Позволь тебя узнать

***

Первое сентября, День знаний, любимый день для людей того времени, когда школы были единственным развлечением, и ненавистный для последних поколений. У Арсения к этому празднику всегда были очень смешанные чувства, он любил учиться, ему нравилось читать огромные произведения за день и слушать, как очередной недалёкий одноклассник жалуется своему такому же другу, мол, невозможно за неделю прочитать этот бред. Арсений чувствовал превосходство. Он любил чувство кипящего мозга, когда сидел над очередной задачей по геометрии или алгебраическим уравнением. И определенно точно ему поднимало самооценку, когда кто-то из одноклассников уточнял что-то у учителя насчет второго задания, в то время как он уже доделывал пятое. Да, Арсению нравилось чувствовать себя умнее, интеллектуально выше других. Но подобно Чацкому Грибоедова, Арсений от своего ума только страдал. В классе его всезнайство, мягко говоря, не поощряли. «Выскочка», «всезнайка», «задрот» и прочие лестные слова он слышал почти все время своего обучения определенно чаще своего имени. Учителя, которые по классике жанра должны были души не чаять в отличнике, как будто видели в Арсении конкурента и каждый раз, когда Попов пытался продемонстрировать свой ум, обрывали его на полуслове и заталкивали куда подальше. Это ведь учитель должен быть самым умным человеком в классе во время урока, а не какой-то сопляк. Можно было бы сказать, что и среди учителей Арсений не сыскал себе друзей, так как абсолютно каждый пытался задвинуть его подальше, и, не дай Бог, кому-то из них было ошибиться, а Арсению исправить, как учителя краснели не то от стыда, не то от злости и загружали Арсения дополнительной домашней работой и докладами. Руссичка в мести явно обошла всех учителей: после исправления ударения в слове, еще когда он был в шестом классе, оставила его после уроков и до конца одиннадцатого класса Арсению приходилось участвовать в олимпиадах и научных конференциях. «Круто поправил», — думал он, посвящая каждый день по часу углубленному изучению языка и литературы. Но был всё-таки в школе для Арсения один лучик света: учительница искусства. С пятого класса она вела у них музыку, потом искусствоведение. Ей было слегка за тридцать пять, у неё были зелёные с карими крапинками глаза с густыми ресницами и очень пышные рыжие кудрявые волосы. Она была добрейшим человеком, и не было в школе того, кто не любил бы её и кого не любила бы она. Даже самое мерзкое хулиганьё смягчалось под её взглядом, хмурые улыбались от её смеха, а шутники больше всего на свете гордились именно тем, что довели её до искреннего хохота. Она впечатлила Арсения с первой секунды своей внешностью, потом — тем, как говорила: боги, её можно было слушать вечность: тембр голоса, лёгкая картавость, живые интонации — всё это так завораживало, что едва звенел звонок с урока, все разочарованно вздыхали. Никто не хотел уходить от неё, а она только посмеивалась, а её щёки мило розовели. Однажды она оговорилась с веком, в котором жил композитор, и Арсений по привычке тут же её поправил. В классе повисла тишина, Арсений прикусил язык, впервые жалея, что вообще открыл рот. Кто-то страдальчески застонал, кто-то закатил глаза, театрально вздыхая, а Мария Александровна только и смотрела на него с минуту, после чего с улыбкой извинилась и продолжила рассказывать. На следующей перемене она подошла к нему. — Арсений, верно? — улыбаясь, обратилась она. — Здравствуйте, — вместо ответа. — Это ведь ты меня исправил на уроке? — Простите, — впервые Арсений извиняется за свой ум. — Не стоило вас перебивать, век — это ведь так, никто на это не смотрит, вы же не композицию перепутали… — Что значит: на век никто не смотрит? — искренне удивляется она. — Век — это не просто цифра, это все события, люди! Всё, что было в это время, и есть причина возникновения именно этого деятеля, это и есть обоснование его