Сказка о мальчике и солдате.

Пов: Ричард Солнце, настырное и золотое, пробилось сквозь щель в ставнях, ударив Ричарду прямо в глаза. Он застонал, натянув одеяло на голову. Сон после вчерашней ссоры с лютней был беспокойным, коротким, как обрывки кошмаров: шрамы Жана, превращающиеся в пасти, голос отца – "Ты их погубишь!", холодное стекло флакончика в кармане. Он сел на кровати, чувствуя, как по спине бегут мурашки – не от холода, а от предчувствия. Сегодня. Сегодня его закуют в этот синий бархат и поведут к алтарю. Навсегда. Ричард схватил лютню, стоявшую у изголовья. Пальцы сами нашли позицию, дернули струны. Звук вырвался резкий, какофоничный, как крик. Он попробовал еще – та же трескучая ярость. Мелодии не шли, запертые где-то глубоко под грудной клеткой, сжатой страхом. Подошел к окну, распахнул ставни. Утренний воздух, чистый, с запахом скошенной травы и дыма, ударил в лицо. Внизу, у конюшни, Жан разговаривал с коренастым лесником в кожаном фартуке. Показывал рукой в сторону леса, что-то объяснял. Ричард машинально следил за его жестами – уверенными, привычными к команде. И вдруг… Жан резко замолчал. Его рука, только что размахивавшая в воздухе, схватилась за левый бок, чуть ниже ребер. Все тело напряглось, скрючилось. Лицо, видимое в профиль, исказила гримаса такой острой боли, что Ричард невольно отпрянул от окна. Он замер, не дыша. В ушах застучало. Через мгновение Жан выпрямился, откинул голову, глубоко вдохнул. Сказал что-то леснику, махнул рукой – "иди". И только когда лесник скрылся за углом, он прислонился к стене конюшни, опустив голову, плечи тяжело вздымались. Монстр? – пронеслось в голове Ричарда, но картинка не складывалась. Монстры не хватались за бок от боли, не прятали гримасы муки. Монстры были неуязвимы. А этот… этот просто стоял там, согнувшись, стараясь отдышаться. Хрупкий. Сломанный. Как его лютня после вчерашнего удара о стену. Ричард быстро отошел от окна, чувствуя странное, неприятное щемление под ложечкой. Не жалость. Нет. Просто… осознание. Что враг, возможно, не так всемогущ, как казалось. В дверь постучали. Вошла Мари, неся на вытянутых руках тщательно отглаженный синий бархат. На темной ткани мерцали медные пуговицы, поблескивали серебряные нити манжет. – Примерьте, молодой господин, – сказала она мягко, но в голосе слышалась готовность к протесту. – Последние швы подтянули. Ричард молчал. Он смотрел на костюм – символ его рабства. На Мари – ожидающую взбрыка. На свои руки, снова потянувшиеся к лютне, к бегству в звуки. И… неожиданно для себя самого кивнул. – Ладно. Он снял рубашку, позволил Мари помочь надеть камзол. Ткань была тяжелой, холодной. Он подошел к зеркалу. В отражении стоял незнакомец. Бледный. С короткими, торчащими вихрами светлых волос. В синем бархате с медными пуговицами – его маленькой, глупой победой. Глаза горели не страхом, а холодной, ожесточенной решимостью. *Выиграть войну нельзя. Но можно не сдаться.*

Пов: Жан Парадный мундир лежал на кровати, как доспехи перед последней битвой. Тяжелый, пахнущий нафталином и прошлым. Жан ненавидел его. Каждый шов, каждая пуговица давили на шрамы, напоминая о пыли походов, криках раненых, острой тоске по тишине. Он поднял рубашку, собираясь надеть под низ. На груди, над сердцем, белел длинный шрам – память о штыке в Данкере. Ниже ребер, сбоку, кожа была бугристой, стянутой – там, под ней, жили осколки, как злые карлики, готовые вонзить нож в позвоночник при неловком движении. Вспышка боли утром, при леснике… Она не была сильнее обычного. Просто Ричард видел. Видел его слабость. Жан нахмурился. На столе лежало письмо. Не от короля. От лекаря из столицы. Тот самый, что осматривал его после последнего ранения. Сухой, безжалостный почерк выводил: "...осколки в области T12-L1. Смещение минимально, но риск повреждения спинномозгового нерва при операции крайне высок. Рекомендую избегать резких движений, поднятия тяжестей. Обезболивающие – по необходимости..." По необходимости. То есть всегда. Он сунул письмо в ящик стола, сверху придавил потрепанной тетрадью в кожаном переплете. Не счета. Дневник. Точнее, попытки записать что-то, кроме боли и пустоты. Страницы были почти чисты. Только на первой – дата его отставки и три слова: "Война кончилась. Что теперь?" Жан подошел к окну, глядя на дорогу. Скоро приедет отец Ричарда. Маркус Вильмарский. Карточный долг которого теперь висел на Жане тяжелым камнем. Он вспомнил тот разговор с королем, после того, как Ричард вышел из кабинета. Алан