До встречи во снах

Астрид стянула медицинские перчатки. Бледная и сморщенная кожа на её пальцах наконец вздохнула свободно. Подставив руки под струю воды, она прикрыла глаза. Холодные капли стекали по запястьям, снимая усталость последних часов. Жаль, что от гудения в ногах и тупой боли в пояснице нельзя было отмахнуться так же просто. День выдался тяжёлым. Она ассистировала на трёх операциях подряд, едва успевая перекусить между ними. Последняя, на открытом сердце, длилась шесть часов. Шесть часов, в течение которых она неотрывно следила за мониторами, подавала инструменты и ловила каждый жест главного хирурга. Всё это время десятилетний мальчишка по имени Рикко боролся за свою жизнь, то и дело балансируя на грани. Астрид до сих пор видела перед собой блеск детских глаз, когда он храбро улыбнулся им перед наркозом. Умелые руки Стефана Ларсена сделали своё дело. Он работал сосредоточенно и невозмутимо, как всегда. Каждое его движение было выверено и безупречно. Лучший из лучших. Имя Ларсена гремело не только в Марли. О его методиках писали в международных журналах, его приглашали с лекциями по всему миру. Пациенты из соседних стран приезжали к нему, готовые ждать месяцами ради возможности попасть на приём. И всё же цепляло в нём иное. Ларсен был не просто коммерческим гением от медицины. Он стал тем, для кого скальпель — не только инструмент заработка, но и рука безвозмездной помощи. Раз в месяц он выделял квоты на бесплатные операции для тех, кто не мог себе этого позволить. Ларсен делал это без пафоса, и такие поступки располагали к нему ещё больше людей. В этом и был феномен его личности — талантливый врач, который дарил вторую жизнь не ради денег, а ради самой жизни. Астрид вытерла руки бумажным полотенцем и взглянула на себя в зеркало. Во взгляде читалась знакомая до боли пустота после адреналина, когда тело уже расслабилось, а сознание ещё витает где-то там, под яркими лампами, следя за последним, идеально наложенным швом. Сегодня они снова выиграли. Рикко будет жить. А завтра начнётся новый день, новый вызов и руки Ларсена, творящие, вопреки всему, маленькие чудеса. — Тяжёлый денёк, — раздался у входа его голос, низкий и чуть охрипший от многочасовой жажды. Расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, он прошёл к потёртому кожаному дивану, рухнул на него, откинув голову назад, и закрыл глаза. Несколько секунд он просто дышал, глубоко и размеренно, позволяя телу расслабиться. — Главное, что всё прошло удачно, — мягко откликнулась Астрид. — Иначе и быть не могло. Стефан приоткрыл один глаз и усмехнулся с той самоуверенностью, которая могла бы показаться высокомерной у кого-то другого, но в его устах звучала просто как констатация факта. Он знал себе цену, знал, на что способен, и не видел смысла в ложной скромности. Астрид давно привыкла к этой его черте. Более того, глупо было отрицать, что за его фасадом стояли годы безупречной работы и сотни спасённых жизней. — Конечно, не могло, — откликнулась она с лёгкой иронией. — Ведь оперировал ты. Астрид пересекла комнату и опустилась рядом с ним на диван, чувствуя, как кожаная обивка со скрипом проседает под её весом. С тех пор, как она вернулась в Марли, вся жизнь зациклилась на работе. Бесконечная череда дней, где она незаметно превратилась в бесполезное приложение к жизни Стефана. С семейством Ларсенов её связывало слишком многое — история, уходящая корнями в детство, старые долги и новые обязательства, невысказанные ожидания и молчаливые договорённости. Всё это ужасно тяготило. Стефан повернулся к ней, и его рука привычным, почти рефлекторным жестом скользнула к её шее. Прохладные пальцы коснулись её кожи, методично отыскивая знакомые узлы напряжения. Астрид инстинктивно вздрогнула. Мышцы её плеч и спины взбунтовались, сжались в тихом протесте против чужого вторжения, каким бы профессиональным и привычным оно ни было. Несмотря на то, что ей всегда хотелось отстраниться, она никогда себе этого не позволяла. Астрид не могла возразить ему. Считала, что не имела права. Раньше такое внимание получалось списывать на дружескую заботу, но в последнее время, казалось, это выходило за привычные рамки. — Порой ты меня слишком превозносишь, — задумчиво произнёс Стефан, продолжая массировать её уставшие плечи. Каждое движение было выверенным и знающим. Он читал карту её усталости по памяти. — Ты слишком напряжена, — констатировал Стефан, надавливая чуть сильнее на особенно затёкший участок между лопатками. — Не без этого, — коротко согласилась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. Без той дрожи, которая предательски подступала к горлу. — Для твоего возраста у тебя потрясающие успехи. Его покровительственный тон, как правило, не сулил ничего хорошего. Астрид знала это наверняка. — В будущем тебе откроются все двери, а многие открыты уже сейчас, — продолжил Стефан. Он провёл пальцами вдоль её позвоночника, нащупывая смещённые позвонки и вправляя их на место одним точным движением. Раздался тихий хруст. — Упорное стремление — это прекрасно, но работать на износ совсем необязательно, Астрид. Прежде чем она успела что-то ответить или отстраниться, его руки осторожно, но неотвратимо развернули её к себе за плечи. Теперь они сидели лицом к лицу, так близко, что она могла разглядеть мельчайшие серебристые прожилки в его холодных, как зимнее море, глазах. Астрид внутренне сжалась. Она не любила, когда Стефан вёл себя так, будто он не коллега, а скульптор, изучающий глину, из которой намерен что-то вылепить. — Я это понимаю, — поспешно оправдалась она, пытаясь увести разговор в безопасное русло графиков, протоколов и профессиональных амбиций. «Личное» было минным полем, куда ступать сейчас было страшнее всего. — Но