летние звезды
5 октября 2022 г., 18:08
Август целует невесомо. Баббл гам жвачка, солнцезащитные очки, неопрятно собранный кроха-пучок на голове, майка без рукавов и рука, разрезающая ветер в августовский жаркий день, пока вторая слабо сжимает руль. Шинске не отрывает взгляда от дороги. Трасса пустая, они потихоньку обгоняют остальных. Арендовать кабриолет оказалось хорошей идеей, Гинтоки впервые не жалеет потраченных денег. Нарисованные пальмы на его рубашке с короткими руками похожи на те, которые сейчас над его головой. Гинтоки закидывает руки за голову, голубое небо словно фиолетовая жвачка вместо облаков, всё из-за оранжево-фиолетовых линз очков. Гинтоки в этих солнцезащитных очках выглядит совсем несерьезным, ветреным, как его кудри, качающиеся от воздуха. Такасуги часто бросает на него взгляд и улыбается чему-то в мыслях.
Студенческая вылазка впервые за долгое время. В другой машине едут Тацума и Кацура, они позади, и Такасуги по-детски улыбается, потому что они с Гинтоки опережают, а значит не платят за ужин. Друг смеется, и назло Гинтоки не слышит его из-за ветра. Смех беззвучный, а его так хочется слышать, Гин давно его не слышал.
Гинтоки просыпается от назойливого стука в дверь. Тепло лучей пробралось в комнату, теперь в ней душно. Он отбрасывает подушку в сторону, застывая в позе звезды на кровати. Темно-синие шорты с клубничкой скрывают самое важное и пикантное, ему не нравится спать абсолютно голым. Предпочитает оставлять голым только вверх. Громко зевает, почесывая живот, как его вновь отвлекает стук. На будильнике время 14:37, он хватает лежащий рядом с тумбочкой телефон. Чешет сонно глаза и разглядывает мутным взглядом экран:
Пропущенный вызов: Чибисуги
Чибисуги: «Открой дверь, идиот»
— Ого, он не поменял номер, — сонно бормочет и откладывает в сторону телефон. Тишина, и он резко раскрывает глаза под очередной громкий стук двери. 14:30, встреча с Такасуги. — Черт! Гинтоки срывается с кровати, подхватывает тапки-зайчики у кровати и успевает рукой зацепиться за подаренное хаори на верхушке забитого вещами кресла. Он накидывает его на голый торс и «клубнички». Когда он открывает дверь, очевидно Шинске не рад его видеть. — Привет, — Гинтоки чешет затылок и старается не зевнуть, его грубо отталкивают с прохода. Шинске ориентируется сразу, снимая обувь, проходит на кухню. Как у себя дома, а может он просто слишком зол, чтобы топтаться у входа. Деловито вытаскивает ноутбук и ставит ее на стойку, а сумку бросает на диван. Садится туда, где обычно сидит и завтракает Гин. Много предложить он не мог, а затягивать паузу не очень, поэтому Гинтоки проходит к холодильнику. Открыв дверцу, взгляд падает на яица, он тут же их выхватывает и думает сделать французские тосты с сахарной пудрой и джемом. Он не оборачивается к Такасуги, творя чудо над яйцами и хлебом. Сковорода уже греется на плите, её радость, что сегодня не будет греть остатки китайской лапши из доставки. — У тебя красивое хаори, — Гинтоки оборачивает голову к нему, вспоминая о принте на спине. — Дизайнерское? Как он мог забыть, что Такасуги был главным ценителем уникальных вещичек, не вылезал из люксовых сэконд магазинов. Он мог потратить три часа, чтобы найти уникальный и редкий пиджак. У него на спине вроде бы горный пейзаж и красное солнце, освещающее их на голубом цвете. Концы рукавов красиво обшиты бордовыми нитями. Такасуги внимательно рассматривает, сам он окруженный проводами микрофона, зарядкой от ноутбука и телефона. — Мне подарила его подруга Икумацу, — он вновь взбивает яйца в посуде. — Гениальная вдова-дизайнерша, получившая дом тканей. — Тебе нужно познакомить её с Зурой, — Шинске спрыгивает с высокого стула с микрофоном в руках и идет к