не улыбался. "Ты удивляешься, Жан? Почему именно он? – Король отхлебнул вина. – Маркус Вильмарский не просто проиграл деньги. Он играл с деньгами короны. Займы под проценты, которые никогда не вернет. Его имения конфискованы, титул – на волоске. Если я не проявлю... милосердие, он сгниет в долговой яме, а его семья – на улице. Но просто списать долг? Это дурной пример. Нужно решение. Элегантное". "И я – элегантное решение?" – процедил Жан. "Ты – верный слуга короны, – поправил король. – С состоянием. И... без семьи. Ричард получит кров, пищу, защиту. Его отец – шанс начать все заново, пусть и без титула. А ты... – Король сделал паузу. – Ты получишь то, что нужно каждому старому солдату. Причина не сдаваться. Пусть даже эта причина – шестнадцатилетний упрямец с лютней". "И если я откажусь?" Король поставил бокал. Его глаза стали холодными. "Тогда Вильмарские будут раздавлены по всей строгости закона. А Ричард... Красивый юноша из разорившейся семьи? Его ждет не лучшая участь при дворе, поверь. Или на улице. Ты ведь знаешь, что бывает с такими". Жан сжал кулаки. Он знал. Знавал. Согласие было не милостью короля. Это была сделка. Он брал на себя долг и мальчишку, спасая их от чего-то худшего. От бесчестья, рабства, публичного дома на окраине столицы. А король укреплял лояльность старого солдата, привязывая его заботой о нежеланной обузе. Элегантно. Цинично. По-королевски. Пов: Ричард Карета отца въехала во двор ровно в полдень. Ричард наблюдал из окна гостиной, как Маркус Вильмарский, все еще пытающийся держать осанку разорившегося аристократа, вышел из экипажа. Его лицо было гладко выбрито, камзол – безупречен, но в глазах читалось напряжение. Не любовь отца к сыну. Нервозность игрока, ставящего последнюю ставку. Они остались одни в маленькой гостиной. Мари принесла вина и быстро удалилась. Отец отхлебнул, огляделся с преувеличенным одобрением. – Устроил тебя неплохо, де Борн. Чисто. Прилично. Думал, будет хуже после рассказов о его... внешности. – Рассказов? – Ричард уставился на отца. – Каких рассказов? Ты знал, как он выглядит? Маркус махнул рукой, отводя взгляд. – Слухи, сынок, слухи. Солдаты всегда изувечены. Главное – он богат. И ты теперь в безопасности. – Он поставил бокал. – Я приехал благословить тебя перед важным шагом. – Благословить? – Ричард засмеялся коротко и резко. – Ты продал меня! Как вещь! Чтобы спасти свою шкуру от долговой тюрьмы! Лицо отца не дрогнуло. Лишь глаза сузились, стали холодными, как лезвие. – Не повышай на меня голос, мальчик, – сказал он тихо, но так, что мурашки побежали по спине Ричарда. – Ты думаешь, я *хотел* этого? Игра – это... болезнь. Я был в петле. Король дал шанс. Единственный. – Шанс для тебя! А я? Что я получил? Пожизненное рабство у калеки! – Рабство? – Маркус встал, подошел вплотную. Он был ниже Ричарда, но его присутствие давило. – Ты будешь жить в достатке! Тебя будут одевать, кормить! Ты не будешь драть руки в угольных шахтах или торговать собой на набережной! А что твоя мать? Сестра? Ты видел, в каком она состоянии? – Голос Маркуса дрогнул, искусно или искренне – Ричард не понял. – Она плачет каждую ночь. Но не из-за тебя. Из-за страха. Страха голода, холода, позора. Если ты сорвешься сейчас... если навредишь этому браку... – Он сделал паузу, глядя Ричарду прямо в глаза. – Ты *погубишь* их. Понимаешь? Ты. Своим эгоизмом. Своей глупой гордыней. Они умрут. И это будет на твоей совести. Ричард отступил. Слова отца били точно в цель, в самое больное место – чувство вины, ответственность за тех, кто слабее. Он представлял мать, бледную, с вечно красными от слез глазами. Сестру, маленькую Эмили, которая обожала его... Они не виноваты. Ни в чем. – Он... он старик, – вдруг выдавил Маркус, словно прочитав его мысли. – Калека. Переживешь его. Получишь состояние. Вернешься героем. Спасителем семьи. Потерпи. Ради них. Ричард молчал. Гнев сменила ледяная тяжесть. Безысходность. Он был пешкой. И лучший ход, который ему оставался – не сходить с доски, терпеть. Ради них. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Отец похлопал его по плечу – жест пустой, как скорлупа. – Молодец. Я знал, что ты благоразумен. Теперь иди, приведи себя в порядок. Скоро в церковь. Свадьба. Церковь пахла воском, ладаном и вековой сыростью. Горстка свидетелей – сосед-землевладелец, сам священник, экономка Мари, слуга отца Ричарда – стояли в полумраке. Жан в парадном мундире казался еще массивнее, еще страшнее. Его шрамы при свете свечей были похожи на трещины на древней статуе. Ричард в синем бархате с медными пуговицами чувствовал себя куклой на веревочках. Каждый шаг к алтарю отдавался глухим стуком в висках. Священник завел привычную песню о божественном союзе. Его голос, дребезжащий и монотонный, бубнил о долге, верности, неразрывных узах. Ричард ловил отдельные слова, и они обжигали: "...