Самые обыкновенные приключения Волшебной Белки

***

      Хан Джисон до усрачки боялся высоты.       В детстве его родители не могли даже оставить ребенка на детской площадке покачаться на качелях — он спрыгивал с них, как только его ноги отрывались от земли больше, чем на рост садового гнома. Он не любил карусели, двухэтажные автобусы и маггловские странные блестящие высотки. Даже смотря на них снизу вверх — у маленького Хана начинала кружиться голова.       Как-то раз мальчик гулял со своей семьей в парке. Праздник — людей много, все нарядные, погода теплая — солнышко светит во всю, греет. Маленькому Джисону недавно исполнилось 3 годика. Он во всю наворачивал круги вокруг родителей, как заведенный, до того момента, пока не увидел какую-то рыжеволосую девчушку с двумя торчащими в разные стороны косичками, важно восседавшую на плечах такого же рыжеволосого широкоплечего мужчины. Пока они проходили мимо, Хан так засмотрелся, что девчушка заметила, повернулась к нему, показала ему язык и поехала дальше. А Джисон подбежал к отцу, задергал его за край рубашки, указывая на удаляющуюся широкую спину с торчащими вверх косичками.       Через пару минут мальчик уже восседал на плечах своего смеющегося отца и мог обозревать толпу гуляющих, как ему казалось, с высоты птичьего полета. Он вскинул ручонки вверх и повернулся к матери — Джисону хотелось, чтобы она тоже увидела, как ему весело. Он посмотрел вниз. А еще через пол минуты истошно ревущий трехлетний Хан Джисон уже очень нетвердо стоял ножками на земле и цеплялся за коленку отца, которому, кстати сказать, чуть было только что не оторвал уши.       Да, Хан Джисон очень боялся высоты. Можно даже было бы рассказать о том, как он пугался высоких башен замка и вечно движущихся и меняющихся винтовых лестниц с исчезающими ступеньками, когда приехал в школу чародейства и волшебства Хогвартс. Как он смотрел на замок снизу вверх, стоя перед Большими Дверями и не хотел даже думать о том, что ему придется куда-то там подниматься. Правда, в первый же вечер, после благополучного распределения по факультетам и плотного, невероятно вкусного ужина, все страхи мальчика как-то подзатупились. Он забыл даже о том, что хотел вцепиться в какого-то веснушчатого мальчишку, похожего и волосами, и улыбкой на солнце, чтобы не было так страшно, и не заметил даже, как этот самый мальчишка исчез со скамьи рядом с ним и появился снова только тогда, когда все малыши первокурсники столпились в одном из коридоров подземелья у огромного натюрморта на одной из каменных стен. Хан Джисон был сыт, доволен, и хотел спать.       Необъяснимо, но факт — как только Хан благополучно, не без трясущихся коленок, и получаса потраченных на убедительное убеждение профессора, что он, Хан Джисон просто не может летать — ему врач запретил, а родители тем более — но он все-таки поднялся на старой, облезлой школьной метле на высоту примерно пары метров. И в тот момент, в момент, когда он ощутил на своем лице дуновение теплого осеннего ветерка, когда теплое, уже по-осеннему низкое солнышко ослепило его, а все внизу, даже на таком ничтожном расстоянии, уже казалось таким маленьким и неважным, тогда — все. Весь страх испарился, унесенный с собой уходящим летом.       