Сказка о мальчике и солдате.

Пов: Ричард Утро после свадьбы началось с оглушительной пустоты. Ричард проснулся от стука в дверь. Мари принесла завтрак – овсянку с медом и яблоками, пахнущую корицей – и вежливо, но неумолимо сообщила: – Месье де Борн просил передать, что после завтрака вас ждет эконом. Она ознакомит вас с домом и вашими обязанностями. Обязанности. Слово повисло в воздухе, холодное и чужое. Ричард ковырял ложкой в каше. Какие обязанности могут быть у "младшего супруга", кроме тех, о которых он думал с ужасом? Но Жан ушел в свой кабинет прошлой ночью и не вернулся. Эта мысль приносила странное облегчение, смешанное с новой порцией растерянности. Экономка, та самая пожилая женщина в синем платье – звали ее Агата – встретила его в холле с видом полководца перед смотром войск. Она была невысокой, сухонькой, с острым взглядом и туго стянутыми седыми волосами. – Доброе утро, юный господин. Начнем с малого. Дом. Тур по усадьбе был исчерпывающим и убийственно скучным. Агата показывала кладовые с запахом сушеных трав и старого дерева, прачечную с паром и щелоком, комнаты для слуг, хаотичную кухню, где повар лишь хмыкнул. Ричард кивал, стараясь запомнить лабиринт коридоров, но мысли витали где-то далеко. Единственным светлым пятном стала просторная, солнечная комната с хорошей акустикой на втором этаже – будущий музыкальный салон. Его лютня уже стояла там на столике. – Теперь о ваших задачах, – Агата остановилась в кабинете Жана, разложив на столе несколько толстых книг. Жана, как и утром, не было. – Как младшему супругу, вам надлежит вести домашнюю бухгалтерию. Расходы на провизию, хозяйственные нужды, выплаты слугам. Месье де Борн требует точности, как и положено. Ричард сглотнул. Цифры… Он учился счету, конечно, но ненавидел его всей душой. Цифры были скучны, мертвы, в них не было музыки. – Также вы будете сопровождать месье де Борна или меня в деревню раз в неделю, – Агата перебила его не начатое возражение. – Раздавать милостыню нуждающимся из запасов поместья, закупать мелкие товары у местных ремесленников. Ваше присутствие успокаивает людей. И по воскресеньям – церковь. Вместе с месье де Борном. Обязательно. Церковь. Мысль о необходимости снова стоять рядом с Жаном под сводами, где он давал ту искаженную клятву, вызвала волну дурноты. Ричард молча кивнул. Бунтовать сейчас казалось утомительным и бесполезным. Таков был удел младших супругов – вести дом и представлять семью в общине. Первый урок бухгалтерии был пыткой. Агата объясняла сухо и быстро. Цифры в книгах плясали перед глазами. Ричард делал ошибки в сложении, путал колонки. Экономка вздыхала, стирала его корявые записи остро заточенным гусиным пером и заставляла переписывать. К полудню у него болела голова, а пальцы были перепачканы чернилами. – На сегодня достаточно, – наконец произнесла Агата, закрывая книги. – Завтра продолжим. Обед подадут в столовой через час. Месье де Борн будет отсутствовать до вечера. Ричард не стал спрашивать, куда ушел Жан. Он почти выбежал из кабинета и ринулся наверх, в свою музыкальную комнату. Лютня ждала. Он схватил ее, впился пальцами в струны, и полилась музыка – не мелодия, а каскад диссонансов, крик ярости и унижения. Он играл, пока пальцы не заныли, а в комнате не сгустились сумерки. Пов: Жан День Жан провел в седле. Ранняя осень золотила кроны деревьев, воздух был свеж и прохладен, но привычная боль в боку напоминала о себе с каждым шагом лошади. Он объезжал границы своих угодий с управляющим, Фелисьеном – бывшим сержантом, хромым на одну ногу, но с острым глазом. – Шахты работают, – докладывал Фелисьен, указывая на дымок из труб вдалеке. – Уголь идет на столицу. Но лесники жалуются на браконьеров с земель барона Дюваля. Опять его сволочи ловят оленей на нашей стороне ручья. Жан хмыкнул. Барон Дюваль – сосед-завистник, давно положил глаз на его леса. Мелкие пакости – его