должен почитать... слушаться... быть опорой...". – Ричард, сын Маркуса, – священник повернулся к нему, его глаза были выцветшими, как старые пуговицы. – Обещаешь ли ты перед лицом Господа и свидетелей быть верным супругом, оказывать послушание и почтение своему старшему мужу, Жану де Борну, во всем следовать его воле, служить ему поддержкой и утешением в дни радости и печали, доколе смерть не разлучит вас? Слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые. Послушание. Воля. Служить. Ричард почувствовал, как все сжимается внутри. Горло перехватило. Он открыл рот, но звука не последовало. Только тихий, предательский хрип. Он попытался сглотнуть. Не вышло. Взгляд упал на отца. Тот смотрел на него с ледяным предупреждением в глазах. "Ты погубишь их". В ушах зазвенело. Он видел, как священник нахмурился, как свидетели заерзали. Видел жесткую линию сжатых губ Жана. Мир поплыл. И вдруг он почувствовал легкое движение рядом. Жан чуть наклонил голову в его сторону. Не глядя. Губы Жана едва слышно шевельнулись. Шепот, похожий на шорох сухих листьев, донесся до Ричарда сквозь звон в ушах: – "...уважать..." Ричард вздрогнул. Он не понял сначала. Потом осознал. Жан исправил клятву. Не быть послушным. "Уважать". Пусть формально. Пусть для священника это ничего не значило. Но для него... Он вдохнул. Глубоко. И голос, хриплый, но твердый, наконец сорвался с губ: – Обещаю... уважать. И быть верным. Священник удивленно поднял брови, но кивнул, решив не усложнять. Ритуал покатился дальше. Ричард больше не слышал слов. Он смотрел на профиль Жана, на грубые черты лица, искаженные шрамами. Что это было? Милость? Расчет? Ему было все равно. Это была щель. Маленькая трещина в стене его ожиданий. Первая Ночь. Пов: Ричард Комната казалась огромной и враждебной в полумраке. Единственная свеча на столе бросала прыгающие тени на стены. Ричард сидел на краю кровати, сжимая в руке холодный стеклянный флакончик с розовой жидкостью. Материнский "подарок". Используешь в первую ночь. Оно поможет тебе расслабиться. Расслабиться? Перед чем? Он слышал шаги в коридоре. Тяжелые, размеренные. Шаги Жана. Они приближались. Остановились прямо у его двери. Ричард замер, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Он впился взглядом в щель под дверью, ожидая увидеть тень, услышать скрип ручки. Сейчас. Сейчас он войдет. И тогда... тогда придется открыть этот флакон. Или драться. До последнего. Но ручка не дрогнула. Шаги... шаги раздались снова. Медленные. Удаляющиеся. Затихли где-то в конце коридора. Тишина. Глубокая, оглушительная. Ричард сидел неподвижно, не веря ушам. Прошла минута. Другая. В дверь тихо постучали. Не Жан. Легко, почти несмело. – Войдите, – выдавил Ричард. Дверь приоткрылась. На пороге стояла Мари, держа кувшин и чашку на подносе. – Месье де Борн просил передать вам покойной ночи, – сказала она спокойно, как будто ничего необычного не произошло. – Он ушел в свой кабинет. Вам что-нибудь принести? Молока с медом, может? Ричард уставился на нее. Потом на флакончик в своей руке. Абсурдность ситуации накрыла волной. Он готовился к насилию, к унижению. А получил... молоко с медом? И пожелание спокойной ночи? Из кабинета? – Нет, – хрипло ответил он. – Спасибо. Ничего. Мари кивнула, оставила кувшин с водой на столе и вышла, тихо притворив дверь. Ричард встал. Подошел к комоду. Самому дальнему ящику. Открыл его. Посмотрел на флакончик с розовой жидкостью. Красивое стекло. Бесполезное стекло. Он сунул его в самый угол, под стопку белья, и резко захлопнул ящик. Звук гулко отдался в тишине комнаты. Он погасил свечу. Упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Облегчение? Да. Но больше – полная, оглушающая растерянность. Кто этот человек? Чего он хочет? И что теперь делать ему, Ричарду, в этой новой, непонятной жизни, где главный монстр оказался... просто человеком? Который ушел в свой кабинет. Оставив его в покое. Тишину за окном нарушил далекий, чистый свист соловья. Ричард зажмурился. Вопросов было больше, чем ответов. Но один страх, самый острый, на миг отступил. Оставив место чему-то другому. Незнакомому. И оттого еще более тревожному.