Самые обыкновенные приключения Волшебной Белки

***

      — Насколько эта книжка древняя, а?       — Не знаю. Очень?       — Ты листаешь ее уже третий час подряд с начала в конец и обратно.       — Но тут очень интересно. Про древнюю магию времен еще до основания школ, министерства и прочего…       — Честно — вообще не колышет.       Джисон проспал над учебником по Зельеварению за пятый курс последние часа три и соизволил продрать глаза и обратить на сидящего напротив него Феликса внимание только теперь, так что ему не было особого дела до того, что за муть он там действительно читал.       Мальчики сидели за одним из длинных библиотечных столов, прямо у окна, когда на кипу нагроможденных на подоконнике книг, которые кто-то не убрал за собой и явно собирался получить по шее от библиотекарши, госпожи Чон — запрыгнул большой черный кот.       Феликс потрепал Джисона по руке:       — Эй. Эй, Джисон-и. К тебе пришли.       Джисон и расфокусированным взглядом уставился на кота.       — О, привет.       А потом Джисон проморгался, шестеренки в его голове закрутились, он выпрямился и нахмурился:       — Так, а что ты тут делаешь? Тебе нельзя здесь, ты что?       Кот дернул ушками, повернул голову к Феликсу, и Джисону с его места даже показалось, что он закатил свои разноцветные глаза. Но это наверняка спросонья. Кот спрыгнул со своего насеста на стол, заставив мальчишек зашипеть на два голоса, быстро отодвигая свои чернильницы с перьями от греха подальше.       — Почему мне приходится тебя гонять ото всюду в последнее время? — тем не менее Джисон послушно протянул руку и почесал абсолютно довольного и собой — и Джисоном — кота за ушком.       Феликс хихикнул и еле сдержал себя от того, чтобы не начать ловить пушистый кошачий хвост просто так, на зло, когда где-то в конце длиннющего ряда широких книжных шкафов послышался приглушенный спешный стук каблуков. Джисон ругнулся, сгреб кота двумя руками к себе на колени, пряча его под столом и запахивая сбоку мантию. Тот успел только коротко удивленно мяукнуть. Феликс хихикнул и снова уткнулся в свой учебник. И если бы госпожа Чон была хотя бы чуточку внимательнее, а стекла ее очков были хоть немного тоньше, то она увидела бы тот самый пушистый черный хвост, да пару ушек, мирно торчащих из-за края мантии.       По правде сказать, Госпожа Чон вообще пропускала мимо ушей и огромных стекол очков много чего, что творилось в ее библиотеке. Разумеется, все книги были в полном порядке. Просто за ними велся более строгий учет, нежели за тем, что творят ученики в тени стеллажей, какие переглядывания происходят над корешками книг, расставленных по полкам в дотошном порядке, и какие разговоры ведутся тихим шепотом у ограждения Запретной Секции. Про маленькие записочки исчезающими чернилами, запрятанными между страниц самых толстых фолиантов, она уже давным-давно прознала и это было единственным, что она пропускала намеренно.       Однако же она не обратила внимания на то, что пока она увлеченно разговаривала с профессором Кимом о трудностях перевода работ Дюрорика Многоликого, на них из-за стеллажа прямо над полкой глядели два очень внимательных глаза. Эти же два глаза получасом позже вперились профессору Киму прямо в душу, когда тот выходил из дверей библиотеки:       — Здравствуйте, Господин Ким.       — Господин Хван, — молодой профессор лишь сдержанно кивнул, кажется, избегая чужого взгляда.       — Я хотел, — профессор Ким хотел пройти мимо, но остановился и обернулся на оклик, — Простите, я только хотел поблагодарить Вас за книгу, которую Вы посоветовали.       Ким Сынмин снова кивнул и заложил руки в карманы брюк.       — Я рад, что она пришлась вам по душе, — он вздохнул, — Но время уже позднее.       Хван Хенджин улыбнулся.       — Конечно, Господин Ким. Доброй ночи.       — Доброй ночи.       Ким Сынмин кивнул в третий раз и, ни разу не оглянувшись, ушел по освещенному факелами коридору.       В это же самое время Госпожа Чон, отвлеклась и не заметила, как в Запретную Секцию прямо через ограждение мирно и плавно по воздуху вплывала одна из древнейших книг, имевшихся в Хогвартсе, которую, даже с письменным разрешением преподавателя, она вряд ли бы выдала кому-то. Слишком подробно там были описаны древние семейные проклятия и ритуалы Темной магии.       