стиль. – Увеличь патрули. Поймают с добычей – конфискуют сети, отпустят с предупреждением. Без лишней жестокости. Но чтоб запомнили. – Понял. А как новый молодой господин? – спросил Фелисьен с едва уловимой усмешкой. – Привыкает, – сухо ответил Жан. – Агата вводит его в курс дел, как положено. Фелисьен фыркнул: – Боюсь, Агата его слопает за завтраком. Она с новичками не церемонится. Особенно с барсуками*. – Он не барчук. Он здесь живет. Пусть учится вести дом, – неожиданно резко сказал Жан. Он одернул поводья, направляя коня к дому. Мысль о Ричарде, мучающемся над счетами под присмотром Агаты, вызывала странное чувство – не то жалость, не то досаду. Мальчишка с лютней и бухгалтерские книги… Нелепая комбинация. Но таков был порядок вещей. Ричарду нужны были обязанности младшего супруга. Хоть какие-то. Чтобы не сойти с ума от безделья и ненависти. Вечером, вернувшись, Жан застал Ричарда в столовой. Тот сидел, уставясь в тарелку с супом, вид у него был потерянный и усталый. Пальцы правой руки нервно перебирали край скатерти. – День прошел? – спросил Жан, садясь напротив. Его мундир пах лошадиным потом и осенним лесом. Ричард вздрогнул, поднял глаза. Взгляд был пустым. – Да. Агата учила меня считать гроши. – Не гроши. Деньги дома. Важно для ведения хозяйства, – поправил Жан, отламывая хлеб. – Для вас, наверное, – пробормотал Ричард, снова уставившись в тарелку. Жан не стал спорить. Молчание за столом было густым, неловким. Только звон ложек о тарелки нарушал тишину. Жан чувствовал на себе взгляд Ричарда – быстрый, украдкой, изучающий, но не враждебный. Просто недоумевающий. После ужина Жан направился в кабинет. На пороге остановился: – Завтра после завтрака – поездка в деревню. С Агатой. Одевайся потеплее. – Он не стал ждать ответа, закрыв за собой дверь. Работа ждала. Счета, которые проверил Ричард, лежали на столе. Жан пробежался глазами. Ошибок было много. Грубых. Он вздохнул, взял перо. Исправлять придется долго. Пов: Ричард Поездка в деревню с Агатой оказалась не такой ужасной, как бухгалтерия. Утро было ясным, прохладным. Они ехали в небольшой крытой повозке. Агата молчала, погруженная в свои мысли, а Ричард смотрел по сторонам. Деревня оживала: женщины с корзинами, мужчины у заборов, дети. Запах дыма, свежего навоза и испеченного хлеба был густым и земным. Первая остановка – у ветхой хижины на окраине. Старуха с лицом, изборожденным морщинами, вышла на скрипучий крыльцо. – Агаточка, голубушка! И молодой господин! Милости просим! Агата вручила ей сверток с мукой и салом из запасов поместья, пару медяков. – От месье де Борна, Марфа. И от молодого господина, – она кивнула на Ричарда. Ричард смущенно поклонился. Старуха Марфа ухватила его руку костлявыми пальцами: – Спасибочки, батюшка! Дай Господь вам здоровья и супругу вашему! Красивый же вы! Ричард поспешно отдернул руку, чувствуя жар на щеках. Они посетили еще несколько домов – вдову с кучей ребятишек, старого плотника, сломавшего ногу. Везде Агата раздавала скромную помощь из поместных запасов – муку, сало, зерно, везде Ричарда представляли как "молодого господина", везде на него смотрели с любопытством и доброжелательностью. Это было странно. Он ожидал шепота за спиной. Вместо этого – поклоны, пожелания добра, благодарность за мешок зерна или горсть монет. Его статус здесь, видимо, никого особенно не смущал. Он был частью поместья де Борна. И этого было достаточно для людей, чье благополучие от него зависело. У кузнеца Агата заказала новые петли для амбара. Пока она торговалась, Ричард заметил группу деревенских детей, столпившихся у плетня. Они шептались, указывая на него. Один карапуз лет пяти, с разбитым коленом и грязным лицом, вдруг отважился подойти ближе, уставившись на Ричарда большими глазами. Он не сказал ни слова, но его взгляд был красноречив: *Кто ты?