нему. — Он будет в восторге. — Он знаком не только с ней, но и с её маткой наверняка, — Гинтоки хмыкает себе. — Ты же знаешь любовь Зуры к замужним женщинам. Его осторожно оборачивают и цепляют мягким движением петличку. Белый пушок скрывается под хаори. Для Шинске ничего не происходит, но Гин вздрагивает, когда его прохладные пальцы касаются голой кожи. Ощутив это, Такасуги неловко отстраняется и просит вторую деталь микрофона закрепить уже самому на незаметном месте. — Ты будешь параллельно снимать меня? Такасуги садится обратно за стол и подпирает лицо ладонью, внимательно изучая уютный вид Гинтоки. — Почему бы и нет? Ты выглядишь очень по-домашнему, — он отвлекается на комнату, оценивая освещение. Пока Гинтоки возится с завтраком, Шинске удается быстро установить освещение и камеру на штативе. Нажимает запись, и камера отсчитывает в истории образ повара Гина. Вторая тоже для видео, но в руках Такасуги, третья камера для фотографий. Всё, как говорилось в презентации проекта. Гинтоки перекладывает тосты в две тарелки, оформляет сахарной пудрой, свежей малиной и отдельно рядом немного клубничного джема и сладкой сметаны, шоколадной пасты. Такасуги тянет же руки к камере и делает снимок еды, а затем второй на свой телефон, и это не может не греть сердце. — Готов? — Саката кивает, для него это глупый вопрос, поэтому Такасуги начинает. Чуть закусывает губу, заглядывая в аккуратно исписанный лист. — Гинтоки, расскажите немного зрителю о «Ночном Звездопаде» Это будет творческое интервью, со вставками из обыденной жизни режиссера и отрывки из фотосессии, поверх которых будет идти рассуждения — Летние звезды горят ярким огнем. Такие бессовестные, они сияют без забот! Они не думают о дне, когда угаснут. Горят, маня теплотой, хотят показать свое существование перед тем, как исчезнуть. Главный герой ассоциировал эти звезды со своей любовью.«Никогда не видел столько звёзд! Они будто упадут на нас, сенсей!». Не его руки касались красивого лица, не его шепот заставлял краснеть уши любимого. Он не мог смотреть за этим, поэтому бежал, бежал подальше от них. Широ возненавидел летние звезды, они сияли, не в силах скрыть радости.
— Главный герой ненавидел летние звезды, но постоянно любил их разглядывать в зимний день. Был ли здесь какой-то смысл? Гинтоки прожевывает неспешно тост и запивает апельсиновым соком прямо из коробки. Тоненькую оранжевую капельку, он небрежно смахивает большим пальцем и серьезно выдает: — Зимние звезды были аллегорией его первой любви, точнее отношение объекта любви к Широ. А летние звезды бесили бы и меня, ведь Маширо был подобен им, когда был влюблен в друга Широ. Этот треугольник убивает Широ с первой главы. Он мечется и не знает как поступить, сделать лучше для Маширо и свести с другом, или поставить себя в приоритет и признаться ему в любви. Для подростка это непростой выбор. — Приходилось ли вам также выбирать? Он горько хмыкает, и этому колючему взгляду не убежать, камеры его фиксируют. — Мне вообще часто приходилось выбирать между дорогими мне людьми, — отодвигает пустую тарелку от себя и берет небольшую паузу. — Оказывается и к такому можно привыкнуть. Как сами считаете, Широ правильно поступил? Такасуги не задумывается ни на секунду: — Широ обычный трусливый мальчик. Гинтоки бы с ним не согласился, но у них тут не дебаты, а творческое рассуждение. В понятиях глянца нет вообще споров, поэтому он не должен разрушать концепцию журнала. — Поэтому он и главный герой. Так уж вышло, что мысли мелких трусливых мальчишек у меня как на ладони, — он не сдерживает улыбки, потому что на секунду уголки губ Шинске также чуть поднимаются. — Расскажите о себе. На сегодня мир мало знает о вашей личной истории. — А чего