я не такая, как ты. У меня нет данного Богом таланта. Всё это даётся мне в десятки раз сложнее, чем когда-то давалось тебе. Я прилагаю несоизмеримые своим умениям усилия. Её пальцы нервно сплелись на коленях, и Астрид опустила взгляд к рукам, не выдержав зрительного контакта. — Работать с тобой в команде для меня великая честь, и я хочу хоть на сотую часть, но соответствовать тебе. Быть достойной работы с таким врачом, как ты. Понимаешь? В последнем слове прозвучала заметная мольба. Это было невысказанное желание, чтобы он отступил, принял это объяснение и не копал глубже. — Знаю, — согласился Стефан, и что-то в его взгляде смягчилось, стало более человечным. — В своё время я совершенно так же смотрел на своего отца. — Алан был великим человеком, — тихо согласилась Астрид, и напряжение чуть отпустило её при упоминании покойного Ларсена-старшего. — С огромным добрым сердцем. Тень, мелькнувшая в глазах напротив, говорила о том, что тема отца для него всё ещё глубокая, не до конца зажившая рана, ковырять которую он не намерен. Ему требовался быстрый, элегантный манёвр, чтобы увести разговор в сторону. Стефан откинулся на спинку дивана, и его взгляд медленно прошёлся по женской фигуре, останавливаясь на линии сжатых губ. Когда он заговорил снова, в его голосе появились новые, более личные интонации. — Ты так молода и красива, — начал он, растягивая слова, пробуя их на вкус. Вот оно — то самое соскальзывание разговора, которого всегда так избегала Астрид. — Неужели у тебя совсем нет личной жизни? Он сделал театральную паузу, слегка наклонив голову. — Я ухожу, ты ещё в больнице. Прихожу, ты тут как тут. Его наблюдательность пугала. Стефан всегда всё замечал. Это было частью его натуры, которая делала его блестящим хирургом и невыносимо проницательным человеком. — Как-то не до этого сейчас, — тихо ответила Астрид. Она отвела взгляд в сторону, делая вид, что изучает линолеум у их ног. — И времени особо нет, — добавила она, понимая, как жалко и неубедительно это прозвучало. Ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе. Сердце билось где-то в горле, неровно и громко, и Астрид была уверена, что он слышит каждый удар. Она прекрасно понимала, что своим бездействием подаёт ему неверные сигналы. Каждый невысказанный протест становился молчаливым разрешением. Астрид была как пациент под наркозом. Безмолвная и податливая, она позволяла проводить над собой любые манипуляции. И в этом была её слабость, рождённая из старых долгов, благоговейного страха и какого-то искажённого чувства преданности. Но разве её отказ что-то бы изменил? Этот вопрос заставлял кровь стынуть в жилах. Стефан был таким мужчиной, для кого слово «нет» было не границей, а вызовом. Вызовом его авторитету, его воле, его праву обладать тем, на что он положил глаз. Он привык любой ценой получать желаемое. Он выстраивал реальность вокруг себя, как шахматную доску, и люди на ней были фигурами с заранее предопределёнными ходами. Астрид опасалась, что её сопротивление могло лишь разжечь в нём холодный, расчётливый интерес, превратить её из незаметной соратницы в проблему, которую нужно решить. А Стефан решал проблемы с беспощадной эффективностью. Впрочем, любая другая женщина отдала бы всё, чтобы оказаться на её месте прямо сейчас, ведь Ларсен был завидным холостяком, о котором грезили вполголоса на светских раутах и откровенно шептались в больничных коридорах. Мечты о нём носили разные оттенки. Для юных девиц из аристократических семей он был принцем из сказки. Их родители уже вели тонкие расчёты, представляя, как фамилия Ларсен украсит родословное древо. Взрослые, умудрённые опытом женщины, напротив, видели в нём красивого, сложного мужчину, с которым можно было бы провести одну блестящую ночь, полную интеллектуального напряжения и страсти. Такие дамы не рассчитывали на большее. Они ловили его взгляд, полный холодной оценки, и понимали, что игра, если она и состоится, будет на его условиях. Однако сам Стефан в женщинах был до болезненности избирателен. Его непреклонность была настолько непробиваемой, что у малознакомых с ним людей порой зарождался крамольный вопрос: а всё ли в порядке с его ориентацией? Тридцатидвухлетний мужчина, не обременённый отношениями, — в его положении это выглядело вызовом обществу. Ларсен был воплощением аристократизма. Высокий, с атлетичной фигурой, он вёл безупречный образ жизни: не курил, почти не пил и презирал азарт, уважая лишь покер. Эта игра, построенная на блефе, расчёте и полном контроле над эмоциями, казалась ему достойным интеллектуальным поединком. Его наследство не было простым богатством, это была династия. Роскошное поместье «Ларсенхолл» простиралось на окраине города, с портретами предков-врачей в дубовой библиотеке. Главной жемчужиной была частная клиника «Хартфилд», доставшаяся ему от отца. Всё, что имелось в этом человеке — от безупречной осанки до спокойной уверенности в голосе — кричало о влиянии, о власти, о связях, простирающихся далеко за пределы одной клиники или даже города. И Астрид не хотела обернуть всё это против себя. — Принудить тебя заниматься хоть чем-то помимо работы я не могу, что, несомненно, расстраивает. Стефан улыбнулся, и его губы растянулись в лёгкой снисходительности. — Однако могу предложить составить мне компанию в предстоящей поездке, — продолжил он, наклонив голову. — Спутница мне не помешает. Сердце Астрид пропустило удар. Поездка. Вдвоём. Она уже открыла рот, чтобы отказаться, найти какую-то вежливую отговорку, но вместо этого с её губ сорвалось: — Что за поездка? — голос прозвучал с почти детским любопытством, которого она совсем не планировала демонстрировать. Любая новая медицинская практика, любая возможность увидеть другие подходы — это