искусства. Они говорили до заката, Арсений впервые прогулял уроки, потому как попросту забыл о них. Они пили чай в маленьком солнечном кабинете и обсуждали искусство. И проговорили, наверное бы, до самой ночи, если бы не зашла уборщица и они не взглянули на часы. Мария Александровна восхищалась знаниями Арсения, а он — её. В классе начинали подшучивать, что у них интрижка, что Арсений влюблен в учительницу, но ни он, ни она никогда не обращали внимания на эти шутки. А Арсений даже мысленно соглашался: он в какой-то степени был влюблен в учительницу, но не той подростковой любовью, он не хотел поцеловать или дотронуться. Нет, он хотел только слушать-слушать-слушать. Он любил её, скорее, как художники своих муз, как жрицы любили Афродиту. Да, он фактически боготворил её. Частые и долгие разговоры об искусстве посеяли в Арсении то, что превратило его жизнь на долгое время во что-то по-неземному прекрасное. А чуть позже в настоящий ад. Когда Арсений учился в седьмом классе, Мария Александровна организовала театральный кружок, в который могли вступить все желающие. Любовь к учительнице привела сюда не один десяток человек. Кто-то ушёл, понимая, что это явно не для него, кто-то приходил, чтобы все же попробовать себя в этой сфере. Изначально Арсений не верил, что это может как-то его зацепить, он приходил только для общения с учительницей, наблюдал за работой кружка. Но, как и ожидалось, в один день он не смог остаться в стороне и попробовал сыграть. Когда Арсений вышел на сцену, многие смотрели на него с насмешкой, уже уверенные в его провале, одноклассники приготовили телефоны, чтобы заснять, с каким треском провалится их идеальный во всём всезнайка. Арсений смотрит на учительницу, она широко улыбается ему, поднимая вверх большие пальцы, Попов в последний раз вспоминает всё, что говорила учительница на кружках, и начинает играть. Сказать, что он был хорош, ничего не сказать. У одноклассников вытянулись лица, и это, казалось бы, был лучший показатель успеха. А потом Арсений взглянул на Марию Александровну и почувствовал, словно у него сердце подпрыгнуло: она смотрела на него, сложив ладони у сердца, с приоткрытыми губами и будто боялась вдохнуть. Когда он закончил, пару мгновений висела тишина, которая была разорвана звонкими хлопками учительницы, к которой через мгновение присоединились другие, даже одноклассники. Аплодисменты будто бы отдавались вибрацией в грудной клетке, сердце билось отчаянно быстро. Так хорошо Арсению не было никогда в его жизни. Так он влюбился в сцену. «Евгений Онегин», «Горе от ума», «Вишневый сад», «Гроза» и многие другие пьесы были поставлены за время учёбы в школе. Приевшиеся «задрот» и «ботан» заменились «артистом» и «Пьеро». Родители приходили на все концерты, мама со слезами на глазах аплодировала всегда громче всех, не могла нарадоваться тому, какой у неё талантливый мальчик. Родители поощряли это. Ровно до того момента, пока Арсений в одиннадцатом классе не сказал им, что будет поступать на факультет «Театрального искусства и эстрады». — О чём ты вообще? — испуганно шепчет мама, собирая с пола осколки: после заявления сына у неё из рук выскользнула тарелка. — Я так хочу. Я люблю это. Я живу этим, мам, — тоже почему-то шепчет Арсений, приседая рядом с ней на корточки, помогая собрать осколки. — Сына, это без шансов. Кем ты будешь? На что жить? Боже, а отец… — Что отец? — мужчина заглядывает на кухню. — Вы зачем посуду бьёте? — Серёжа… — Пап, — Арсений выпрямляется, чуть задрав подбородок. — Я пойду в театральный. Мужчина минуту смотрит на сына, абсолютно не меняясь в лице. — Ага, а я балерина, — хмыкает отец. — Нет, я серьёзно, — хмурит брови Арсений. А потом начинается сущий кошмар, о котором Арсений не хочет вспоминать. Оказывается, не всегда можно пойти туда, куда хочется, родители далеко не всегда поддержат в выборе. Вот, вроде, уже восемнадцать, по закону ты взрослый человек, только