знать? Ничего интересного, обычный мужчина, который через пару лет столкнется с тридцатилетием. Я не думаю, что встречу это время особенно. — Как вы пришли к съёмке? — Ох, знаешь, а здесь я даже сразу тебе цифрами не отвечу, но могу рассказать занимательную историю. Она тебе понравится, ведь я буду стараться рассказать её интересно. Обещаю, честно-честно. — Не валяй дурака, — уже грубо просит Шинске, точно зная, что свою реплику будет отдельно удалять из записи. Гинтоки не расстраивается, он любит получать колкие фразочки в ответ от него. — Я был усыновлён в возрасте пяти лет прекрасным человеком. Ему было тогда двадцать два, и я в свои двадцать семь не понимаю, как он умудрился из такого сорванца вырастить меня сегодняшнего. В детстве я у него увидел на даче фотоаппарат. Старый, не самый навороченный, который обычно пылится на полках. Вот и у нас он пылился, пока я не повзрослел. Впервые в жизни я осознал, какую красоту видел и думал, как мне её сохранить навсегда в памяти. Это было проблематично.Широ неумело бегал с фотоаппаратом и громко заявлял, что станет великим фотографом. Он считал, что будет продавать воспоминания во времени. По итогу он хранил нереализованные желания в фотках.
— Мне тяжело удавалось запоминать что-либо долгосрочно. Так эта красота ускользала между пальцами, пока однажды я не вспомнил про старый фотоаппарат родителя. — Получилось запечатлеть красоту? Гинтоки, чей взгляд до этого смотрел под ноги, теперь смотрит ему в глаза и широко улыбается. Такасуги ощущает как кончики ушей краснеют. Что это сейчас произошло? — Конечно. — Вы можете показать эту фотографию? — Боюсь, что нет, оно откровенное, и я немного жадничаю. Такасуги ерзает на стуле и смотрит на время на телефоне. Гинтоки знает о чем думает его приятель детства, почему не копает дальше. Вероятно высокорейтинговые фотографии и вложения Бунказай поддерживать не может. Хотя он совсем не то имел в виду, называя фото откровенным. Оно делает душу режиссера через чур обнаженной перед людьми. Весь мир узнает о красоте в его глазах. Гин не желает ей делиться. — Не важно, — он нервно поправляет бумаги перед собой и бегает по заготовкам. Гин ленивым взглядом следит за его дрожащими тонкими пальцами, подперев подбородок рукой. — Давай перейдем к коротким вопросам, а затем поговорим уже лично о твоей биографии, так как материала до этого не хватит. — Любимая актриса? — Кецуно Ана, — Такасуги многозначительно и недовольно смотрит на него, отрываясь от листка. — Да, Такасуги, мне плевать, что она не актриса. Говорить народу, что завтра будет +38, когда жара спадает, тоже актерское мастерство. — Любимый исполнитель? — Прямо сейчас сонёщиде! Конечно же Girls' Generation, потому что они миленькие. Любимый цвет Гинтоки оказывается фиолетовый, что вызывает подозрения у Шинске, а парфе остается неизменчиво любимым блюдом. Группа крови была ему известна на прошлой встрече. Он берет вторую камеру в руки и снимает Гинтоки в близком охвате. — Последнее, что вы читали? — «Тысяча ветров» авторства Аяно Шинсаку. — Почему? — Такасуги отрывается от камеры и кажется ему удивленным. Гинтоки пожимает плечи и смотрит в сторону, будто бы в кухонном окне есть готовый написанный ответ. — Не знаю… Стихи живые и яркие, как зимние звезды для Широ, я влюбился в них. Он резко встает с места, удивляя Гина такой переменной. Гинтоки думает, что нервничать должен он больше, но это делает Шинске за них обоих. Его молча обходят и убирают установленный свет. — Давай продолжим в другой комнате? Пора бы сменить локацию, чтобы интервью визуально выглядело разбавленным. Они проходят в мастерскую, там не приходится возиться со светом, его достаточно благодаря прозрачному куполу. Такасуги кружится