всегда было для неё магнитом. — В Ребелио скоро состоится фестиваль. Прибудут представители разных стран. Я тоже приглашён в качестве почётного гостя, — пояснил Стефан. — По завершении также запланирована несложная операция для одного из министров в местной больнице. Думаю, неплохой уикенд, как считаешь? Он делал это мастерски. Смешивал блеск светского мероприятия с профессиональной задачей. Стефан упаковал своё предложение в такую привлекательную обёртку, что отказ казался бы не просто невежливым, а глупым. Это был шанс увидеть изнутри дипломатическую медицину, понаблюдать за работой в новых условиях. Ловушка была выстлана самым дорогим для неё бархатом — возможностью профессионального роста. — Даже не знаю… — замялась Астрид, чувствуя, как внутри всё сжимается в один тугой, тревожный узел. Мысль провести целые выходные в его плену, вне знакомых стен больницы, где всё подчинено протоколу, пугала до дрожи. Но её язык, привыкший к вежливости и чувству долга, уже сформировал ответ. — Если здесь я буду не нужна, для меня будет честью составить тебе компанию. Фраза прозвучала фальшиво даже в её собственной интерпретации. Это было не честью, а очередным долгом. Астрид вынуждена была соглашаться на всё из-за глубокой, удушающей благодарности. История Астрид была историей падения, изгнания и тихой, непоколебимой верности. Она тоже родилась в привилегированном мире, в чете Гарнье — династии врачей, чей блеск и репутация могли соперничать со славой Ларсенов. Её детские годы со Стефаном были сотканы из запаха больничных коридоров, разговоров о медицине за общим столом и иллюзии незыблемости их маленького, обеспеченного мира. Эта иллюзия разбилась вдребезги, когда её родители, Луи и Жюльетт Гарнье, не смогли остаться в стороне от человеческой катастрофы. На острове Парадиз бушевала чума, а высокопоставленные лица Марли, охваченные паранойей и ненавистью, предпочитали видеть в соседях лишь врагов. Сострадание Гарнье было расценено как государственная измена. Контрабанда медикаментов обернулась крахом всего: и репутации, и положения, и дружбы. Приговор был чудовищным — показательная казнь за измену. Мир Астрид рухнул в одночасье. Неравнодушными остались лишь Ларсены. Точнее, Алан. Рискуя всем, он выхватил тринадцатилетнюю девочку из-под носа охранников и организовал её бегство. Единственным безопасным местом был ненавистный Парадиз, которому её родители пытались помочь. Ирония судьбы была горькой, как полынь. Но и там её ждало предательство. Король Парадиза, решивший не вспоминать о «неудобных» благодетелях, вышвырнул ребёнка из дворца на следующий же день. Оставшись без покровителей, путь был один — военное училище, там хотя бы кормили и была крыша над головой. Врачебный талант, доставшийся от родителей, начал проявляться там, среди суровых будней. Астрид инстинктивно знала, как остановить кровотечение, как наложить шину, как облегчить боль. Её талант не оставался незамеченным, однако в остальных военных умениях она не блистала. Не сумев набрать достаточное количество баллов, судьба определила её в разведкорпус. Астрид нашла своё место у операционного стола, помогая раненым с той же самоотдачей, что когда-то двигала её родителями. Но даже отдавая всю себя Парадизу, она никогда не забывала о Марли и мечтала вернуться домой, как и пообещали Ларсены. Стефан сдержал слово. Ровно через десять лет, когда Астрид исполнилось двадцать три, сложная, дорогостоящая операция по её возвращению была исполнена. Без отца, который к тому времени уже покоился в фамильном склепе, Стефан в одиночку справился с задачей. Девчонка вернулась на родину не как Астрид Гарнье — имя, которое значилось в списках казнённых предателей, — а как мадемуазель Астрид Делаж. Всё, что у неё теперь имелось: новая жизнь, карьера в «Хартфилде», крыша над головой и призрачная безопасность, было подарком, отлитым в стали её долга перед одним-единственным человеком. И этот человек, увы, видел в ней не просто объект для щедрости. Стефан помешался на ней. Это была не влюблённость, а одержимость коллекционера, нашедшего уникальный, ускользающий экспонат. Астрид была для него живым напоминанием о прошлом, о долге отца, о его собственном триумфе, ведь он спас то, что государство хотело уничтожить. Астрид стала его личным проектом, и теперь он считал, что имеет право и на её настоящее, и на будущее. Астрид не могла ответить взаимностью. Не находила в себе сил. Каждая его попытка сближения, каждый взгляд заставляли её внутренне съёживаться. Мысль о возможной близости с ним вызывала не волнение, а леденящую тошноту. Стефан был её благодетелем, её тюремщиком и потенциальным разрушителем всего, что он же и построил. Смесь благодарности, страха и отвращения разрывала её на части. Астрид знала, что рано или поздно его терпение лопнет. Стефан не из тех, кто годами довольствуется ролью поклонника. Он привык брать то, что считает своим. И в его картине мира она уже давно стала его собственностью. Год она пыталась выстроить оборону. Юлила, ссылаясь на усталость после смен. Изображала наивную простушку, не понимающую его намёков. Пыталась, собравшись с духом, поговорить «по-взрослому», осторожно намекая, что видит в нём только друга. Но все её уловки лишь разжигали его интерес. Её невинность Стефан счёл очаровательной, её попытки отгородиться — игрой, которую нужно выиграть. Его забавляли как погоня, так и видимость сопротивления. Для него это была часть процесса завоевания, подтверждающая ценность трофея. Её согласие на поездку в Ребелио стало для него не сомнением, а очередной, почти уже одержанной победой. И Астрид, глядя на его уверенную улыбку, с ледяным ужасом понимала, что стены её хрупкой крепости рушатся, и скоро отступать будет уже некуда.