* Ричард почувствовал внезапное желание взять лютню, чтобы заполнить эту тишину между ними, но инструмент остался дома. Он лишь смущенно отвел взгляд. Дети, не дождавшись реакции, захихикали и разбежались. – Молодой господин, – сухой голос Агаты вернул его в реальность. – Пора. Еще дела. Он молча последовал за ней к повозке. По дороге домой Агата молчала. Только когда въехали в ворота усадьбы, она сказала, глядя прямо перед собой: – В воскресенье в церкви, юный господин, пение предпочтительнее игры на срамных инструментах. Имейте в виду. Таков обычай. Ричард не ответил. Он смотрел на окна дома. В одном из них, в кабинете, мелькнула знакомая массивная тень. Жан наблюдал. Ричард быстро отвел взгляд. Настороженность вернулась, но теперь к ней примешивалось что-то новое. Неуверенное. Как тихий отзвук колокола вдалеке. Завтра была церковь. И снова – обязанность. Пов: третье лицо. Тусклое утро воскресенья застало Ричарда за туалетным столиком. Служанка, заплетая его короткие, все еще неуклюже торчащие волосы, пыталась придать им хоть какой-то вид приличия. Синий камзол с медными пуговицами висел на спинке стула, напоминая о предстоящем испытании. Церковь. Снова стоять рядом с ним. С тем, чьи шрамы во мраке храма будут казаться еще глубже. Ричард вздохнул, ловя в зеркале собственное отражение – бледное, с тенью недосыпа под глазами. Он мысленно перебирал вчерашние цифры из домовой приходно-расходной книги, пытаясь заглушить тревогу скучной арифметикой. Счеты никак не желали сходиться, оставляя чувство глупой некомпетентности. Внизу, в кабинете, Жан уже был на ногах. Парадный камзол давил на плечи, а туго затянутый шнурами воротник натирал старые рубцы на шее. Он просматривал вчерашние отчеты Фелисьена о патрулировании границ – браконьеры барона Дюваля снова были замечены. Раздражение кольнуло Жана острее, чем привычная боль в боку. Он отложил бумаги, потянулся, услышав хруст позвонков. Сегодняшняя служба была неизбежной частью его нового статуса – главы семьи, обязанного демонстрировать единство и благочестие перед лицом общины. И перед этим мальчишкой, которого он не знал, как обустроить в этой роли. Мысль о Ричарде, замершем вчера под его взглядом у повозки, вызвала знакомую смесь досады и чего-то еще, похожего на усталое недоумение. Дорога в деревню была короткой и молчаливой. Они ехали в одной карете – Жан, Ричард и Агата, чье присутствие создавало ледяную прослойку между ними. Ричард уставился в окно на проплывающие поля, затянутые утренней дымкой. Он ловил запах влажной земли и дыма из труб, пытаясь отвлечься от тяжелого присутствия Жана напротив. Агата сидела прямо, держа на коленях небольшой футляр с восковыми свечами для жертвенника и медяками для нищих у паперти – необходимый реквизит для благопристойной семьи. Церковь Святого Элигия, покровителя кузнецов и честного труда, была невелика, сложена из грубого серого камня. Внутри пахло ладаном, воском и вековой сыростью. Скудный свет пробивался сквозь узкие, запыленные окна-бойницы, едва освещая грубое распятие из литого олова над алтарем. Скамьи – простые, неструганые – уже были заняты прихожанами: крестьянами в домотканых зипунах, ремесленниками в кожаных передниках. Шепот стих, когда вошли де Борны. Все взгляды устремились на них – на сурового хозяина с изуродованным лицом и его юного, слишком красивого для этой глуши супруга. Их провели на голбчик – невысокое, обитое потершейся тапестри* возвышение у самого алтаря, предназначенное для владельца поместья и его семьи. Ричард сел рядом с Жаном, стараясь не касаться его локтем. Камни под ногами были ледяными даже сквозь подошвы парадных башмаков. Священник, тот самый сухонький старичок, начал службу – монотонное бормотание на церковно-славянском, перемежаемое пением псалмов клироса из пары подростков с дребезжащими голосами. Ричард стоял, сидел, кланялся, повторяя движения Жана и Агаты, но мысли его были далеко. Он вспоминал родовую капеллу