вот ни черта это не работает, живешь ты с родителями да и зависишь целиком от них. Дома был полный разлад, и Арсений ожидаемо искал утешения в школе, у одного конкретного человека, если быть точнее. Но, как Арсений ни придёт, каждый раз кабинет закрыт или Мария Александровна занята. — Можно? — заглядывает в одну среду в уже родной кабинет. — А? — учительница поднимает глаза от книги, меняется в лице, резко встаёт, собирает какие-то бумаги со стола в стопку. — Ох, прости, Арсюш, надо отнести это в учительскую, совсем забылась. Она направляется к двери, но Арсений преграждает ей путь, полностью заходя в класс и заслоняя собой закрытую дверь кабинета. — Вы меня избегаете? — Арсений хотел сказать это утвердительно, но этот вывод настолько его пугает, что ему удаётся выдавить из себя только нерешительный вопрос. Он ждёт, что учительница начнёт его переубеждать, скажет, что он говорит какие-то глупости, но она лишь тяжело вздыхает, возвращаясь к своему месту, кидает бумаги обратно на стол. Она садится и роняет голову на раскрытые ладони. Арсений только сейчас замечает, что за шесть лет она немного постарела, а может это из-за того, что она выглядит слишком уставшей. — Присядь, прошу, — тяжело вздыхая, она говорит это так тихо, что Арсений едва расслышал сказанное. — На прошлой неделе приходил твой отец, — Арсений, кажется, задерживает дыхание после этой фразы. — Сказал, ты хочешь поступать на театральный. — Так и есть, — кивает Арсений, стараясь казаться уверенным, а у самого колени дрожат. Учительница поднимает на него усталый взгляд. — Арсюш, — она снова тяжело вздыхает, — ты же знаешь, как я тебя люблю, знаешь, что я поддержу тебя во всём, но… Твои родители уверены, что у этого нет будущего и, возможно, они правы. У тебя ведь идеальный аттестат, такой ум! Ты можешь пойти, куда захочешь! — Я хочу на театральный. — Куда угодно, — повторяет она. — Не надо, Арсюш, не связывай свою жизнь с искусством напрямую. Восхищайся им, люби его, но не живи им. Ты такой умный, такой способный. — Вы умнее всех, кого я знаю, и вы выбрали искусство… — И где я сейчас? — она взмахивает руками, как бы говоря: оглянись. — Я выбрала не головой, а сердцем, вот и сижу теперь в школе за ничтожные деньги, я не хочу такого для тебя. — Всего один вопрос, обещайте ответить честно, — Арсений дожидается её нерешительного кивка. — Вы выбрали не головой. Выбрали то, что не имело никаких перспектив. Выбрали то, за что получается крошечные деньги. Но, несмотря на это, можете ли вы сказать, что несчастны? Мария Александровна молча бегает глазами по лицу Арсения, она понимает, что от её ответа сейчас, возможно, зависит, какое в итоге решение примет этот мальчишка. Она знает, что надо ответить, чтобы он бросил свою затею… Но ведь она пообещала быть ему честной. — Даже когда я едва свожу концы с концами, — чуть глотая окончания из-за подступивших слёз, говорит учительница, — я ни о чём не жалею. Я счастлива быть здесь, читать эту чёртову книгу, — она поднимает пальцами книжку со стола только затем, чтобы с хлопком бросить её обратно. Она вскакивает на ноги, тыча в Арсения пальцем. — Счастлива ставить эти спектакли и учить маленьких оболтусов! — Арсений видит, как она начинает плакать. — Счастлива, оставаясь каждый день допоздна, говоря с тобой! Арсений прижимает её к себе, она теперь ниже него, утыкается носом ему в плечо. Он гладит её по волосам, шепчет что-то успокаивающее, мягко улыбаясь. Мария Александровна знала, что этим ответом она точно утвердила Арсения в его стремлении. — Твои родители против, — говорит она, успокоившись. Она садится обратно в своё кресло, наливает из маленького заварника чай и пододвигает кружку на противоположный край стола, приглашая Арсения присесть напротив. Дождавшись, пока он сядет, она продолжила: — Ты готов пойти против их мнения? Арсений был готов. И он не просто сделал так, как хотел, но и избавился от прямого влияния