~

Оказавшись дома, Астрид скинула туфли, и они с глухим стуком упали на паркет. Мгновение она стояла посреди маленькой, но уютной гостиной. Здесь не пахло антисептиком, властью и его одеколоном. Здесь она была не тенью Ларсена, а просто собой — уставшей, измотанной, но свободной. Она потянулась к пачке на тумбочке. Белый цилиндр сигареты, зажатый между пальцами, был её маленьким, горьким ритуалом освобождения. Астрид прикурила, и первая затяжка стала её ужином. Дым заполнил пустоту в желудке и в душе, затуманивая остроту пережитого дня. Не раздеваясь, она прошла в спальню и, почти не чувствуя ног, рухнула на подушку. Сигарета дымилась в её расслабленной руке, свисающей с края кровати. Кончик тлел ровным алым угольком, отсчитывая секунды тишины. Астрид лежала неподвижно, уставившись в потолок, но не видя его. В полумраке проступали лишь размытые тени, а перед внутренним взором проплывали картины дня: его проницательный взгляд, его пальцы на её шее, уверенная улыбка, с которой он объявил о поездке. Кадры сменялись, как в дурном, зацикленном фильме. Она медленно поднесла сигарету к губам и сделала ещё одну глубокую затяжку. Дым заполнил лёгкие, вытесняя вкус безысходности. Затем, с усилием, она потянулась к пепельнице на прикроватной тумбочке и с силой придавила окурок, затушив тлеющий огонёк. Повернувшись на бок, Астрид подтянула колени к груди и закрыла глаза. Сон не заставил себя долго ждать. — Ну, здравствуй, Порко. Она шагнула по протоптанной каменной тропинке, щурясь от яркого солнца. Тёплые лучи скользили по её лицу, и она подставила к ним ладони. — Астрид. Порко стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стволу дерева. Он усмехнулся, оттолкнулся и двинулся к ней, пиная носком ботинка мелкие камешки, разбросанные по тропинке. — Одному тут едва ли есть чем себя занять. Когда ты ложилась спать раньше, пожалуй, мне это больше нравилось. Он остановился в двух шагах от неё, засунув руки в карманы. — Пренебрегаешь сном? — Вся в работе. Совершенно внезапно перед ними материализовалась каменная софа. Глаза Порко округлились, когда он увидел метаморфозу с мебелью. Он застыл на месте, уставившись сначала на софу, потом на Астрид, а потом снова перевёл взгляд на софу. — Какого х…? Галлиард потряс головой и несколько раз моргнул, пытаясь прогнать наваждение. — Постой, то есть необязательно было довольствоваться этим чёртовым деревом, чтобы скрыться от солнцепёка? Он раздражённо ткнул пальцем в сторону дуба, под которым стоял до появления Астрид. — Нет. Она рассмеялась, легко и беззаботно — совсем не так, как смеялась бы наяву. Астрид прикрыла рот ладонью, но смех всё равно вырывался сквозь пальцы. — Это же сон, которым управляем мы. Твоя фантазия могла бы быть куда изощрённей. — Поверь мне, она достаточно изощрена, — возразил Порко. — Да, конечно, — прыснула Астрид. — Я не знал, ясно? — выпалил он, но в уголках губ дрогнула улыбка. В следующее мгновение напротив Астрид материализовалась точно такая же каменная софа. Абсолютная копия: тот же размер, тот же мох у основания, та же бессмысленная элегантность посреди полей. Порко плюхнулся на неё с видом победителя. Астрид замерла на секунду, затем театрально схватилась за сердце, изображая потрясение. Плечи её задрожали от беззвучного смеха. — О, как! — воскликнула она, не скрывая иронии. — Твоя фантазия действительно не знает границ. Потому что отличий ноль. Совершенно. Порко негодующе хмыкнул и закинул ногу на ногу, устроившись на своей новоявленной каменной софе с преувеличенной неловкостью. Камень был прохладным даже сквозь ткань брюк. — Я думал, что тут правила устанавливаешь ты, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону, где небо сливалось с горизонтом. — Мы оба, — поправила его Астрид, так же откинувшись на спинку. — Но мы не можем материализовать здесь всё что угодно. Только то, что однажды уже видели в реальности. Порко медленно перевёл на неё взгляд, прищурившись, глядя на то, как ветер шевелит пряди её волос. — Фактически, — продолжила она, поймав его взгляд, — если бы я захотела полетать на ковре-самолёте, этого бы не вышло. — Значит, где-то есть такая же каменная скамейка, — констатировал он, кивнув в сторону каменной софы, на которой сидела Астрид. — И ты её видела. — Да, — подтвердила она, вспоминая родительское поместье и сад, в котором проводила всё лето. — А люди? Другие… кроме нас? — уточнил Порко. — Нет. Только мы. Оживить кого-то, даже если ты видел его лицо тысячу раз, не получится. Это не механизм и не мебель. Порко поднял с земли веточку и швырнул её в сторону, наблюдая, как реалистично её уносит ветром. — Удобные правила, — наконец выдавил он. — Ничего лишнего. Ничего… непредсказуемого. Тишина