Первое занятие полетов на метле стало для тогда еще первокурсника Хана Джисона точкой невозврата. С тех пор он просто не мог представить себя без этого свиста ветра вокруг себя, без вечно красных щек, без ощущения отполированного древка метлы под пальцами, без полной свободы действий и движений.       Нужно ли говорить о том, что одиннадцатилетний Джисон действительно отполировал и привел в порядок все метлы, имеющиеся в распоряжении Хогвартса? На выразительные взгляды друзей и шокировано разинутые рты бывшего состава Пуффендуйской команды по квиддичу, он только пожимал плечами:       — Ну, я же не могу знать, на какой метле мне придется лететь завтра.       В команду по квиддичу, кстати, Хана Джисона приняли на том же первом курсе. Просто потому, что у него действительно был самый настоящий прирожденный талант летать, кто бы что не говорил. Ну а еще Хан Джисон очень-очень хотел. Он ходил смотреть на тренировки каждой команды, даже если формально у него не было такой возможности. Он не пропускал ни одного матча, даже если он был тренировочным. На уроках полетов он был лучшим — воздух был поистине его стихией. Он абсолютно свободно держался, и даже на самой старой и растрепанной метле с обтрепанными прутьями мог развивать поразительную скорость. Он быстро стал новым талантом школы.       Так что это действительно было только вопросом времени, потому что как только он хотя бы приближался к метле — он становился совершенно другим человеком. А за скорость и быстроту рефлексов в команду его взяли сразу на место ловца — он заменил одного третьекурсника, который заставлял свой факультет проигрывать уже который раз и год подряд. Хан Джисон дал честное слово, что оправдает все ожидания.       Он и правда их оправдал. Он стал лучшим ловцом школы, пускай из-за этого и страдали его оценки по тому же злосчастному Зельеварению. Он, само собой, никогда не жаловался. Ну, только, разве что, на профессора по Зельеварению. Или Трансфигурации. Или Травологии, после которой он приходил с вечно оцарапанными и обожженными руками, громко причитая где-нибудь посреди коридора прямо на ухо своему лучшему другу — тому самому веснушчатому мальчишке — Ли Феликсу.       Если Ли Феликсу случалось вдруг пропустить тренировку своего друга из-за каких-то дурацких пар, то он с полной ответственностью потом сидел и выслушивал подробный отчет о том, как поработали все и каждый участник команды.       Феликс был хорошим другом, в конце концов.       Когда действующему капитану команды настало время покинуть школу чародейства и волшебства и передать свои обязанности другому — он без всяких раздумий выбрал Хана Джисона в качестве своего приемника. И тот скромно его принял. Он не стал кичиться своим титулом, нет. Ведь его обязанности вовсе не изменились — разве что за дисциплиной приходилось следить теперь ровно в шесть раз усерднее. А организовывать тренировки, договариваться с учителями и другими командами — так он и раньше всем этим занимался. Сначала ходил хвостиком за своим капитаном, смотрел щенячьими глазками на строгих профессоров — только бы те дали разрешение полетать! Потом, по поручению того же капитана, бегал к профессорам за этими сокровенными клочками пергамента сам, и по кабинетам — искал капитанов других команд.       А потом его уже никто не просил. Хан сам все делал, сам организовывал и только сообщал своей команде расписание тренировок. А они и нарадоваться не могли.