родителей. Арсений поступил в Москву, таким образом он был далеко от родительского осуждения и контроля. Так вот, Первое сентября. Именно то самое, что обещало изменить его жизнь. Сказать, что Арсений волновался — не сказать ничего. Пару дней назад он заселился в общагу, однако там с его факультета ни с кем не пересёкся. Познакомился с двумя парнями с культурологии и произвел неизгладимое впечатление на какую-то девицу с лингвистического. Сейчас Арсений стоял напротив входа средних размеров здания, до начала первой пары оставалось еще добрых полчаса: он слишком боялся опоздать, а потому сейчас понятия не имел, что делать со свободным временем. Помявшись еще с минуту у входа, Попов всё же решает зайти. Прямо напротив входа — гардероб, Арсений проходит глубже, вешает ветровку на дальний крючок, кивком здоровается с гардеробщицей и останавливается, рассматривая холл. Он уже был тут, когда подавал документы, но тогда было как-то не до осмотра интерьера. К своему удивлению, Арсений отмечает, что он далеко не первый из студентов. Были и те, кто явно учился уже не на первом курсе, но зачем-то тоже приехали достаточно рано. — Ну и почему я? — слышит Арсений со стороны входа, оттуда же лениво выплывают два парня: один длиннющий, с каким-то сюрреалистичным беспорядком из кудрей на голове, в длиннющей байке и второй со стрижкой под ноль, небольшого роста. — Я ведь даже не староста. — Меньше надо было выпендриваться на первом курсе, — очевидно злорадствует тот, что пониже. Они проходят к гардеробу, около которого остановился Арсений. Тот, что пониже идёт вешать куртку, а второй его ждёт, чуть приплясывая на месте. — Не выпендривался я, просто он хуйло, — кратко заключает высокий. — Он не хуйло, он препод философии, — хмыкает низкий. — Ты не наш случайно? — спрашивает высокий и повисает молчание, только спустя пару секунд Арсений понимает, что тот смотрит на него и вопрос явно адресован Попову. — Дизайн? — уточняет вопрос высокий. — А, нет, — Арсений смотрит прямо в глаза высокому. — Театральный. — А-а-а, — насмешливо тянет высокий, расплываясь в какой-то недоброй ухмылке. — Артист. Очередной богатенький, которому некуда пойти, да? Арсений чувствует, как от возмущения воздух застревает в лёгких. Он приоткрывает рот, готовясь высказаться, но тут подходит низкий, строго смотрит на кудрявого. — Шаст, — негодующе головой качает он, и высокий хмыкает, впрочем как-то смягчаясь во взгляде. — Ты, если чё, к сердцу не принимай, — говорит уже Арсению, — он у нас любит людей на эмоции выводить. — Я поступил на бюджет, — вздернув подбородок, говорит Попов, все еще смотря прямо в зеленые глаза высокого, так и не обратив внимания на слова парня в очках. — О, так ты у нас мальчик по блату? — оскаливается высокий, будто распаляясь, будто в этом был какой-то извращенный азарт. — Что здесь происходит? — Арсений поворачивается и видит перед собой парня, явно старше него самого, с темно-карими глазами, заостренными чертами лица и чуть смуглой кожей. — У вас новый блатной мальчик, — пожимает плечами высокий. — Хотел познакомиться. — Шастун, будь зайкой, отъебись, а? — фырчит на высокого парень. — Театральный, первый курс? — спрашивает у Арсения, тот кивает. — Я Кирилл, третий курс, будем знакомы. После первой пары я встречаю вас для небольшой экскурсии, в честь Первого сентября после третьей пары будет концерт, идти необязательно, но я бы советовал: и познакомишься с ребятами, и посмотришь, как у нас тут играют. Первым у вас что стоит? — Ознакомительная пара. — А, ну да, зачем спрашивал. Аудиторию найдёшь сам? — Арсений кивает. — Ладно, тогда до встречи. А, кстати, зовут тебя как? — Арсений. — Ага, я Кирилл, — повторяет парень. — Будем знакомы. Он уходит, а до пары еще пятнадцать минут, Арсений решает, что пойдёт искать аудиторию через пять. Если честно, его всего трясёт, и последнее, чего он сейчас хочет это разговаривать с кем-то, но