Больно

«Я должен был предвидеть самый логичный исход событий! Было же настолько очевидно: город с названием «Ленинград» никак не мог остаться без внимания со стороны агрессора», — подумал Михаил и нервно усмехнулся, судорожно сжав в руке собственные волосы цвета пожухлой пшеницы: неизменная вежливость Питера уже зашита на подкорке его сознания. Москва даже не назвал их конченными мразями, которым следовало бы поотрубать всё, что можно, и оставить так гнить в самой грязной канаве, поддерживая жизнь, только чтобы смотреть, как они медленно умирают в агонии. Нет, он выразился исключительно благопристойно — «агрессоры», даже в мыслях. Если бы Питер узнал, то улыбнулся бы, обнял Михаила и сказал, что проведённое вместе время не прошло зря. Москва бы улыбнулся в ответ — время с Питером никак не может пройти зря. К сожалению, Саши рядом не было и успокоить Михаила, как следствие, тоже было некому. Именно поэтому ему предстояло пройти через мучительные пять стадий принятия неизбежного, при этом в тотальном одиночестве. «Почему неизбежного? Ещё же можно что-то сделать, разве нет?» — судорожно размышлял Москва, в отчаянии сжимая и разжимая кулаки. Голос на подкорке сознания подсказывал: ничего сделать уже нельзя. Дикий страх за Сашу охватил его, адреналин зашкаливал, тело требовало немедленных действий.

***

Жуков увидел, как Москва в военной форме тихо приоткрыл дверь, ведущую на выход из офиса Ставки Верховного Главнокомандования. Пазл в голове генерала сложился, и он схватил Михаила за воротник полевой формы. — Стоять! — скомандовал Жуков. Михаил встал по стойке смирно, — ты мне доверяешь? — внезапно спросил он. — Доверяю, — спустя минуту молчания ответил Москва, — но ситуацию это не изменит. — Я приступаю к командованию Ленинградским фронтом через 4 дня. Ленинграду придётся пройти через ад наяву, но, обещаю, он дойдёт до конца живым. — И мёртвым внутри. — И что ты можешь сделать? Если ты сейчас уйдёшь к нему, то все ополчатся против Ленинграда ещё сильнее. Более того, под удар попадёшь и ты сам. Известно, чем это кончится — бо́льшими потерями. — Действительно, — на грани слышимости прошептал Москва, — что я могу сделать? — Не принимать поспешных решений под влиянием эмоций, ждать окончания войны и сделать всё возможное, чтобы оное приблизилось как можно скорее, — генерал похлопал Михаила по спине, — о себе бы позаботился. Падёшь ты — падёт весь Советский Союз. Москва, поняв, что его больше не удерживают, рванулся на выход. Жуков только печально посмотрел Михаилу вслед. Михаил же за пять минут ходьбы дорвался до самого желанного — полуразрушенного здания, на котором можно очень удобно и экологично для окружающих выместить гнев, чем он и занялся. Здание не оценило «экологичное выражение гнева». Почему-то внезапное осознание нахлынуло на Москву подобно волнам цунами на несчастный город именно после слов генерала. Он будто прошёл все пять стадий разом и так быстро! — У тебя не было времени на сожаления и прокручивание одних и тех же тревожных мыслей, как заезженная пластинка, и я тебе помог, — подсказал голос разума почему-то тоном Саши, — всё элементарно! И зачем настолько переживать? Ты ведь участвовал уже в сотнях войн, теперь должно быть не страшно, опыт не пропьёшь, как говорится. — С Сашей всё как в первый раз, — ответил Михаил, — кажется, я разговариваю сам с собой и начинаю постепенно лишаться рассудка. — Определённо, ты его уже лишился, если буквально пару минут назад бросался на амбразуру и собирался во что бы то ни стало увидеться с Ленинградом. А что случилось бы с остальными городами, ты думал? Думал, что имеешь право деморализовать своих же?.. — Не продолжай, — поморщился Москва, — ты говоришь, как Сталин, хотя должен морально меня поддерживать. — Тебе уже никто ничего не должен после того, что ты собирался сделать, — фыркнуло в ответ подсознание, — соберись с духом, не будь тряпкой, а то тобой сейчас только ботинки фрицам полировать. Возвращайся в офис Ставки Верховного Главнокомандования и думай, что можно сделать. Пока не придумаешь, Саша обречён. Михаил не успел даже ничего сказать, ведь голос разума пропал так же внезапно, как и появился. Москва сполз по стенке полуразрушенного здания с невыносимым желанием закурить. Он решил позволить себе слабость и просидел на ледяном крошеве чего-то, что однажды называлось асфальтом, до самого заката. «Ни одному главному герою не пристало просто сидеть и жалеть себя, — усмехнулся своим же мыслям Москва, — пора вставать». Михаил поднялся, отряхнувшись от пыли, и с наконец-то появившимися искорками решимости и безумия побрёл в старый-добрый офис получать выговор от начальства. Хотелось верить, что ремнём его, как в годы Первой Мировой войны, бить не будут. — Интересно, у кого рука тяжелее — у Ленина или Сталина? — хихикнул проснувшийся и уже набивший оскомину голос. — Вечно ты не вовремя, — вздохнул Москва, потёр переносицу между бровей и ускорил шаг.