***

      Дополнительные занятия по Зельеварению должны были проходить раз в неделю после пар. К тому же, Минхо настоял на том, чтобы хотя бы один обеденный перерыв они проводили в библиотеке за изучением теории. Под громкие возмущение Хана по поводу того, что он «не успеет перекусить, а значит не сможет тренироваться потом, да и вообще ничего не запомнит, если будет голодным — и тогда все будет бессмысленно», Минхо ничего не оставалось, кроме как закатить глаза и согласиться на то, чтобы оставить пятнадцать минут на то, чтобы они успели спуститься в Большой Зал и напихаться сэндвичами. Джисон хотел было возмутиться и настоять на том, чтобы он мог поесть до их занятий, но под суровым взглядом и:       — Я знаю, что после еды ты спать завалишься даже за библиотечным шкафом. Даже не пытайся, не прокатит, — сразу передумал и отступил.       С этим было решено, пускай и на практике еще не проверено. И, казалось бы, проблем больше не должно было быть.       Но не тут-то было.       Дело в том, что по средам, когда назначены были эти «треклятые» — по мнению Хана Джисона — дополнительные занятия по Зельям — у Минхо расписание заканчивалось позже, чем у Джисона, поэтому у последнего было окно в целую пару. И как ответственный капитан команды, он вставил в этот свой перерыв тренировку. В конце концов, его команде нужно было готовиться к школьным соревнованиям, а так как этот год был для Хана последним — он планировал работать в десять раз усерднее и хотел, чтобы и команда последовала его примеру.       И тут как раз-таки и возникла эта самая проблема. И эта проблема заключалась даже не в том, что даже мелко нашинковать морской лук было задачей близко к невыполнимой — он постоянно выскальзывал из обычно цепких пальцев, привыкших хватать и крепко держать крохотный золотой мячик. И не в том, что, невыспавшийся Джисон потер слипающиеся еще и от дикой скуки глаза той самой рукой, которой только что собирал остатки жгучего сока Крапивницы и скидывал капли в котел. И даже не в том, что Минхо пинал его всю дорогу до больничного крыла.       Нет, проблема заключалась в том, что Джисон напрочь забывал о существовании такой штуки, как время, когда все его чувства были настроены только на одну частоту — на свист ветра в его ушах на ощущении уверенного и легкого полета его отполированной до блеска и скрипа метлы. А это в свою очередь значило, что Минхо приходилось ждать Джисона одному, сидя в крошечном кабинетике в подземелье.       Конечно, когда Хан опоздал в первый раз — Лино смиренно сидел и ждал, не собираться гоняться за какой-то там летающей белкой. Но когда это повторилось во второй и в третий раз, когда парень уже прочитал одну книгу и принялся за следующую, просто чтобы чем-то себя занять — он начал злиться не на шутку. Хан не просто опаздывал, он напрочь забывал, намеренно или нет, что у него должны были быть еще какие-то там занятия после тренировки.       И вот, в одну погожую среду, один из тех дней, когда солнце было еще таким ласковым и теплым, а погода располагала наслаждаться осенним вечером, вместо того, чтобы сидеть в промозглых подземельях — Минхо вышел из себя. И из подземелий он тоже вышел — абсолютно разъяренный, вылетел из Больших Дверей как тот дракон, выпущенный из клетки, потому что это переходило все границы его терпения. Солнце медленно клонилось к закату. Мальчик приложил ладонь ко лбу козырьком. Вдалеке, над полем, среди разноцветных башенок и флажков носились такие же разноцветные крошечные точки. Минхо тихо ругнулся и направился к ним.       — Эй! Хан Джисон! — крикнул парень во всю мощь своих легких, когда добрался, наконец, до огромного поля. Он не потрудился даже подняться на трибуны.       Хан Джисон услышал. Да что там, такой крик могли услышать и в замке, и те единороги в Темном лесу. Парень глянул вниз — посреди поля стояла пышущая злостью черная точка — руки в боки. Ему показалось даже, что он с высоты своего полета мог увидеть, какими красными стали от злости уши слизеринца.       