Так же как Госпожа Чон из-за несвоевременно испортившегося зрения зачастую не замечала сновавшего в тенях черного как ночь кота или прыгавшую по подоконникам и заглядывавшую во все окна очень хвостатую белку, она запросто могла пропустить парочку студентов, которые успевали проскользнуть в библиотеку ровно в тот момент, когда она одним заклинанием задувала все свечи на ночь. К несчастью для студентов — Госпожа Чон глупой не была и просекла эту их хитрость, а потому сразу же шептала: «Люмос Максима», и магическая светящаяся сфера всплывала к потолку, освещая всю библиотеку и выявляя самых любопытных или же самых любвеобильных.       Однако, Госпожа Чон не могла поймать абсолютно всех.       — Ты говорил, что этого больше не повторится.       — Йенни попросил помочь. Что я, по-твоему, должен был сказать ему? «Прости, я не могу больше колдовать Патронус, потому что… потому»?       Воцарилась тишина. За одним из дальних стеллажей двое студентов, которые предпочитали, чтобы их не видели вместе даже просто так, рядом, тихонько шептались. Со Чанбин стоял с очень озабоченным и раздраженным лицом перед не менее озабоченным и раздраженным Ли Феликсом. Только вот один из них смотрел в пол, а другой уставился прямо в завешенный пепельной челкой лоб и намеренно прожигал в нем дыру. Очень уж ему хотелось узнать, о чем же думал его собеседник. Что он, в конце концов, чувствовал?       — В любом случае — прости за беспокойство. Не думаю, что это еще повториться до самых экзаменов.       И Феликс уже собрался уходить, когда:       — Погоди.       Он обернулся. Чанбин подошел, молча протягивая ему сжатую в кулаке руку. Феликс в недоумении подставил ладошку.       А потом Чанбин так же молча ушел, оставив Феликса одного во тьме библиотечных стеллажей и с маленькой шоколадкой в форме звездочки в руке.       — Что так смотришь на эту шоколадку? Ты же знаешь — если ты вдруг так ее не хочешь, я всегда готов прийти тебе на помощь в этом нелегком деле, — чуть позже вечером заявил Хан Джисон, натягивая пижамные штаны и укладываясь спать, пока его друг, Ли Феликс сидел как в воду опущенный на краю своей кровати и смотрел на уже подтаявшую, завернутую в золотую фольгу шоколадку у себя на ладошке.       Все дело в том, что, когда милый шестикурсник Йенни попросил Ли Феликса помочь ему с заданием по Защите от Темных Искусств — он совершенно не понимал на что шел и какие события за этим последуют.       Эта история началась еще раньше, когда за длинным обеденным столом Пуффендуя царило приподнятое настроение. Бывшие пятикурсники перекидывались шутками и уплетали за многочисленные щеки плотный обед.       — Твой хоречек такой милый и пушистый, Джинни! Мне так и хотелось его затискать!       — Мне тоже, блин, но он сразу побежал к Феликсу…       Студенты школы чародейства и волшебства Хогвартс только что вернулись с занятия по Защите от Темных Искусств. Они уже какое занятие подряд тренировали заклинание Патронус и вот, наконец-то, у некоторых получилось.       — А ты знал, что у Джисона патронус — белка?       — Даже представить себе не мог, — закатил глаза Минхо на умилительный писк Феликса. За столом раздался дружный смех. Пускай у слизеринцев и пуффендуйцев Защита от Темных Искусств проходила раздельно, но Минхо не удержался от того, чтобы не рассмеяться от всей души:       — Ставлю пять галлеонов, что у твоего бельчонка щечки — прямо как у тебя, Хани.       Джисон еле справился с желанием плеснуть ему в лицо тыквенным соком. Вместо этого он запустил в него горошиной со своей тарелки и надулся, чем еще больше начал напоминать собственный Патронус. Минхо рассмеялся пуще прежнего.       Один только Чанбин, студент факультета Слизерин, не особо поддерживал всеобщее веселье. И единственной причиной для этого было то, что он никак не смог ответить на вопрос Феликса, обхватившего его руками за плечи, как только они встретились перед дверьми Большого Зала.       — Бин-и! Какой у тебя патронус? Ну какой, какой, какой? У меня кошка какая-то, только я, честно говоря, не особо разглядел…       Ли Феликс и Со Чанбин и правда были друзьями. Когда-то. Когда-то очень долгие для них обоих два года назад.       Тогда все было иначе. Мало кто, конечно, понимал, почему эти двое дружат. И сказать чтобы их по этому поводу не беспокоили, тоже нельзя. Влезет, бывало, Чанбин в очередную драку, а Феликс потом сидит и лечит его — сам, не доверяя больничному крылу и вставляя свои весомые словечки в нравоучительные лекции Бан Чана. Тот был, все-таки, старостой школы. А Чанбин всего-то и пытался сказать, чтоб отстали от них и не лезли не в свое собачье дело.       На первый взгляд Чанбин был замкнутый, такой весь из себя мрачный, с тяжелой атмосферой вокруг своей персоны. Поговаривали даже, что его семья была из бывших Пожирателей. Этот слух шелестел по коридорам Хогвартса, стоило Чанбину показаться из-за угла. Как водится — Феликсу было плевать на это с самой Башни Астрономии. И как же водится — сдружились они с Чанбином сразу же.       Чанбин до сих пор помнил начало их первого учебного года в Хогвартсе. Он помнил, как ему было страшно, как все казалось таким большим, пугающим и таинственным. Он помнил, как старался не показывать это, хоть у самого коленки тряслись. И он очень хорошо помнил, как Феликс — единственный, кто широко улыбнулся ему и пожал ему руку, когда они плотной перепуганной кучкой стояли и ждали своей участи из дряхлых уст Распределяющей Шляпы. Тогда Чанбин подумал, было бы чудесно учиться с этим мальчиком на одном факультете.       Тогда он подумал, что они были бы друзьями навсегда, если бы это было возможно.       Чанбин оказался на факультете Слизерин. Конечно же. Другого он и не ожидал. Только его ожидания на счет Феликса не оправдались — исключительно в хорошем смысле. Потому что мальчик не отвернулся от него тут же, а улыбнулся ему еще раз и похлопал, когда Чанбин встал с маленькой скамеечки и направился к столу своего факультета. После ужина Феликс даже умудрился проскользнуть к нему, чтобы лично поздравить. Хотя Чанбин и видел, что за своим столом Пуффендуя, тот уже завел себе компанию друзей.       Если бы Феликсу тогда сказали, что его дружбе с Со Чанбином когда-нибудь придет конец, он бы громко посмеялся, стукнул Чанбина по плечу, мол: «Ты слышал это?» И продолжил бы заниматься своими — их общими — делами. Иначе и быть не могло.       — Феликс? Прости, я немного поздно.       Они встретились у входа в гостиную Пуффендуя глубокой ночью. Феликс в пижаме, в наскоро накинутой сверху теплым халатом, причем даже не своим, а Джисона, с которым они уснули в обнимку, и с дыбом стоящими волосами на голове, усердно пытался держать глаза открытыми.       — Ага. Ничего.       — Так что? Пойдем?       Феликс кивнул, развернулся и чуть не врезался в стену. Благо, Чанбин ухватил его за ворот халата.       У него не получилось вызвать телесного Патронуса. Раз за разом не получалось, сколько бы он не старался и как бы усердно не сосредотачивался. Он выбирал самые-самые счастливые воспоминания, он представлял их до мелочей, но — ничего. Чанбин был ужасно расстроен. Он чуть ли не каждый день слушал рассказы своих одногруппников о том, как у того или другого наконец-то удался телесный Патронус и расстраивался все больше и больше. И хотя он и знал, что на самом деле это очень сложно, но все же решил обратиться за единственной настоящей помощью, которая была в его распоряжении — к Феликсу.       У Феликса телесный Патронус выскочил из палочки с первого же раза, стоило ему произнести заклинание, запрыгал по комнате и завертелся вокруг ног, играя с искорками света. Чанбин этого хоть и не видел сам, но был наслышан. Он тогда вечером, после того как все уже распрощались и разошлись, смущаясь и все стараясь выглядеть крутым, а не так, будто бы он в полном отчаянии, попросил Феликса позаниматься с ним.       Феликс тут же обнял его и сказал: «У нас все обязательно получится». Чанбину стало спокойнее.       — О чем ты думал?       — О прошлом Рождестве? Как мы были все вместе и как было весело       — О-о, Бин-и. Как мило, — тепло рассмеялся Феликс. Чанбин смутился моментально.       — Да иди ты.       — Ну ладно, ладно. Но, все же, это не совсем то.       — В смысле? Ты же сам сказал — нужно что-то счастливое, — тут же насупился Чанбин.       — Ну, воспоминание должно быть сильным, очень сильным, чтобы получилось вызвать Патронус. Но… это не обязательно значит, что оно должно быть целиком… реальным? Настоящим?       — То есть, ты просто придумываешь для себя какую-то ситуацию, в которой ты чувствуешь себя наиболее счастливым?       — Ну, в общем и целом. Для меня это не так сложно, но для кого-то еще… я не знаю. Преподаватели говорят — это не всем это дано, но я думаю — я думаю, что на самом деле не все готовы признаться себе в том, что действительно делает их по-настоящему счастливыми. Знаешь? Что может наполнить их изнутри, перелиться через край, где они чувствовали бы себя наиболее комфортно и защищенно. Что может стать их светом. Это ведь и есть Патронус. Наш внутренний свет, который защищает и оберегает нас.       — И что, я тоже не могу признаться самому себе? — как-то неуверенно усмехнулся Чанбин.       — Я не могу этого знать, — Феликс засмеялся и привалился плечом к проему окна. Он сидел на холодном подоконнике, обнимая себя руками и укутываясь в свой махровый халат, накидывая капюшон на голову, — Хочешь попробовать еще раз?       Чанбин кивнул.       — Только мне нужно подумать.       Феликс махнул рукой и тихонько прикрыл глаза. Он планировал немного подремать, пока его друг будет вспоминать.       А Чанбин задумался. И задумался он крепко. «Счастливое и не обязательно настоящее?» Нет, одна крайне настойчивая мысль, конечно, постучалась тихонько где-то там, глубоко-глубоко, но Чанбин мотнул головой и сразу же отогнал ее. Ему нужно было придумать что-то. Он должен был придумать что-то. Но чем больше, чем глубже он погружался в свои собственные обрывки воспоминаний — счастливых и не очень — тем настойчивее становился этот стук. Чанбин приложил ладонь к виску.       Невыносимо.       Он крепко зажмурился, однако за потоком мыслей угнаться был уже не в силах — самых сокровенных, тех, что обычно заперты где-то там, так глубоко, что никому даже самыми искусными навыками легиллименции не добраться было.       Но Патронус рта не раскроет и никому ничего не расскажет. Так что опасаться Чанбину было нечего.       И он поднял палочку и произнес заветное:       — Экспекто Патронум!       Из его палочки во все стороны брызнул свет. На мгновение Чанбин зажмурился. Палочка в его руке задрожала, пока под закрытыми веками плясали разноцветные огоньки, но Чанбин изо всех сил пытался не упустить такое важное и сокровенное воспоминание, пускай оно и было не совсем настоящим. И когда он открыл глаза…       — Бинни!       …он увидел, как Феликс соскочил с подоконника и хлопал в ладоши от радости. Перед ним на каменном полу стоял, принюхиваясь, серебристый зверь. У него были большие лапы, маленькие забавные ушки и внимательные, огромные, пронизывающие душу глаза. Это была явно кошка, но кошка большая, сильная, она почти доставала носом до краев парты.       — Ух ты… — еле слышно выдохнул Чанбин, — Получилось?       — Получилось! Конечно получилось, ты только посмотри! — Феликс подскочил к нему, схватил за руку и затряс как грушу, — Это же невероятно! Это просто невозможно!!!       — Да ладно тебе… — в конец смутился Чанбин. Он совсем не ожидал такой бурной реакции на то, что ему все-таки далось это заклинание, хоть и сам стоял, глядя глазами-блюдечками на своего Патронуса. Еще бы минута — и он бы запрыгал и заскакал по пустому классу вместе с Феликсом.       — Да нет же, ты не понимаешь!       Феликс, к большому удивлению своего друга, в огромном волнении принялся шарить по карманам чужого халата, пока не выхватил дрожащими пальцами — благо уже свою — палочку и не выкрикнул:       — Экспекто Патронум!       