повисла между ними, однако неловкости от молчания никто, казалось, не испытывал. Порко смотрел куда-то вдаль, где небо сливалось с линией холмов, подперев щёку кулаком. Он впитывал то спокойствие, которое ни один его собственный, одинокий сон прежде не мог ему подарить. Пока он был погружён в созерцание, Астрид позволила себе посмотреть на него более внимательно. Его посветлевшие от солнца пряди были зачёсаны назад — неидеально, небрежно. Несколько выбившихся прядей падали на лоб. На щеках виднелась лёгкая россыпь веснушек. Такие обычно появляются у тех, кто проводит много времени на открытом воздухе. Прежде Астрид не замечала их, но сейчас, в этом мягком солнечном свете, они стали отчётливо видны. В своих тяжёлых ботинках и армейских штанах он выглядел вполне сносно. Астрид наклонила голову и оценивающе прищурилась. Хотя он определённо был не в её вкусе — слишком дерзкий, слишком грубоватый, — она не могла не заметить его отличную физическую форму. Сегодня на нём не было куртки, только простая белая майка. И стоило отдать должное: мышцы его рук, рельефные и чётко очерченные, произвели бы впечатление на кого угодно. Порко внезапно повернул голову, поймав её взгляд. Не настороженно, а скорее с вопросом. Астрид не отвела глаз, не стала притворяться, что смотрела мимо. Просто приподняла бровь, застигнутая с поличным. — Ты сказала, у тебя был тяжёлый день, — Порко открыл глаза и повернул голову в её сторону. — Так чем ты занимаешься? — Ординатор. Ассистирую Стефану Ларсену. Галлиард нахмурился и приподнялся на локте. Уставился на неё с недоумением. Имя показалось слишком знакомым, будто оно сидело у всех на слуху. — Так ты не на острове, выходит? — Нет, — Астрид покачала головой и провела пальцами по камню скамьи. — Но как ты в таком случае можешь быть медиком? Порко уставился на неё, пытаясь сопоставить невозможное. Элдийка. Ординатор. Остров. В голове не складывалось. — Я марлийка, — тихо отозвалась Астрид, наблюдая его недоверие. — Всё равно не понимаю, — он отрывисто выдохнул и отвернулся, затем встал на ноги и подошёл ближе к Астрид. — В чём подвох? Раз марлийка, что ты тогда забыла на острове? И что имела в виду, когда сказала, что связана с моим титаном? В его голосе звучало раздражение — не злое, но требовательное и нетерпеливое. — Поспокойнее. Всех подробностей не скажу, но кое-чем, думаю, могу поделиться с тобой. — Да уж постарайся, — парировал он. — В детстве, — начала Астрид, — некоторые обстоятельства угрожали моей жизни. Меня отправили на Парадиз, где я провела десять лет. После чего благополучно вернулась на родину. Она замолчала, глядя вдаль, будто рассматривала там картины из прошлого. — Имир была моей подругой. Мы вместе учились в кадетке и служили в разведкорпусе. Впрочем, проку от меня было мало, и мне позволили уйти в лазарет, — лёгкая самоирония прозвучала в её голосе. Астрид криво усмехнулась. — Это всё ещё не отвечает на мой вопрос о титане, — возразил Порко. Его терпение явно подходило к концу. — Дальше я точно сказать не могу, но Имир однажды поступила в лазарет с множественными переломами. Конечно, никто и понятия не имел, что она титан. Она потеряла много крови и нуждалась в доноре. Я была подходящим вариантом. Возможно, причина в этом, — предположила Астрид. — Ни подтвердить, ни опровергнуть эту теорию не могу, потому что, как ты знаешь, ни один марлиец не пожертвует своей кровью для элдийца. В частности, для элдийца-воина. Эти совместные сны — побочное явление нашей связи. Эхо. Ниточка, протянувшаяся между нами через титана. Раньше я здесь встречала Имир. Теперь обнаружила тебя. — Вот как, — произнёс он глухо. Потом поднял плечи в коротком, резком жесте. — Выходит, я сожрал твою подругу. — Её бы в любом случае кому-нибудь скормили. Не тебе, так другому кандидату, — прошептала Астрид. — К тому же Имир добровольно на это пошла, насколько я знаю. — Да, — подтвердил Порко. И в этот самый момент — не в ушах, а прямо в сознании — прозвучал навязчивый, металлический звон. Будильник. Звук был резким и чуждым для этой мирной поляны. Астрид вздрогнула. Это был её будильник. Печальная улыбка мгновенно сошла с её лица, сменившись растерянностью. — Мне пора просыпаться. Здесь время идёт быстрее, — пояснила она. Прежде чем полностью раствориться, Астрид сделала шаг в его сторону. Она протянула руку и кончиками пальцев, очень легко, почти невесомо, коснулась его предплечья, чтобы прервать сновидение. И в следующее мгновение её не стало. Каменная софа напротив опустела, и Порко остался один. На его коже ещё несколько секунд теплилось призрачное ощущение от её пальцев, а в ушах, вопреки тишине, всё ещё стоял навязчивый звон её будильника.