Хан внутренне поежился — ему стало неловко. Он забыл. Опять. Но разве он был виноват в том, что был полностью сосредоточен на тренировке?       «Конечно же нет!» — ответил сам себе Хан. И отступать он, конечно же, не собирался. Что ему было до дурацких зелий, когда он должен был бы тренироваться денно и нощно?       — Какого черта я должен тебя ждать три часа пока ты тут наиграешься? Мне не платят за то, чтобы я возился с таким дурачьем, как ты! — с ходу накинулся на парня Минхо, как только тот все-таки встал двумя ногами на землю твердо. И тут надо отдать должно выдержке Джисона — он даже не отступил от такого напора — только перехватил метлу поудобнее за древко, держа ее как посох. Он чувствовал себя куда более уверенно, чем если бы их стычка случилась в одном из длиннющих коридоров Хогвартса — он был, в конце концов, на своей территории, в своей стихии.       Его тренировку — самое для него важное — безбожно прервали. А тон, с которым с ним разговаривал Минхо, теперь не пугал его, а только раздражал.       — Да отвяжись ты уже от меня, а? Ну не сдам я зелья, тебе-то что? Сам же сказал — тебе не платят.       — Мне-то что? С меня же спросят! — Минхо злился, пожалуй, больше из принципа. Он не понимал этих дурацких игр и понимать отказывался. А следовательно, и Джисона понимать не хотел.       — Скажи, что я не ходил на занятия. Даже не соврешь.       — Какой же ты умница. На занятиях бы так блистал. Только профессор видел, как я, как дурак, сижу и жду твою ленивую задницу.       — Ну вот и продолжай дальше трястись над своими котелками и своей идеальностью, не мешай тренироваться.       Минхо правда думал о том, чтобы прекратить эти их бесполезные, так называемые «занятия». Причем уже «занятия» так, после второго — которое действительно было, на котором присутствовали они оба, а не один Лино. И вот теперь, видя такое отчаянное упрямство перед собой — он решил немножечко поманипулировать Джисоном. Просто посмотреть что будет.       — Что ж, вот и чудненько. В конце концов, я так и сказал — что буду тебе помогать, только если тебе действительно нужна моя помощь. Так что летай на здоровье. И не забывай втягивать щеки.       И потом он развернулся на пятках, не дожидаясь очередной гневной реплики в свой адрес, и поспешил обратно в замок по залитой оранжевым солнцем одной из многочисленных тропинок, протоптанных тысячами ног. Он ухмылялся. Теперь ему нужно было подождать.

***

      — Хан, скажи пожалуйста, что написано в учебнике?       Хан, все-таки пришел. Появился в скрипучих дверях маленькой комнатки для смешивания зелий, тускло освещенной красноватыми отсветами факелов и горелки под котлом, стоящим на единственном столе — ровно через пятнадцать минут после их стычки с Минхо на поле для квиддича.       — У тебя уже глаз нет у самого? — огрызнулся Джисон.       Он тогда и слова не проронил все занятие — только молчал и угрюмо выполнял все инструкции, написанные в потрепанной книжке и — с еще более мрачным видом — указания Минхо. А тот остался доволен уроком. А еще больше — своей небольшой хитростью.       — Читай.       Парень цокнул языком и недовольно подвинул к себе книгу.       Он уже второе занятие подряд старался не опаздывать. Очень старался. Но все еще приходил ужасно недовольный и в самом плохом настроении, в котором его только доводилось видеть друзьям.       — После добавления мелко измельченного рога Взрывопотама — пять минут на малом огне до приобретение однородного оранжевого оттенка. Три унции сушеных глаз угря раздробить в ступке до средней крошки. Всыпать в котел по одной унции за раз, одновременно помешивая против часовой стрелки.       Минхо одобрительно кивнул:       — И?       — Что и? Я все прочитал.       — Ты все правильно сделал?       — Разве не ты должен мне это сказать?       — А я же буду сидеть с тобой на экзамене, конечно, хороший мой, прямо под столом. Как же я тебя брошу.       Хан в раздражении отпихнул от себя учебник, зацепив котел. Зелье отозвалось зловещим бульканьем.       — Ты можешь перестать меня тыкать за буквально все?       — Я только для этого с тобой тут и торчу, если ты еще не понял, — возвел глаза к потолку Минхо, — Так что? Ты все правильно сделал? Или сомневаешься в чем-то?       — В душе не знаю.       Как бы Джисон не старался вывести Минхо из себя — нарочно или нет — порой это было просто невозможно. И это бесило.       Минхо вздохнул, откладывая, наконец, книгу, которую держал в руках.       — Ну хорошо. Ты точно три унции отмерил?       Хан недовольно глянул на него.       — Ну ты ж мне всучил свои дофига точные весы. Наверное точно.       — Ладно, допустим. Дальше что?       — Ну раздробил… — Хан вздохнул так обреченно и так глубоко, что пламя в горелке под котлом покачнулось, — Пока не начал появляться мелкий осадок на стенках ступки.       Минхо кивнул, показывая Хану рукой, чтобы он продолжал.       — Потом высыпал понемногу, пока помешивал. Вот. Все.       — И пять минут ты выждал, и все сделал — молодец. Теперь скажи — в какую сторону ты мешал зелье?       Хан сразу почувствовал неладное. Он буквально ощутил, как волосы на затылке шевелятся от недоброго предчувствия. Но он не был бы Ханом Джисоном, если бы в нем тут же не заговорили все духи противоречия, какие только существовали в волшебном и неволшебном мирах. Так что он только безразлично пожал плечами:       — Мешал и мешал. Просто мешал.       — Хан.       — Ну что?       — В учебнике ясно написано — «против часовой стрелки». Ты мне сам прочитал только что.       — Ну и что?       — Ты знаешь, что это значит, так ведь?       — Слушай, может не стоит настолько сомневаться в моих умственных способностях? Я не такой тупой, как ты думаешь.       — Разве?       — Знаешь что? — Хан вскочил, задевая край стола и чуть не роняя свой стул. Зелье покачнулось до самых краев котла и забулькало еще больше. Его нужно было снимать с огня с минуты на минуту.       — Расскажи мне.       — И расскажу! Если ты в чем-то лучше меня, то это еще совсем не значит, что ты можешь вести себя, как говнюк. Ты и так ведешь себя именно так большую часть времени.       — Кто из нас двоих не знает где право, а где лево? Мерлин, как же ты на метле-то летаешь? Задом на перед? Или ты, перед тем, как повернуть думаешь целых пять минут?       Хан вскипел. Уж что-что, а летал он отлично, на одних инстинктах. Никакие «право», «лево» или по какой-то там часовой ему были не указ. И Минхо не имел права его тыкать в то, о чем даже малейшего понятия не имел. Так что мальчик вспыхнул, схватил с пола свою сумку, попутно задевая и ножку стола. Он уже развернулся было и хотел поскорее уйти куда подальше, а лучше всего — обратно к себе, на поле. Но вместе с Джисоном закипело и его несчастное, неправильно размешанное зелье. Позади него раздалось подозрительное шипение.       Хан обернулся в тот момент, когда из котла мощным потоком прямо в потолок ударил столб кипящей пены.       Видимо, рог Взрываопотама был не совместим ни с какими ошибками, даже самыми незначительными. А невнимательность Джисона обернулась против него же и бросилась в него раскаленной жижей. Джисон попятился и попытался увернуться, прекрасно понимая при этом, что ему все равно несдобровать — комнатка была слишком маленькой. Он попытался хотя бы закрыть лицо руками, но тут:       — Протего!       И вопреки всем ожиданиям Хана, он только услышал короткий вскрик, но не почувствовал боли. Его ладони не были прожжены до костей, да и мантия осталась целой. Он осторожно выглянул из-под длинного рукава — пена, ударившись о невидимый щит, отскочила, брызгами разлетелась по всей комнате, прожигая все на своем пути. Это включало в себя и многострадальный деревянный стол, за которым занимались мальчики, и полки с многочисленными склянками, и мантию Ли Минхо, который стоял, низко опустив голову и повернувшись спиной к Джисону.       Он направил заклинание, отгораживая Хана от раскаленных брызг. Сам он тоже смог отвернуться вовремя, только вот вытянутую руку с волшебной палочкой он убрать сразу не успел.       — Минхо? — несмело позвал Джисон, убирая ладони от лица. Его самодельное извержение закончилось так же внезапно, как и началось. Пена все еще бурлила, медленно стекая по внешним стенкам котла на стол, прямо на страницы учебника и свитки пергамента с конспектами, — Черт.       Мальчик вытащил палочку, убрал хаос со стола, как мог, хотя бы с заляпанных страниц тетрадей Минхо и подошел к нему, осторожно кладя руку на напряженное плечо. С того самого момента, как Ли выкрикнул защитное заклинание — он не произнес ни звука. Стоял, отвернувшись к стенке, замерев весь, и молчал.       — Эй, ты чего? — Джисон потрепал его по плечу, пытаясь заглянуть в спрятанное за растрепавшимися волосами лицо. Из-за угла стола между ними — это было совсем не удобно, а с другой стороны пространства совсем не было, только каменная стена, так что мальчику были видно плотно сжатые губы и челюсть. Хану стало не по себе.       — Эй, Минхо, ты в порядке?       Наконец, раздалось тихое шипение. И исходило оно вовсе не из злосчастного котла:       — Идиот несчастный.       Минхо, наконец, повернулся лицом к Джисону, но только затем, чтобы пихнуть его в плечо и пройти мимо со злым бормотанием:       — Откуда только руки растут. Тупица. Тебя вообще и близко к котлу подпускать нельзя.       Джисона теперь его слова даже не задевали.       Он увидел прижатые к груди руки и прорезанные болью морщины на побледневшем лице. И у него сердце нервно билось уже где-то в желудке. Доупрямился. Он вдруг почувствовал себя чертовски виноватым.       — Ну Минхо, ну я же не хотел, я же не специально, — запричитал Хан, подхватывая сумку Минхо, на скорую руку скидывая в нее тетради. Он вылетел из кабинета в холодное подземелье вслед за парнем на максимальной скорости.       Когда Госпожа Пак, школьный лекарь, осторожно взяла ладони Минхо в свои — Джисон ужаснулся. Он полноправно стоял над душой, как виноватая сторона, и прекрасно мог видеть большущий ожег на правом запястье и тыльной стороне ладони — той руки, в которой Минхо держал палочку, когда зелье брызнуло в него. Дальше по руке расползался узор мелких темных точечек — крошечные капли прожгли бледную кожу. Хан не мог оторвать взгляда от этого зрелища, от которого у него самого мурашки по позвоночнику носились вверх-вниз, сбивая друг друга на пол пути. Они чувствовали, что это все из-за него.       — Каждый раз говорю вам — осторожнее. Вы со своими экспериментами убьетесь так, — причитала Госпожа Пак, водя палочкой над ожогом, замораживая его на время. На лице Ли отразилось мимолетное облегчение.       — Это… — Минхо исподлобья зло зыркнул на отчаянно кусающего губы Джисона, — Случайность. Зелье было правильным.       — Да уж я вижу. Ни заражения, ничего. В кои-то веки.       И, раздраженная, Госпожа Пак ушла к себе за лечебной мазью, приказав Минхо сесть пока на ближайшую кушетку и держать руку в полном покое.       Джисон тихонечко подошел и сел рядом. Он все поглядывал на пострадавшую руку своего, вроде как, друга, и его уши горели от стыда. Он вдохнул поглубже, собираясь заговорить, попросить прощения, но Минхо опередил его:       — Даже не пытайся извиняться.       Хан закрыл рот, понуро кивнул и потупил взгляд. Минхо даже не посмотрел на него. Мальчик понимал, что на этом — все — их занятия на этом окончены. И в другой ситуации он бы даже обрадовался. Вдохнул полной грудью с большим облегчением и побежал переодеваться в спортивную форму. Но не теперь. Джисону было стыдно. Стыдно за свою рукожопость, за свое упрямство и невнимательность.       Он встал, собрался уйти — Минхо был прав, ему не было смысла оставаться дольше. Но потом прошел пару шагов и обернулся на смотрящего прямо перед собой парня, на его обожженное запястье, которое он держал навесу, и тихо сказал:       — Спасибо. Что защитил меня.       А потом Джисон вышел, с твердым намерением отныне самостоятельно вчитываться в каждую чертову строчку чертового учебника по Зельям.

***