Из тонкой витой палочки вырвался луч золотистого света, заскакал по пустому классу — по партам, по стеллажам, отталкиваясь от оконных проемов и задевая массивные рамы картин, висевших на стенах — Чанбин еле успевал вертеться. А сгусток света все преображался, и, когда, наконец, замедлился и остановился на парте прямо перед Феликсом, то мальчик смог различить мягкие лапки, скругленные уши — кошачьи очертания. А потом Патронус повернул голову и посмотрел на него своими сияющими мягким светом глазами. Он был куда меньше, чем Патронус Чанбина, совсем малыш, с до смешного большими лапами, но…       — У меня такой же!       В воцарившейся тишине два Патронуса резвились в пустой комнате, играли друг с другом и отчаянно пытались поймать друг друга за хвост. Феликс с счастливой улыбкой вертелся на месте, глядя то на безмолвного, в конец ошалевшего друга, то на два сгустка света, скакавших по комнате как два отблеска давно зашедшего за горизонт солнца и спрятавшейся за тучу луны. Только момент его этого счастья продлился очень недолго. Если сначала Чанбин стоял, как громом пораженный, то теперь он был мрачнее тучи. А рядом с Феликсом это было по крайней мере необычно. И Феликс испугался.       — Бин-и? Ты чего такой?       Чанбин молчал. Его патронус исчез. Тонкой серебристой струйкой растворился в темноте.       Пантера.       На Чанбина, глаза в глаза, смотрела вся светящаяся золотом пантера. Точно такая же, как у него, только она казалась уменьшенной в размере раза в три — совсем еще котенок.       Что-то внутри толкало его, мол, поди, подойди, попробуй прикоснись — ему отчего-то казалось, что тогда что-то непременно должно произойти. Но это и пугало. Буквально парализовывало бедного, застигнутого врасплох Чанбина, так что он не мог сделать ни шагу, не мог оторвать взгляда он невиданного зрелища.       — Как это?.. — тихо пробормотал Чанбин, силясь прийти в себя.       — Не знаю. Но, — Феликс засуетился и пустил еще пару огоньков летать под потолком кабинета. Его патронус растаял в воздухе золотистой дымкой прямо на глазах Чанбина, — Ты совсем не рад, да?       Он взглянул на Феликса. Тот стоял поникший, смотрел на него с такой надеждой, что у Чанбина сердце ухнуло куда-то вниз.       — Нет. Да нет, я просто… не знаю, это — это неожиданно очень. Вот и все. Я даже не знаю, что сказать.       Это было не совсем так.       Чанбин психовал.       Их занятие закончилось в неловком и грустном молчании. Никто из них не мог понять в чем дело, никто из них действительно не знал, что говорить и как себя вести. Хотя Феликс, может быть, и сказал бы что-нибудь, но, видя своего друга таким мрачным и задумчивым, решил, что благоразумнее для него было промолчать. Но на следующий же день он отправился в библиотеку и в течение следующей недели перечитал, пожалуй, все, что когда-либо было написано о заклинании Патронус, но так и не нашел ничего, что могло бы его смутить. Хотя тот факт, что Патронус способен изменять свою форму в зависимости от того, насколько сильны чувства одного мага к другому, он все же решил обсудить с Чанбином.       Но кроме неловкого смеха и нескольких фраз из этого ничего не вышло. Феликс прекрасно чувствовал, что Чанбин смущен и запутался, впрочем, как и он сам.       И так продолжалось день ото дня, и могло бы продолжаться еще Мерлин знает сколько времени, но пришли зимние каникулы, все студенты разъехались домой, включая Чанбина. Феликс, как всегда, остался в замке.       Он всегда оставался в замке на каникулы, у него не было ни возможности, ни средств уехать домой. И его друзья зачастую оставались с ним, чтобы ему не было так одиноко. Джисону, например, и самому не хотелось уезжать, и он предпочитал проводить Рождество в веселой компании теплой постели, ежедневных плотных праздничных ужинов и волшебных огоньков, с легкой руки одного молодого профессора танцующих вокруг его макушки. Чан оставался и прямо говорил, что Феликса одного не бросит ни за что, потому что это не дело оставаться в Рождество одному. Минхо же оставался потому, что, по его словам:       — Все это Рождественское празднество усыпляет бдительность. Когда еще я так повеселюсь?       Но в первую очередь всегда оставался именно Чанбин.       И тогда, впервые — он уехал.       И все изменилось.       