его желания, видимо, сегодня не учитываются. — Поаккуратней с ним, — таинственно говорит высокий парень, отчего Арсений слегка дёргается, он думал, что эти двое уже ушли. — Он хоть и вот это всё, — парень неопределенно машет рукой в воздухе, и лишь сейчас Арсений замечает количество колец и браслетов, — так приятно познакомиться, — пищит Шастун, передразнивая Кирилла, — но хуйло он редкостное. — Нравится людей друг против друга настраивать? — резко спрашивает Арсений, развернувшись полностью к Шастуну. — Да не особо, — пожимает он плечами, — ну, я тя предупредил. О, походу, мои рыбки приплыли, — морщится высокий, завидев заходящую толпу первокурсников со здоровенными пакетами и папками бумаги. — Ты художник? — удивляется Арсений, осматривая парня с ног до головы, как в первый раз. — Во-первых, дизайнер, художник — это другая профессия. Во-вторых, пока нет, еще ж не закончил. Первый курс, дизайн, ко мне! Ладно, пошёл я, ты, кстати, прикольный, — на это замечание Арсений только вздергивает бровь. — Ну, есть в тебе что-то, я б тебя нарисовал, — говорит он, но тут же, чуть краснея, добавляет: — Для нас это комплимент, не подумай ничего лишнего. — Как тебя зовут? — никак не реагируя на предыдущие слова, решается узнать Арсений. — О, тебе это ни к чему, — кисло усмехается Шастун. — Почему же? — Потому что такие, как ты, с такими, как я, не связываются, — опять таинственно шепчет парень. — Первый курс, не трогайте стэнд, варвары, блять! Поднимаемся на второй этаж, с лестницы направо, последняя аудитория! Прощай, голубоглазка. После того, как высокий, которого, как услышал Арсений, называли Шастуном или Шастом, вместе с толпой первокурсников ушел по лестнице вверх, Арсений понёсся к своей аудитории, понимая, что может опоздать. Было что-то в этом длинном парне знакомое: кудрявые волосы, прищур. Он напоминал Арсению Марию Александровну, видимо, поэтому подсознательно и потянулся к нему. Первая пара прошла быстро, волнение сошло на нет. После первой пары, как и обещалось, их встретил Кирилл и провёл небольшую экскурсию, буквально показал библиотеку, столовую, деканат и туалеты. — Четвертый этаж по большей части достался художникам, простите, дизайнерам, — Кирилл склонился в шутливом реверансе. Он обвёл рукой почти всё правое крыло, продолжая мысль: — Тут мастерские, там точно только художники, сидят рисуют. Тут, — он обводит рукой левое крыло, — компьютерные классы, — тут и художники, и лингвисты, и культурологи, и артисты, — он усмехается внезапной рифме, кто-то тоже хихикает, Арсений же просто старается запомнить всё с первого раза. — Если хотите воспользоваться раковиной в туалете, то лучше делайте это на других этажах, потому что после художников все раковины в краске. О, а это местное достояние, — всплёскивает руками Кирилл, понижая голос. На лавке под окном, едва помещаясь, лежит длинное тело, которое Арсений со своего места узнаёт разве что по браслетам. Шастун, кажется, спал, грозясь вот-вот свалится, но всё же спал. — Эту картину, — продолжает шёпотом Кирилл, — вы можете наблюдать здесь каждые понедельник и субботу. — Иди нахуй, Бродянский, — слышится из-под капюшона, и в сторону всего театрального факультета вздымается выразительный фак. — О, оно живое, — хихикает Кирилл. — Так вот, сие изваяние с веб-дизайна называется… Кирилл не успевает договорить, как в него уже летит метко брошенный кроссовок Шастуна. Бродянский ловит его у своего носа, и Арсений понимает, что такое происходит уже явно не в первый и не во второй раз. Кирилл кидает кроссовок обратно лежащему телу, после чего оборачивается к первому курсу. — В общем и целом, на этом всё. Самые важные места я вам показал, того, кого желательно обходить за километр, тоже, — Арсений не без любопытства продолжает смотреть на дизайнера, который, не вставая со скамейки, натягивает обратно на ногу белый кроссовок. — У вас дальше история искусств по расписанию, рекомендую