Больно

Он неуклонно шёл вперёд, а вьюга услужливо заметала оставленные следы, будто Москва со стихией были давними напарниками. Справа от него находился дремучий лес, слева — лес, впереди — беспросветное будущее и кипенно-белый снег, а сзади — смазанные тени воспоминаний, понуро плетущиеся вслед. И Михаил, стиснув зубы, продвигался всё дальше, к тому самому беспросветному будущему, надеясь найти в нём что-то, известное только старым городам, а дорога всё не кончалась, снег всё падал и падал, и Москва всё шёл и шёл по бескрайним просторам, опасаясь, что никогда не выберется, что темнота накроет, а снег так же услужливо, как и вьюга, припорошит тело и надёжно спрячет от посторонних глаз. Он дрожал от холода и слабости, потому что ел в последний раз около десяти часов назад. Завтраком, обедом и ужином послужил припрятанный каким-то безликим солдатом сухой паёк, чьё тело покоилось под раскидистой елью, когда Михаил его, на своё счастье, нашёл. Кажется, Москва добрёл до ближайшей деревни благодаря одной лишь силе воли. Как он до неё добрался помнил смазано, отрывками. «Не первая деревня и не последняя», — решил мозг и оставил лишь расплывчатые воспоминания о той ночи. На утро Михаил не мог вспомнить практически ничего, и поэтому ещё сильнее сомневался — а не приснилось ли ему это всё? Когда проснулся, он уже лежал на жёстком матрасе в аккуратно обставленной комнате, при том, что чётко помнил, как пару дней назад брёл по бесконечной дороге и наткнулся на деревню. Место, в котором он пребывал, явно не деревня. Не было в той деревне типичной советской квартиры со стеклянными окнами! Москва начал прикидывать варианты. «Какие варианты? — возмутилось подсознание. — У тебя только два варианта: или дело дрянь, или мы спасены». «Второе», — на секунду прервалось дыхание: в комнату вошёл посол Литвинов.

***

Москва, внимательно отсчитывая прошедшие секунды с начала встречи, пытался всеми доступными способами отвлечься от творящегося перед его глазами парада лицемерия. «Чтобы не вызывать панику, вам необходимо показаться на этой конференции», — сухо оповестили его перед тем, как безжалостно закинуть в настоящий серпентарий. Михаил, конечно, не рассчитывал на доброжелательное отношение, особенно после ухода на долгое и, честно говоря, не самое подходящее время, но всё равно каким-то случайно уцелевшим осколком своей раскрошенной души надеялся услышать от кого-нибудь правдивое: «Руководство, как обычно, улыбается, будто всё происходящее — в порядке вещей. Но видели бы вы их лица пару месяцев назад после известия о вашей пропаже! Как же они пересрались…» «Всё происходящее теперь и правда в порядке вещей, — приподнял в мрачной ухмылке один лишь уголок губ Москва, с тщательно скрываемой злобой наблюдая за расшаркивающимися друг перед другом столицами, — люди умирают, а они ещё находят время на светские прелюдии». Михаилу было как никогда жаль, что СССР входил в число стран-инициаторов этой встречи. Москву впереди ждало всего лишь двадцать три дня, наполненных лицемерием, скрываемой агрессией, запертыми чувствами, сотней формальностей и беспросветной скукой. Всего лишь двадцать три дня в серпентарии, где каждый старается укусить побольнее, чтобы оторвать себе кусок побольше — чего бояться? Если сравнивать с произошедшими недавно в жизни Михаила событиями, конференция кажется лишь жалкой попыткой вывести его из равновесия. Москва решительно не хотел задумываться, почему сейчас ему было тревожнее, чем на поле боя под свистом пуль. Он скрывал собственные чувства от самого себя, и почему-то это оказалось легче, чем скрывать их от других. «Организация Объединённых Наций… Звучит!» — говорили они, после наигранно-радостно уверяя в дальнейшем плодотворном сотрудничестве. «Заразу необходимо истребить», — твердо настаивали, и Михаил, кажется, первый раз за последнюю неделю видел неподдельную искренность в их глазах. «Наш общий враг», — уверяли они. «Возможность открытия второго фронта в Европе в 1942 исключена», — мимоходом заметили после, будто и не подписали приговор, не оставили СССР одного, увязшего по горло в трясине. Будто и не были причастны. «Мы должны держаться вместе, — продолжали как ни в чём не бывало они, — защитить своих людей». «Защитить своих людей» в их понимании приравнивалось к «коллективно подписать декларацию». Руки Михаила сжались, в правой, жалобно простонав, треснула ручка. Ему заботливо протянули новую, указав, где ставить подпись. «Конечно же, — уверял себя Москва, стиснув зубы — мы должны держаться вместе. Я должен». Он уже безнадёжно увяз в долгах: Михаил задолжал каждому погибшему солдату. Как минимум — победу. Подпись Михаила стояла рядом с подписью Литвинова и неприязненно косилась на другие подписи. Между буквами на бумаге происходил молчаливый конфликт, а оставившие их города… А оставившие их города не отставали.