Отпуская...

Почему она все еще здесь? Родители не просто не простили, а словно окаменели в своей нелюбви. Что держит её, словно цепями, не позволяя собрать вещи и уйти? Ведь у неё достаточно средств, чтобы обрести свой угол, своё убежище. Так почему же ей не хватает смелости вырваться из этого дома, ставшего клеткой? Сакура горько усмехнулась, и эта усмешка была на вкус, как пепел. Причина, как заноза, сидела глубоко внутри, разъедая изнутри. Она знала, почему. Режущие, как осколки стекла, жестокие слова родителей, каждое из которых оставляло кровоточащую рану, порождали в ней всепоглощающее чувство вины. Каждый раз, когда они избегали её взгляда, когда унижали, возлагая вину за все несчастья, за все грехи мира, на её хрупкие плечи, Сакуре казалось, что так и должно быть. Что это её искупление, её плата за непоправимое. Из-за её эгоизма погиб брат, и она приняла приговор, вынесенный родными. Она решила, что лишь так сможет очиститься от того страшного греха, что это единственный путь к прощению, которого она так отчаянно ждала. Пусть друзья считают её глупой, укоряют за то, что терпит этих мучителей, но для неё это был единственный способ дождаться милости, надеяться на прощение. Спустя часы, наполненные тишиной и болью, куноичи покинула свою комнату, словно темницу, и направилась в гостиную. Родители даже не удостоили её взглядом. Она заслужила это. Сакура с тяжестью наблюдала, как отец, с потерянным видом, переключает каналы, глотая бурбон, словно яд. С каких пор он пристрастился к этому горькому пойлу? А мать, погруженная в свой личный кошмар, беззвучно листала старый семейный альбом, словно пытаясь найти там утешение, шепча что-то невнятное себе под нос. — Почему это случилось с тобой? Мой бедный маленький Шёта. Почему это произошло, почему… почему? Сакура сжала зубы, стараясь не выдать боли. Она заслужила это. — Я собираюсь навестить могилу Шёты. Зачем она им это говорит? Сакура знала, что в ответ получит лишь порцию яда, лишь оскорбления, вылитые на её израненную душу. — Не смей осквернять его могилу, — процедил отец, не поднимая глаз от экрана телевизора. Неужели она и правда мазохистка? Неужели эти оскорбления, словно удары плетью, приносят ей извращенное облегчение? Неужели они — лишь реакция на её действия, на её чудовищную ошибку? Сакура понимала, что это плата за смерть брата. И она готова платить. — Я и не собиралась, — пробормотала она, отвернувшись и покинув этот дом, где вместо любви царил лишь холод и отчаяние. Свежий ночной воздух обжег лицо Сакуры, когда она вышла на улицу. Скривившись от неприятного ощущения, она смотрела на багровый закат, окрасивший небо в траурные тона. Последние десять часов она провела взаперти в своей комнате, словно приговоренная к заточению. Утомленно проведя рукой по волосам, Сакура решила пройтись по одной из оживленных улиц Конохи, надеясь найти хоть немного утешения в шуме и суете ночной жизни. Она наблюдала за толпами людей, за яркими огнями, за жизнью, которая продолжалась, несмотря ни на что. «Ты черствая эгоистка». «Это ты должна была умереть на той миссии». Сакуре хотелось плакать, снова и снова, захлебываясь в слезах отчаяния. Почему она такая жалкая, такая ничтожная? Но она отказывалась поддаваться слабости. Она выплакала все слезы, какие только можно было выплакать, и этого должно быть достаточно. Она дала себе слово, что больше не проронит ни слезинки, но предательские капли сами собой потекли по щекам, обжигая кожу. Черт побери! — Хватит себя жалеть, Харуно, — прорычал внутренний голос, полный гнева и презрения. — Хм, — раздался знакомый ленивый голос, заставив Сакуру вздрогнуть и обернуться. Саске? Наследник легендарного клана Учиха стоял перед ней, словно призрак из прошлого. Он заметил её красные, опухшие глаза. Неужели она плакала? Саске, к своему стыду, не мог спокойно видеть её слезы. — Что случилось? — спросил он, спрятав руки в карманы, стараясь скрыть своё замешательство. — Ничего, — отмахнулась Сакура, торопливо вытирая глаза. — Просто что-то в глаз попало. Саске нахмурился. С каких это пор Сакура начала ему лгать? — Хм. — Что ты здесь делаешь, Саске? Брюнет одарил её скучающим взглядом, словно говорил с надоедливым ребенком, и ответил: — Тебя это не касается. «Ты обуза, Сакура, ты слабее, чем Наруто». Сакура опустила голову, сжала кулаки, стараясь удержать новую волну слез. — Ты в своем репертуаре, Саске, как обычно, — она заставила себя улыбнуться Учихе, натянув на лицо маску безразличия, а затем поспешно ушла прочь, боясь, что он увидит её настоящую, сломленную и жалкую.