Тогда, в ту ночь, в то Рождество, у Феликса внутри что-то оборвалось. Что-то надломилось, грудь рассекло раскаленным железом, а внутри все превратилось в одно сплошное кипящее варево. Феликс испугался. Ему было больно. Он не понимал, что с ним такое происходит, но боль была такая, что он едва ли мог держать глаза открытыми, и сжался в комочек в кресле у камина, сквозь слезы списывая все друзьям на боль в животе.       Но каникулы закончились, и Феликс убедился в том, что причиной неутихающей боли в его груди был никто иной как Со Чанбин.       — Нам больше не о чем разговаривать.       — Не правда! Нам есть о чем поговорить, нам всегда было о чем поговорить! Чанбин, неужели ты действительно хочешь сделать вид, что ничего не произошло?       Феликс не мог бы сказать наверняка, что именно в нем изменилось, кроме очевидного, разумеется. Чанбин отдалился от него, больше не шутил и не садился рядом за одним столом. С каждым днем он становился все мрачнее и угрюмее и только иногда тайком смотрел на Феликса так, что сердце кровью обливалось у того, кто эти взгляды случайно замечал.       — Мне больше не интересно — понимаешь ты или нет? Не хочу я больше общаться с тобой — не хочу, и все тут.       Феликс замер и воззрился на Чанбина как побитый щенок на своего хозяина. Он никогда так не разговаривал с ним. Он никогда так не смотрел, с такой неприязнью, и с каждой секундой боль внутри нарастала. Феликсу стало тяжело вдыхать полной грудью.       — Ты же не серьезно? Скажи, что ты не серьезно, пожалуйста. Мы не должны заканчивать все так.       — Прекрати! Из этого ничего не выйдет — ты с самого начала понимал это — просто делал вид, что все так, как и должно быть. Ты знаешь — я же сам тебе рассказывал — ты знаешь, что все эти слухи — чистая правда. Или что, мне показать тебе Метку на руке моей матери, чтобы ты, наконец, понял, с кем имеешь дело?       — Я тысячу раз повторял тебе — мне плевать! Плевать, когда же до тебя дойдет уже? И, с меткой или без, ты мой друг — лучший друг, и если бы не эта дурацкая история с Патронусами, ты бы так не говорил, я уверен!       — Мы не друзья, — процедил сквозь зубы Чанбин.       Феликс замер. Стоял совершенно неподвижно несколько минут, даже не моргнул ни разу. А потом до него будто-то бы дошло. Надежда на то, что Чанбин вскоре остынет, и они смогут нормально поговорить — давным-давно угасла. Он резко втянул носом еще по-зимнему морозный воздух, обжигая кровоточащую самой настоящей красной кровью рану внутри:       — А… А, л-ладно. Я не могу тебя заставлять. Хорошо, ладно, как скажешь.       Но если Феликс считал себя не вправе заставлять Чанбина делать что-либо, и позволил просто развернуться и уйти, то его друг гриффиндорец Бан Чан был кардинально противоположного мнения на этот счет. Он вообще был очень категоричен во всем, что касалось Феликса, и слепо готов был встать на его защиту в любой ситуации — прав он был или виноват. И вскоре после короткого разговора, описанного выше, он припер раскрасневшегося и злого как тысяча чертей Чанбина к стенке в том же самом коридоре.       — Ты заставляешь меня очень сильно хотеть начистить тебе морду лица.       — Ну давай, вперед. Может кому-то легче станет.       — Станет — не сомневайся, — Чан тряхнул его за грудки. Он был на пол головы выше, — Но перед этим потрудись объяснить, будь добр.       — Не обязан я тебе ничего объяснять. Ни тебе, ни… кому-либо еще.       — Ты не обязан. Я понимаю, я стараюсь понимать. Я могу даже понять, что он тебе не нравится так, и что ты не хочешь, что ты еще не готов об этом говорить. Но это же Феликс. Это же наш Феликс, это мой Феликс. Ты не имеешь права с ним так поступать.       «Скоро это закончится. Совсем скоро это все закончится.»       — Хен? Эй, хе-ен.       И вот теперь осеннее солнце растекалось косыми лучами по полу и увешанными гобеленами стенам длинного коридора. Феликс поднял голову. Ян Чонин, которого все звали исключительно Йенни, и как-то по-другому называть категорически отказывались по той простой причине, что: «Да ну, не звучит», стоял перед ним и улыбался. Широко, как мог только он. Так он начал улыбаться совсем недавно, но никто уже и представить его иначе не мог. И не мог не улыбнуться в ответ.       — Привет, Йенни.       — Привет! Я точно вовремя? Ты какой-то поникший.       У Феликса по спине и рукам побежали мурашки. Он обещал больше не делать этого. Пообещал не колдовать Патронус без лишней необходимости. Чтобы не беспокоить и не вредить самому себе. Но он смело помотал головой и снова улыбнулся:       — Порядок. Ты сам-то готов?       Чонин пожал плечами и завертелся на месте в предвкушении. Ведь у него прямо сейчас получится вызвать настоящего телесно Патронуса! Ну, должно получится… Только вот Феликсу это все было ох как не кстати.       — Так а что Чани-хен-то говорит? Он не согласился тебе помочь?       Йенни замялся и отвел взгляд в сторону. «Мог бы и не спрашивать», — вздохнул про себя Феликс.       — Чан-хен сказал, чтобы я тебя не беспокоил с этим и правда обещал, что поможет. Но, кажется, он слишком занят.       Феликс кивнул, собрался с силами и встал. По-хорошему, ему надо бы было предупредить кое-кого о том, что он собирается сделать, но в то же время, он совсем не обязан был отчитываться ни о чем. И ни перед кем. Даже перед Со Чанбином.       — Ладно, Йенни. Пойдем.       Тем же вечером, в Большом Зале за ужином, за столами царило привычное уютное оживление. Погода испортилась, за огромными окнами лил проливной дождь. Небо было черное, беспросветное, а в Большом Зале — уютно и светло, столы завалены всевозможными яствами, в воздухе уже витал дух приближавшегося Хэллоуина, а один регулярно посещавший кухню студент по-секрету, в пол голоса, всему залу, вещал о том, что эльфы пообещали в этом году небывалый пир.       — Может ты все-таки объяснишь — как в тебя столько влезает? — уже в который раз вопрошал Минхо сидящего напротив него Хенджина. Тот испугано оторвался от своей тарелки с набитыми до отказа щеками, глянул на Минхо страшными глазами, будто собирался доверить ему свой самый страшный секрет. Но стоило Минхо перегнуться через стол поближе — Хенджин пробормотал что-то нечленораздельное, пожал плечами и хрюкнул от смеха так, что пюре только чудом на разлетелось по чужим тарелкам. Минхо с раздраженной физиономией плюхнулся на свое место.       — Думаю, он тебя только что проклял за такие вопросы, — с довольным видом заявил сидевший по левую руку от него Джисон, щедро наваливая в свою только что опустевшую тарелку яблочного пирога, щедро посыпанного корицей и сахарной пудрой.       — Это я тебя прокляну, если ты до конца недели не дочитаешь учебник за пятый год, — невозмутимо парировал Минхо.              — Я дочитал!       — Неа, нифига подобного.       — Феликс, скажи ему! — повернулся к другу Джисон, но Феликс, несмотря на еще не прошедшую после недавнего занятия боль в груди, только мерзковато хихикал, сидя напротив. Он-то знал прекрасно, что никакого учебника Джисон даже до середины не дочитал, потому как все его внимание переключилось на лежавшего у него под полой мантии кота.       — Да ну вас. Обоих. То же мне, умники какие нашлись, — забурчал себе под нос Джисон и надулся, уткнувшись в свою тарелку, не оставив Минхо и шанса не потискать себя за щечку с отвратительным лепетом. Но Джисон даже не отмахнулся и не дал ему по макушке ложкой — Джисон задумался.       — Во сколько у вас завтра тренировка? — перевел тему Феликс. Минхо навострил уши.       — Послезавтра, — сказал он в один голос с Джисоном, не успев даже подумать. Две пары глаз удивленно воззрились на него. Хотя нет, три. Даже Хенджин поднял голову и посмотрел на него таким взглядом, будто бы видел впервые в жизни. Минхо все так же невозмутимо пожал плечами, — Ты говорил на прошлом занятии.       — Разве? — глаза Джисона сделались еще круглее.       — Точно, — но только кончики ушей у Минхо отчаянно покраснели, благо волосы у него отросли и безобразие это успешно скрывали.       Феликс переглянулся с Джисоном и только пожал плечами на его недоуменно приподнятую бровь. Ему только в радость было, что двое его друзей в кои-то веки начали находить общий язык. Он незаметно приложил руку к саднящей под мантией груди там, где безобразным разодраным концом обрывалась красная нить, когда-то связывавшая две души.

***