с покосившимся крестом на крыше. Священник — сухонький старичок в выцветшей рясе — встретил нас у ворот, жестикулируя, как сорока. — Месье де Борн! Как же я рад! И это ваш жених? О, юный, как ангелочек! — Он схватил мою руку, чуть не целуя её. — Войдемте, войдемте, обсудим обряд! Жан молча последовал, а я замер на пороге. Внутри пахло ладаном и сыростью. Солнечный луч, пробившийся через витраж, лег на алтарь, окрасив его в кроваво-красный. — Младший супруг традиционно становится слева от старшего, — тараторил священник, раскрывая пыльный фолиант. — Клятвы немного короче, но суть та же: послушание, верность... — Послушание? — перебил я. — Это обязательно? Старик замер, уставившись на меня, будто я спросил, можно ли жениться на козле. — Ну... это... священный обет, сын мой. — А если я не хочу быть послушным? Жан вздохнул, потирая переносицу. — Ричард. — Что? Спросить нельзя? — я уперся руками в боки, чувствуя, как гнев снова пульсирует в висках. Священник закашлял, листая страницы. — Э-э-э, можно заменить на «уважение». Да, да! В новых указах короля разрешено... — Оставьте как есть, — Жан положил ладонь на моё плечо, тяжелую и горячую. — Он научится. Я стряхнул его руку, но промолчал. Спорить здесь значило проиграть. По дороге обратно я молчал, сжимая в кармане флакончик матери. Его стекло стало теплым, будто впитало мою тревогу. Жан тоже не заговаривал, но когда карета въехала в лесную просеку, внезапно приказал кучеру остановиться. — Пройдемся, — сказал он, открывая дверцу. — Зачем? — Воздух свежий. Полезно. Тропинка вилась меж сосен, устилая землю ковром из хвои. Жан шел впереди, его плащ развевался, как крыло ворона. Я плетусь следом, ломая ветки и представляя, как убегу сейчас, сквозь чащу, куда угодно... — Смотри. Он остановился у поляны, где ручей пробивал себе путь меж камней. На противоположном берегу, в луче света, стоял олень — гордый, с ветвистыми рогами. Он посмотрел на нас черными блестящими глазами и исчез в зелени, бесшумно, как тень. — Красиво, — пробормотал я против воли. — Здесь много такого, — Жан присел на валун, сняв перчатку. — Когда вернулся с войны, две недели жил в лесу. Слушал ветер. Учился снова дышать. — Почему? — я не удержался. Он долго молчал, теребя шрам на запястье. — Боялся людей. Их взглядов. Думал, стану отшельником. — А потом? — Потом понял, что одиночество — тоже война. Только без врага. Я поднял камень, швырнул его в воду. Круги разошлись, смывая отражение Жана. — Я всё равно не хочу этого брака. — Знаю. — И тебе всё равно? Он встал, отряхивая плащ, и многозначительно промолчал. Мы вернулись к карете молча, но его слова висели между нами, как недопетая мелодия. Пов: Жан. Ночь принесла дождь. Я сидел в кабинете, разбирая бумаги, когда услышал звуки лютни. Мелодия была прерывистой, словно гневный удар меча о щит. Ричард сидел на подоконнике, впиваясь пальцами в гриф инструмента. Его короткие волосы взъерошились, будто он только что вышел из схватки, а глаза горели — не от слёз, а от ярости. — Не спится? — спросил я, останавливаясь в дверях. Он резко обернулся, и лютня взвизгнула от неловкого движения. — Вы... всегда отказываетесь от стука? — В своем доме? — Я прислонился к косяку, скрестив руки. — Но если будешь мешать — скажу. — Мешать? — Он вскочил, сжимая медиатор. — Вам бы хотелось, чтобы я молчал? Как хороший, послушный супруг? Его голос дрожал, но не от страха. От злости, что прорывалась сквозь каждое слово. — Играй, если хочешь. — Я кивнул на лютню. — Или бей посуду. Выпусти пар. — Выпустить пар? — Он фыркнул, отшвырнув инструмент на кровать. — Это всё, что вы можете предложить? Я не котёл, чтобы шипеть! — Тогда говори. — Говорить? — Он шагнул ближе, и я увидел, как дрожат его кулаки. — О чём? О том, как мой отец продал меня, как выкуп за свои долги? Или о том, что вы стоите здесь, спокойный, будто покупали новую лошадь, а не человека? — Ты человек, — поправил я. — Но да, спокоен. Истерики не меняют фактов. — Фактов? — Он засмеялся резко, как треск сухого дерева. — Вы называете фактом то, что я должен стать вашей... вашей тенью? Слугой? Игрушкой? — Никто не называл тебя игрушкой. — Не называли! — Он вскинул руки, и медиатор вылетел в стену, оставив царапину на обоях. — Но это так! Вы все — король, отец, даже священник — решили, будто я кусок глины, который можно мять, как угодно! А я... — Голос его сорвался. — Я должен улыбаться и благодарить за «тепло и сытость»? Он отвернулся к окну, резко вытирая ладонью глаза. Не слёзы — досаду. — Ты хочешь свободы? — спросил я, поднимая медиатор. На нём была вырезана лира — чей-то давний подарок. — Свободы? — Он обернулся, и в его взгляде вспыхнул юношеский огонь. — Да! Хочу играть на площадях, даже если сдохну с голоду! Хочу, чтобы мои песни слушали не из жалости, а потому что они... они настоящие! А не вот это! — Он ткнул пальцем в роскошную комнату. — Тюрьма с шёлковыми шторами! — Тюрьма? — Я бросил медиатор на стол. — В тюрьмах нет лютен. Или выбора. — Выбора? — Он задел струны, вырвав диссонанс. — Выбор между жизнью раба и смертью свободного — это не выбор! Это насмешка! Я распахнул рубашку, показывая шрам над сердцем — длинный, белый, как шов на разорванном пергаменте. — Видишь это? После ранения я месяц лежал в грязи, гнил заживо. Думал: лучше смерть, чем быть обузой. Но когда смог встать — научился жить заново. Да, с болью. С страхом. Но и с надеждой. — Надеждой? — Он фыркнул, но взгляд его задержался на шраме. — Вы хотите, чтобы я поверил, что здесь есть надежда? В этом браке? — Нет. — Я застегнул рубашку. — Хочу, чтобы ты перестал видеть только чёрное и белое. Жизнь — это грязь, кровь и... — Я указал на лютню. — И такие вот диссонансы. Ты можешь ненавидеть меня, но не отказывайся от музыки из упрямства. Он схватил инструмент, держа его как щит. — Я не откажусь. Но и не стану вашим ручным соловьём. — Не прошу. — Я повернулся к двери. — Поспи, завтра трудный день. Уходя, услышал за спиной аккорд. Громкий, дерзкий, будто вызов. И второй — уже мягче. К утру мелодия обрела форму — резкую, гордую, как сам Ричард.