~

Время текло своим неумолимым чередом, разбиваясь на одинаковые отрезки марлийской и элдийской жизни. Часы сменялись днями, дни — неделями, выстраиваясь в жёсткий, предсказуемый порядок. Реальности окончательно раскололись на две параллельные линии. В одной — элдийский воин. В другой — марлийская ассистентка. Но была и третья реальность. Хрупкая, потаённая, существующая в промежутках между вдохом и выдохом. Реальность зелёной поляны под вечным солнцем, где они встречались каждую ночь, стала настоящей отдушиной для обоих. Просыпаться с каждым разом хотелось всё меньше. Мгновение перед пробуждением стало физически горьким. От пронзительного звука будильника, этого насильственного вторжения в их мир, у Астрид сводило желудок, а Порко инстинктивно сжимал челюсти. Их выдёргивали. Резко, грубо, оставляя ощущение обрыва, падения в никуда. Сердце в груди начинало колотиться в тревожном, учащённом ритме, не успевая за резкой сменой реальностей. В последние секунды сна в голову прокрадывались тёмные, отчаянные мысли: а что, если и вовсе не просыпаться? Остаться здесь, в этом вечном солнце, подальше от всего? Но это было невозможно. Они не могли. Механика их положений была безжалостна. Если бы Астрид умерла, связь, скорее всего, оборвалась бы. Порко просто перестал бы видеть эти сны. Его титаническая сила осталась бы при нём, но зелёная поляна опустела бы навсегда, став ещё одним забытым воспоминанием в лабиринте Путей. Но если бы умер он, исход уже был известен. Кто-то другой унаследовал бы силу титана, а вместе с ней, бонусом, и эту призрачную связь с марлийской ассистенткой. Они были заложниками не только своих миров. Порко мог исчезнуть в любой момент — по воле случая или приказа. И от этого каждая их встреча, каждый спокойный разговор и молчаливая минута наполнялись тихим, трагическим весом. Они не хотели друг к другу привязываться, но это происходило. Сначала это было осторожное изучение друг друга, как редких экспонатов. Затем — обмен историями, которые в ином мире были бы невозможны. Порко рассказывал о распирании мышц и боли, когда превращался в титана, о вкусе ветра на бешеной скорости, о сражениях. Она — о хрупкости человеческого тела под её руками, о тонкой грани между жизнью и смертью. Желание продлить совместные часы росло с каждой встречей, становясь тихим, но постоянным фоном их сновидений. Однако они были бессильны перед механикой сна и яростью будильника. Имея возможность материализовать предмет, они не могли главного — остановить время. Их близость приходила тихо, как прорастающая в камне трава: незаметно, но неотвратимо. Она проявлялась в том, как Порко начал материализовывать для неё чашку чая после её тяжёлых смен. В том, как она, слушая его, могла точно сказать, какая группа мышц у него будет болеть на следующий день после очередной тренировки. Они стали друг для друга единственным по-настоящему понимающим существом в целых вселенных непонимания. А потом наступало пробуждение. Оно приходило с глубокой, выворачивающей пустотой. Они открывали глаза в разных кроватях: он — в казарме, она — в просторной спальне, но оба с ощущением острой, необъяснимой потери. Воспоминания рассеивались, как дым, оставляя лишь смутное, тягостное чувство, будто что-то очень важное было у них отнято. — Места, в которых мы оказываемся, выбираешь ты? — спросил Галлиард, осматривая пустую больничную палату. — Нет, но все локации, в которых мы оказываемся, связаны с кем-то из нас. Например, здесь я нахожусь впервые. Она обвела комнату взглядом, отмечая детали: строгий порядок на тумбочке, затёртый паркет, специфический запах старого дерева и антисептика. — Следовательно, это твоё воспоминание, Порко. Её пальцы скользнули по корешкам книг, аккуратно расставленных на столе, и вытащили один том в тёмно-синем переплёте. — «История титанической войны», — Астрид зачитала вслух название и небрежно, почти с вызовом, перелистнула несколько страниц, испещрённых знакомыми, но теперь кажущимися пустыми фразами. — Ты же понимаешь, что всё это — неправда? Порко не ответил сразу. Он отвернулся от окна, и его лицо в тусклом свете комнаты казалось вырезанным из того же старого дерева, что и мебель, — твёрдым и покрытым тонкими трещинами усталости. — Думаю, да… Порко опустил взгляд и потёр переносицу. Признание далось ему непросто. — Ты, как марлийка, никогда не испытывала неприязни к таким, как я? Или изменила своё отношение, уже находясь на острове? Астрид аккуратно поставила книгу на место и присела на край стола. — Пропаганда коснулась меня не так сильно, как остальных, — поведала она ровно. — Моя семья лечила людей. Всех. В нашей профессии нет места для ненависти к диагнозу или к крови. В принципе, эту ненависть у меня никто и не подпитывал. Было понимание системы. И осторожность. — Понял, — коротко кивнул Порко. Он принял её слова к сведению, но не стал развивать тему дальше. Оттолкнувшись от стола, он прошёл мимо неё и подошёл к одной из пустующих коек с аккуратно заправленным бельём. Не разуваясь, он вальяжно упал на неё, устроившись поверх одеяла и закинув руки за голову. Пружины кровати жалобно взвизгнули под его весом. Астрид наблюдала за ним, и в уголках её губ появилось что-то похожее на улыбку. В нём была и есть эта приятная черта: он никогда не задерживался на тяжёлых темах подолгу и не копался в болезненном. Это стало их негласным правилом: сны — это территория отдыха, побег. Они договорились использовать это пространство, чтобы абстрагироваться от груза своих жизней, а не тащить его сюда. Перенеся вес с одной ноги на другую, Астрид медленно подошла к его койке и села на её край, спиной к нему, лицом к туманному окну. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке, на руках, сложенных на коленях. — Ты на меня так смотришь… — тихо произнесла она, не оборачиваясь. В голосе читалась лёгкая, смущённая улыбка. Астрид качнула головой, отводя взгляд в сторону, и прядь медных волос упала ей на щёку, создавая мимолётную завесу. Порко не стал менять позы, только чуть повернул голову на подушке, чтобы видеть её профиль. Угол его рта подрагивал. — Я ведь уже говорил, что ты очень красива? — он изогнул одну бровь, делая вопрос риторическим и ненавязчиво наглым. Астрид почувствовала, как по её спине пробежала волна тепла. Она не обернулась, но её плечи напряглись. — Разве я помню? — парировала она, пытаясь сохранить лёгкость. Чтобы занять руки и скрыть нарастающую неловкость, она перекинула ногу на ногу и поправила складки на юбке. — Помнишь, — Галлиард ехидно улыбнулся, наблюдая за её реакцией. Он явно наслаждался её смущением, которое читалось в каждом напряжённом мускуле её спины. Порко позволил паузе затянуться, прежде чем задать следующий вопрос, прямой и неожиданный, как удар ножом: — Ты девственница? Пространство, казалось, на мгновение исказилось. Даже туман за окном перестал клубиться. — Что?! Астрид резко обернулась к нему, её глаза были широко раскрыты от изумления и возмущения. Щёки мгновенно залились густым, тёплым румянцем, контрастируя с бледностью больничных стен. — Это ещё почему?! С какой стати ты такое спрашиваешь? Порко не смутился. Он слегка приподнялся на локте, чтобы смотреть на неё прямо. — Вот и я себя спрашиваю, почему эта красивая, умная девушка, у которой, я уверен, хватает поклонников, до сих пор девственница. — Он говорил уже без издёвки, и тон его стал тише, но каждое слово звучало отчётливо и серьёзно. — И, честно сказать, этот вопрос не даёт мне покоя. А тебе? Астрид закусила губу, понимая, что дальнейшие отнекивания будут выглядеть глупо и вызовут ещё больше вопросов. Она сдалась с тихим, почти неслышным вздохом. — Ладно, ты прав, — согласилась она, глядя мимо него на серые полосы вдоль плитки. — На острове я не хотела ни к кому привязываться. Считала это неразумным. А вернулась я только год назад. Она перевела дыхание, когда воздух потяжелел от воспоминаний. — Не смотри на меня так, пожалуйста, — добавила Астрид почти шёпотом, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает кожу на её щеках. Но Порко не отводил взгляда. Лёгкая, заинтересованная ухмылка не сходила с его лица. — И за целый год здесь, — он сделал акцент на слове, подчёркивая разницу между островом и Марли, — ты не смогла обзавестись ухажёром? Неужели марлийские парни такие недотёпы? Астрид поморщилась, будто съела что-то кислое. Её пальцы бессознательно сжали край матраса. — Есть один, — выдохнула она с отвращением, которое не стала скрывать. — Навязчивый настолько, что вообще всё желание общаться с противоположным полом исчезло. — Но со мной общаешься. Порко засмеялся коротким, низким смешком. — Получается, ты никогда не видела? — Он намеренно сделал паузу, а затем его взгляд скользнул вниз, к своей ширинке. Он чуть расставил ноги, делая намёк ещё более очевидным и провокационным. — Господи, Порко! — Астрид ахнула, но в её возмущении уже не было прежней паники, скорее уставшая терпимость к его грубости. Она закрыла лицо ладонью на секунду, потом опустила руку. — Конечно, видела. Я же медик. — Астрид сглотнула, пытаясь сохранить профессиональное хладнокровие, но лёгкий румянец всё равно выдавал её. — Это не то же самое, — отмахнулся Порко, пожимая плечами. — А ты мне хотел что-то конкретное показать? Анатомический атлас мы в лазарете проходили. Ухмылка исчезла, сменившись более тёмным, заинтересованным выражением. — Мне сейчас послышалось, — произнёс он нарочито медленно, почти беззвучно, — или ты меня совращаешь? Его зрачки заметно расширились, поглощая больше тусклого света больничной палаты. Он не отводил от неё глаз, пытаясь прочитать самый потаённый ответ не на её языке, а в биении жилки на её шее, в том, как её пальцы вцепились в край матраса. Астрид не ответила. Она просто смотрела на него, и её молчание было красноречивее любых слов. — За кого ты меня принимаешь? Я не такой… — наконец он улыбнулся и вскинул бровь. — Но если ты мне покажешь себя взамен, я им стану. — Ты ещё какой «такой», — выдохнула она, недовольно фыркнув, но звук получился сдавленным, прерывистым. Астрид задыхалась от этой гремучей смеси внутри. Её взгляд метнулся от его глаз к его рту, потом снова вверх, не находя точки опоры. Она понятия не имела, как вести себя дальше. Астрид почувствовала, как по её спине пробежала волна жара, когда в его глазах вспыхнул ещё более интенсивный огонь — голодный и сосредоточенный, пожирающий каждую её деталь. Она видела, как его взгляд скользит по её шее, плечам и груди, сдирая слой за слоем ткань блузы. — Ты первый, — решилась она, набравшись смелости. Астрид поднялась с его кровати и робко пересела на