не опаздывать. Про концерт после третьей пары все услышали? Хорошо. Значит, увидимся. А ты пойдешь? — спрашивает Кирилл, смотря при этом в потолок, отчего становится непонятно, кому он вообще задаёт этот вопрос. — А тебя ебёт? — кратко отвечают ему из-под капюшона. — Я думал, может, твои выступают… — У тебя же сценарий, нахер строишь из себя незнающего? — Шастун ровняется с Кириллом и долго смотрит на него сверху. — Слушай, Шаст, я хотел извиниться… — В. Жопу. Себе засунь свои извинения, — чуть ли не рычит Шастун, Кирилл неосознанно делает шаг назад. Шаст, не задерживаясь больше ни на секунду, обходит Кирилла, толкая его плечом, и собирается уйти, но на мгновение словно замирает, встретившись глазами с Арсением. Он коротко кивает Попову, а после, натянув капюшон пониже, уходит за поворот коридора. Вторая и третья пары проходят чуть медленнее. По расписанию стоят две подряд истории искусств, и если на первой Арсений слушал всё максимально внимательно и вникал в каждое слово, то во время второй то и дело отвлекался на свои мысли. Как все-таки зовут этого Шаста? За что он не простил Кирилла? Почему он так уверен, что Арсений поступил по блату? Да и вообще этот парень вызывал в Арсении какие-то противоречивые чувства. С одной стороны, он ему симпатизировал: его внешность, его живая мимика и манера речи. С другой же стороны, он Арсения слегка раздражал: своей наглой прямотой, матом через каждое второе, а то и первое, слово, явно развязным поведением и грубостью. Ещё чуть-чуть и Шаст выглядел бы среднестатистическим русским гопником, но что-то было в нём такое, что опровергало этот образ. Он выглядел умным, для Арсения признавать чей-то ум, пожалуй, высшая степень похвалы, что-то в зеленых глазах парня говорило Попову о том, что это человек, мягко говоря, не глупый, с богатым жизненным опытом. После третьей пары все выходят выжатыми. После школы было непривычно сидеть не сорок пять минут, а почти полтора часа, конечности немного ныли, и в целом хотелось просто лечь где-нибудь и вытянуться во весь рост. Арсений вновь вспоминает Шаста и улыбается уголками губ, да, он бы сейчас тоже не прочь полежать на той скамеечке под окном. Несколько человек откалывается от общей толпы, уходя в сторону гардероба со словами «но это же необязательно». У актового зала Арсений видит первый курс дизайнеров, их значительно меньше, чем он видел с утра. Шаста с ними он не видит. «Да чего я вообще к нему пристал? Мы с ним даже не на одном курсе, не на одной специальности! Какое мне до него дело? Учёба — вот, что важно. Люди мне не интересны, — Арсений про себя вздыхает. — Нет, это ты себя убедил в этом. Люди всегда были тебе интересны, особенно некоторые. Ты просто забил на них, чтобы не так обидно было от того, что они тебя терпеть не могут». Арсений садится на предпоследнем ряду, надеясь, что таким образом, когда всё закончится, он сможет одним из первых покинуть помещение. По сцене иногда кто-то пробегается от одной кулисе к другой, видимо, подготавливая что-то к началу концерта. Арсений надеется, что здесь всё не будет пропитано излишним пафосом, какого было до мерзости много на подобных мероприятиях в школе. «Ах, Первое сентября, День знаний — какой чудесный праздник! Для кого-то это первый год в школе, а для кого-то (драматичная пауза) — последний». Арсений от неприязни ведёт плечами, вспоминая последний такой концерт в школе. — Домой хочу, — слышит Арсений позади уже знакомый голос. — Поз, может, ну его, оно нам надо? — Тебе вообще по жизни нихрена не надо, — фырчит Поз. — Посмотрим, че там наши в этом году приготовили. Серый, мы тут! — зовёт он кого-то, парень с хвостиком оборачивается, останавливаясь на середине прохода. — Собака слепая, сюда иди! Бля, места нет, — чуть тише добавляет Поз. — Тут не занято? — спрашивает парень с хвостиком и серьгой, показывая на место рядом с Арсением. — Нет, — мотает головой Арсений. — Синеглазка, ты