Вильмаров, где службы были пышными, с органом и профессиональным хором. Вспоминал мать, тихо подпевавшую знакомым молитвам. Здесь же все было просто, бедно, истово. Он ловил на себе взгляды прихожан – не осуждающие, но полные жадного любопытства. "Младший супруг". Диковинка. Он чувствовал, как Жан время от времени напрягается, сдерживая приступ боли или просто раздражения от долгого сидения. Каждый раз Ричард невольно замирал, ожидая... Чего? Гнева? Нет, Жан лишь глубже втягивал воздух, сжимая кулаки на коленях, покрытых темным сукном камзола. Когда священник начал проповедь о смирении и покорности воле Божьей (и, по умолчанию, воле старших), Ричард почувствовал, как его щеки пылают. Он уставился на свои руки, сцепленные на коленях, стараясь не слышать слов, которые казались направленными лично в него. Жан сидел неподвижно, словно изваяние, его профиль в полумраке казался высеченным из того же камня, что и стены церкви. Только легкое подрагивание мышцы на щеке выдавало напряжение. Агата благочестиво опустила глаза, ее пальцы перебирали деревянные бусины дешевых четок. После службы, у паперти, их окружили. Жан раздавал медяки калекам и старикам, его движения были отработаны, лицо – непроницаемо. Ричард стоял чуть поодаль, чувствуя себя лишним аксессуаром. К нему подошла та самая старуха Марфа, которой они вчера несли муку. – Батюшка молодой, – прошепелявила она, хватая его руку. – Спаси Господи вас и вашего супруга за хлебушек! Молилась за здравие ваше нынче! Чтоб Господь даровал вам... понимание! – Она многозначительно подмигнула ему своим мутным глазом, прежде чем Агата вежливо, но твердо увела Ричарда прочь. "Понимание". Ричард едва сдержал горькую усмешку. Обратная дорога была еще тише. В усадьбе их ждал скромный воскресный обед – похлебка с мясом, свежий хлеб, тушеная репа с луком. Ели молча. Даже Агата, обычно невозмутимая, казалась утомленной. После еды Жан удалился в кабинет принимать управителей – Фелисьена с докладом о шахтах и старосту деревни с жалобами на сломавшийся журавь у колодца. Ричард, освобожденный от бухгалтерии по случаю воскресенья, но не от чувства обязанности, брел в свою музыкальную комнату. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь слюдяное оконце, ловил пляшущие пылинки в воздухе. Ричард взял лютню. Пальцы сами нашли позиции. Но вместо яростного диссонанса прошлых дней полилась мелодия – не плясовая, не веселая, а медленная, задумчивая, как осенний лес за окном. Он играл о пустоте церкви, о тяжести чужих взглядов, о странном старике, который не тронул его ночью, но чье присутствие за столом было как камень на душе. Мелодия текла, обволакивая, находя свои, неведомые ему самому изгибы печали и вопроса. В кабинете, отделенном от музыкальной комнаты лишь коридором и двумя дверями, Жан оторвался от доклада Фелисьена о добыче угля. Сквозь приглушенные стены доносились звуки лютни. Не крик, не бунт. Что-то иное. Плавное, печальное, незнакомое. Он замер, перо застыло над бумагой. Фелисьен, заметив его отрешенность, тактично замолчал, переминаясь с ноги на ногу. Жан не слышал такой музыки давно. Ни на пирах в столице, ни в походных шатрах. Она была... живой. Как ручей, пробивающийся сквозь камни. Он слушал, не шевелясь, пока последний звук не растаял в тишине дома. Потом тряхнул головой, словно стряхивая наваждение, и грубо махнул рукой Фелисьену: – Продолжай. Про эти задержки с подводами... Но ритм доклада был сбит. В ушах еще звенел отзвук струн, странно резонируя с привычной, глухой болью в боку. Вечером, отказываясь от легкого ужина, Жан приказал Мари отнести Ричарду настой трав "для спокойствия". Сам же он снова заперся в кабинете, но не со счетами, а с потрепанной тетрадью. Долго смотрел на чистую страницу, затем вывел одно слово, обведя его в рамочку, будто на карте важный объект: Музыка. Потом зачеркнул его с такой силой, что перо прорезало бумагу.