противоположную, пустующую койку. Это подарило ей не только лучший обзор, но и шаткую баррикаду — дистанцию, чтобы избежать любого случайного прикосновения, которое могло бы, как она опасалась, оборвать сон, вышвырнув их обратно в реальность. Но дистанция не спасала от взгляда. Порко не спешил. Он медленно провёл ладонью по груди и животу; движение было нарочито плавным, демонстративным. Опускаясь ниже, к поясу штанов, он был уже твёрд, и Астрид отчётливо это видела по натянутой ткани. Она также видела — со жгучим стыдом и странным возбуждением, — что ему нравится, как она смотрит. Порко вдоволь наслаждался её вниманием, её смущённым, но не отведённым взглядом. Он сжал себя сквозь плотную материю штанов, и его глаза, не отрываясь от неё, сощурились от удовольствия. Прежде чем ослабить ремень и расстегнуть ширинку, он бросил взгляд на её губы, пересохшие от волнения. Он видел, как кончик её языка на мгновение коснулся нижней губы, пытаясь её увлажнить, и это движение заставило его сердце биться чаще. Лишь после этого, удерживая её в напряжённом, гипнотическом состоянии, он медленно опустил руку к поясу. Большим пальцем отщёлкнул металлическую пряжку, затем расстегнул пуговицу и молнию на ширинке. Движения оставались неспешными и демонстративными. Когда Порко освободил себя от стягивающей ткани, его член был твёрдым и напряжённым. Пульсация была видна невооружённым глазом, когда он взял его в руку. Реакция Астрид была мгновенной, почти рефлекторной. Её глаза, до этого прикованные к его рукам, распахнулись от такой откровенности. Затем сработало что-то глубинное и дремучее — воспитание, стыд, незнание, где следовало остановить любопытство. В спешке, машинально, она отвела взгляд в сторону, уставившись на пыльный фикус в углу. Щёки её пылали таким румянцем, что, казалось, освещали собой полумрак. Наблюдать её замешательство — эту внутреннюю борьбу между желанием смотреть и привитым запретом — стало лучшей картиной из всех, что он видел прежде. Порко не стал торопить её. Он обхватил себя ладонью, проводя ею по всей длине. Он позволил Астрид оценить вес и упругость в своей руке, и его губы растянулись в беззвучном, одобрительном выдохе. Хоть это и был сон, созданный их связанными сознаниями, телесные ощущения оставались пугающе реальными. Чувствительность была прежней, каждая нервная клетка отзывалась на прикосновение его собственных пальцев, а её пристальный взгляд лишь подливал масла в огонь. — Нравится? — самодовольно спросил Порко, наблюдая, как её взгляд снова, преодолевая сопротивление, медленно возвращается к нему. Он напряг мышцы живота и сделал едва заметное движение бёдрами навстречу руке. — Ты же медик. Анатомию учила. Держи себя в руках. Он ухмыльнулся, наслаждаясь её борьбой. Затем, выдержав томительную паузу, добавил тихо, но неумолимо: — Раздевайся. Астрид замерла, и её пальцы вцепились в складки юбки на коленях. С невероятной, болезненной медлительностью она подняла дрожащие руки. Сначала расстегнула пуговицы на блузке — одну, вторую, третью. Каждое движение давалось с большим превозмоганием себя. Сняв блузку, Астрид осталась в простом белом бюстгальтере. Затем её руки опустились к молнии на юбке. Лёгкий шелест ткани, когда юбка соскользнула на пол, заставил её усомниться в собственном воспитании. Движения были не соблазнительными, а осторожными. Астрид не бросала одежду на пол, а аккуратно складывала блузку и юбку, вешая их на спинку кровати. Когда она, наконец, осталась без белья и подняла на него взгляд, то увидела, что его выражение полностью изменилось. Самодовольная ухмылка исчезла, стёрлась без следа. Его черты стали острыми и сосредоточенными. Зрачки расширились настолько, что почти поглотили радужку, превратившись в два глубоких омута. В них не было насмешки или игры. Была чистая, жгучая концентрация и голод. — Твоя грудь — лучшее, что я видел в своей жизни, — заметил Порко, понизив голос до интимного шёпота. — Однако я её уже видел. Астрид опустилась на кровать, намертво держа колени прижатыми друг к другу, и подняла на него взгляд, полный непонимания. — В бане, — пояснил Порко. — Тогда ты просила Имир хорошенько тебя попарить. — Надо же, — Астрид прошептала, сжав губы так, что они побелели. — Кто бы мог подумать, что из всех воспоминаний ты увидишь именно это. — Да, — он улыбнулся. — Астрид, я сгораю от желания увидеть то, что скрывается между твоих аппетитных бёдер. Астрид запрокинула голову, устремив взгляд вверх, будто искала там спасения — звёзд, неба, молчаливого осуждения богов, которые, как она иногда чувствовала, наблюдали за каждым её шагом. Но ничего этого не было. Перед ней предстал только низкий, обветшалый потолок больничной палаты. Штукатурка местами отходила пластами, обнажая серую подложку, тянулись длинные, паутинистые трещины. Побелка пожелтела от времени и сырости. Это было воплощение унылой, заброшенной бедности. Конечно, пронеслось у неё в голове с горькой иронией. Воспоминание Порко. О качественном ремонте здесь не могло быть и речи. Когда Астрид опустила голову, её взгляд, теперь твёрдый и принявший решение, вновь встретился с ним. Боги молчали. Потолок не рухнул. Осуждения не последовало. Были только они в этой потрёпанной временем палате. И она медленно, преодолевая последние сантиметры волнения, развела колени.