что ль? — наклоняется вперед Шаст, заглядывая в лицо Арсения. — Привет, — как-то глуповато улыбается он. — Так может мы подсядем к театралу? — спрашивает Поз. — Там вон три места. — Если его актёрское величество не против, — улыбается Шаст. Арсений никак не отвечает, лишь встаёт, пропуская трёх друзей в середину ряда. — Мерси, амиго, — улыбается Серый, проходя первым. — Ты два языка зачем смешал, лингвист херов? — смеётся Поз, проходя вторым. — Спасибо. — Если сзади меня начнут пинать, что я кому-то чё заслоняю, это вы виноваты, — пожимает плечами Шастун, садясь на соседнее место с Арсением, кивая ему в благодарность. — Забей, Тох, — машет рукой Серый, — те, кто садится на последний ряд, либо в телефон пялятся, либо опоздали, а это уже не наши проблемы. Друзья замолкают, в то время, как Шаст пытается уместить колени между стульями, он злобно шипит что-то про карликов и заговор архитекторов с мебельщиками, а потом устраивается в форме буквы зю и достаёт телефон. — Антон, значит? — говорит Арсений так, чтобы его услышал только Шаст. Антон смотрит на него немного удивлённо, а потом улыбается одним уголком губ. Он хочет ответить, но в этот момент выходит ведущая и начинает что-то рассказывать. Несмотря на это, еще пару секунд они с Антоном держат зрительный контакт, будто бы нехотя, чуть позже переводят взгляд на сцену. Номера идут один за другим, и Арсений начинает думать, что они никогда не закончатся, хотя в целом ему нравится. Никакого пафоса не было, по сути обычный концерт, где объявляли выступающих и то, что они исполняют. Антон иногда склоняется чуть ближе к Попову, рассказывает ему что-то о выступающих, с какого они факультета, и что за они в целом. Вопрос, откуда он всё это знает, с каждым рассказом становился всё крепче. Он ведь второкурсник, то есть, проучился с этими ребятами всего год, а рассказывает такие вещи, которые Арсений не смог бы рассказать и о своих одноклассниках, с которыми проучился одиннадцать лет. От Шастуна вкусно пахло, хоть и отдавало немного горечью сигаретного дыма, но всё же в целом запах был приятным. «И о чём мы думаем в первый день учёбы?» — корил сам себя Арсений, стараясь сконцентрироваться на девушке, потрясающе исполняющей «Skyfall» Адель. — А сейчас ваши любимцы, — улыбается ведущая, а Шастун рядом отчего-то страдальчески стонет, пряча лицо в капюшон. — Группа «Two days with you». Со своей новой песней «Утопая в зелени глаз». — Уёбок, — шипит Антон, утыкаясь лбом Позу в плечо. Через мгновение Арсений понимает потенциальную причину раздражения Шаста: на сцену выходят несколько парней с третьего курса театрального, в числе которых был и Кирилл Бродянский. Что вообще между ними произошло? Да и что их могло связывать? Еще и название песни… Впрочем Кирилл поёт про какую-то рыжую девушку с яркими зелёными глазами, так что эта мысль быстро испаряется из головы, а воспоминания об учительнице музыки, которая сейчас где-то там, в Питере, невольно заполняют мысли. После концерта, кинув короткое «пока», Арсений подскакивает с места и пулей вылетает в гардероб, а затем и на улицу. До общежития было минут двадцать медленной ходьбы, то есть своим обычным шагом Арсений дойдёт туда за десять. Только сейчас он ярко ощутил, что конкретно так отсидел пятую точку и еле-еле переставлял ноги. Впрочем, дошёл до общаги он всё равно быстро. Дошёл, поднялся на третий этаж, зашёл в свою комнату и тут же грохнулся на кровать лицом в подушку, даже не удосужившись снять с себя ветровку и обувь, что уж говорить о рюкзаке. Что бы на такую картину сказала мама? А отец? Эти мысли заставляют Арсения встать и переодеться, после чего он все же возвращается в своё исходное положение. Время было четыре часа, есть не хотелось. Глаза слипались, и Арсений решил не сопротивляться. Засыпая, мыслями он то и дело возвращался к одному конкретному человеку, который сегодня явно не хотел выходить из головы.