Больно

      На каждый тяжёлый выдох вязнущего в огромных сугробах человека изо рта вылетало облачко пара. Лицо его осунулось, окаменело, скулами, казалось, можно точить камни, ноги, выглядывающие из-под массивного пуховика, были похожи на спички: тонкие, хрупкие, надави — с громким хрустом сломаются.       Выдавал Ленинград себя одними лишь изящными очками. Они оставались единственным аксессуаром, который Саша не продал, хотя точнее будет сказать «не обменял на еду». Один раз, когда Таня — девочка с чердака — болела, пришлось ради приобретения лекарств отдать практически всё — от золотых брошей девятнадцатого века до колец с драгоценными камнями семнадцатого века. Расставаться с ними оказалось слегка неприятно.       Пробираясь сквозь высокие сугробы, Саша с усмешкой вспоминал былую роскошную жизнь. Что перед смертью все равны, стало ясно в первый месяц войны, на второй люди окончательно смирились, на третий — начали игнорировать и перестали обращать на смерть внимание. То, что видишь каждый день, перестаёт удивлять.       Даже сейчас Ленинграду совсем не страшно идти по дремучему лесу одному, не страшно видеть припорошённые свежим снегом окоченевшие трупы. Он лишь считал каждый раз, когда случайно наступал на чьи-то останки, заключённые в ледяные объятия сугробов, — надо было на чём-то концентрироваться, чтобы не сойти от холода, голода и одиночества с ума.       Саша насчитал сорок три трупа, когда наконец набрёл на цель сегодняшних поисков — маленькую ёлку. Возможно, это было глупо и сентиментально, но он не смог устоять перед порывом подарить бедному ребёнку праздник. Порыв возник, когда тридцать первого декабря во время очередного авиационного налёта Саша услышал от Тани: «Разве война не должна закончиться? Сегодня же Новый год!»       Девочка во все глаза смотрела на Ленинград, забавно моргая в такт, отбиваемый метрономом, но тот молчал. В качестве запоздалого ответа он собирался принести ёлочку, мол, нет, Таня, войну не остановит Дед Мороз, но мы можем сами устроить себе праздник, а враги пусть подавятся костями убитых, потому что русские не сдаются.       Подбадриваемый фантазией о восторге в детских глазах, Саша трясущимися руками расстегнул пуговицы на пуховике, достав — «прямо как Раскольников» мелькнуло в спутанном сознании лишь на секунду — топор из петли, сделанной внутри, и, замахнувшись, ударил по стволу, вложив максимум силы. На ёлочке остался двухмиллиметровый рубец.       Как бы он ни старался, углубить разрез получилось лишь на три сантиметра. Начинало темнеть. Саша от безысходности несколько раз злостно ударил ближайшее дерево, но только поцарапал костяшки. Ленинград сел прямо у ели, на снег, и заплакал.       Он не плакал с начала войны — просто не мог, не получалось. Эмоции, будто у них был рубильник, кто-то выключил, и осталась лишь пустота. Только с присутствием Тани в Сашином сердце что-то оживало, но плакать перед ней было запрещено. Он должен был держаться, подавать пример, говорить, что всё хорошо, что они обязательно переживут зиму, хотя холодало всё сильнее, а людей умирало всё больше.       Здесь, в дремучем лесу, сидя на сугробе, который вполне мог скрывать ещё один труп, Ленинград наконец мог побыть слабым. Раньше сильным был Миша, тогда всё было проще, но времена меняются, и теперь полномочия Москвы приватизировал Саша. Он всё сидел и сидел, и никак не мог найти в себе силы — и смелость — чтобы подняться, вернуться домой ни с чем и посмотреть в печальные глаза.       Проходящий мимо военный, держащий в руках ель, таким и застал Ленинград — со слезами, отрешённым взглядом и отмороженной задницей. Последнее, кстати, мужчина упомянул в первую очередь. Слово за слово, они разговорились, хотя правдивее будет сказать: «Саша, утерев слёзы, тихо объяснил ситуацию и проклял до третьего колена всех причастных к войне со стороны Третьего Рейха, а военный понимающе кивал, не смея перебивать». Когда Сашин запал иссяк, мужчина отломил от ели пару веток, протянул Ленинграду и, поздравив с праздником, побрёл дальше.       Ввалился в квартиру Саша поздним вечером, спрятав еловые лапы за спину. Тани, ещё месяц назад переселившейся к нему, обычно встречающей Ленинград у порога, сейчас не было в прихожей, и он начал волноваться. Шанс, что девочку задержали в школе, ничтожно мал.       — Саша, — раздался звонкий голос с кухни, и Ленинград облегчённо выдохнул, — закрой глаза и не подсматривай, — он послушно следовал инструкциям, с трудом скрывая улыбку. Послышался топот, скрип половиц, и раздался аппетитный цитрусовый аромат, — открывай.       Саша открыл сначала один глаз, потом второй, проморгавшись, попросил лукаво улыбающуюся Таню ущипнуть себя, а потом, когда понял: то, что он видит — реальность, удивлённо раскрыл рот. В маленькой ладошке девочка держала спелый мандарин. «В школе раздавали», — пояснила она позже.       Вспомнив, что и у него есть подарок, Ленинград протянул еловые лапы и получил в ответ ровно тот восхищённый взгляд, который представлял в лесу. Когда Саша, накрывая стол, выложил тайно отложенный из ежедневной нормы хлеб, и увидел восторг, сменивший шок в чужих глазах, то решил, что месяц обмороков от общего истощения организма того стоил. Весь мир стоил одной Таниной улыбки.       Ленинград пил чай из заваренных в кипятке еловых иголок, делал вид, что ест мандарин, и думал, что это — лучший Новый год за прошедшие сто лет. Не хватало только Миши, и Саша надеялся, что где-то там Москва находится в тепле, смотрит на бушующую вьюгу и вспоминает о нём.