вокруг себя, чтобы осмотреть творческую обитель хозяина дома. Это выглядит милым, Гинтоки вовремя прячет улыбку за кулаком, откашливаясь. В одном углу лежат испорченные холсты друг на друге, рядом мольберт с незаконченным пейзажем, в другой части книжный шкаф с литературой, которая неаккуратно стоит, в центре невысокий деревянный стол с различными камерами, от пленочных до полароида, несколько ноутбуков, скейтборд, сумка для гольфа. Такой хаос напоминает Гину всегда рабочую комнату Шоё, в которой они будучи детьми любили носиться вокруг. Он уверен, Шинске вспомнил этот эпизод сейчас. Такасуги заканчивает рассматривать комнату и видит, что Гин переоделся в вещи, которые лежали на диване здесь. Теперь на нем вельветовые свободные штаны цвета хаки и белая футболка, приглянувшийся хаори всё еще на нем. Гинтоки садится на невысокий стульчик, широко расставляя длинные ноги, откидываясь полностью на спинку. — Давай зажжем? Начинаем? Шинске закатывает глаза и устанавливает штатив с камерой напротив него: — Избавь меня этих старомодных слов, — начинает запись и встает чуть вбок от камеры. Вторая, которая была в руках, сейчас снимает всё со столика. — Начинаем сегмент о тебе. Как же такое не любит Гинтоки. Не нравится ему, когда выковыривают по крупинкам его прошлое, строят выводы, приписывают несуществующие травмы и диагнозы. Он разглядывает линии на ладонях, родинку на внутренней стороне. — Иногда я ощущаю себя одиноким. В моей жизни много людей, которые искренне меня любят и заботятся. Так уж вышло, что при всей зрелости я остаюсь ребенком во многих взрослых делах. Моя соседка помогает с садом, старая бабка кормит, мой нервный менеджер будит на работу. Упс, черт, мы же не сможем вырезать «нервный», да? — Такасуги отрицательно мотает головой. — Окей, ладно, хорошо. Эм, Муцу, я люблю тебя! Не в том смысле, в котором Сакамото… Опять я всё порчу… В общем, по каким-то причинам я нравлюсь людям. Они рядом, но я среди них не могу ничего поделать с этим одиночеством. Я чувствую, чувствую словно я — вечный путешественник на одиноком корабле. Робинзон Крузо, Гулливер, Нильс все они пахнут одиночеством. Я всё такой же, как и раньше, не могу уснуть. Так было и в приюте, не знаю откуда взялось это. Мой отец, которого я принимаю за друга, устроил меня в школу, где сам преподавал рисование, и был моим классным руководителем. Его любили школьники. Саката вспоминает, как Шинске под котацу грел ладони Шоё, когда тот только вернулся домой с улицы, порубив дрова, чтобы разжечь на улице костёр. Гинтоки знает, что причинам розового румянца были не январские морозы. Он помнит, как в летнюю ночь, Шинске звонко смеялся, прикрывал веером улыбку, как Шоё в ответ гладил старшеклассника по голове. — Вы поддерживаете хорошие отношение с приемным отцом? Такасуги хватается одной рукой за локоть и говорил он это тихо. Ещё бы, так в открытое о Шоё они не говорили даже в университете, когда им кое-как удалось примириться, забыть о прошлом. — Мы через многое прошли вместе, но сейчас всё хорошо. Он до сих пор в кругосветном путешествии с небольшой компанией. Однажды мы с ним сильно поссорились. Себя жертвой Гинтоки никогда не считал. На самом деле он тоже ублюдок и есть много вещей, из-за которых ему стыдно. Вещи, которые запрещают ему стать вновь самым близким человеком для Такасуги. Он всё испортил. — Помню, что без остановки бил его, а он пытался докричаться до меня. Меня злило в нём всё, он всегда выбирал бегство. Я разозлился, потому что он мешал моим отношениям, но когда он ушел в путешествие, мне стало тяжело без него. Сейчас я считаю, что уехать, было его лучшим решением. В этот момент Шинске выглядит удивленным, потому что он не помнил, чтобы Гинтоки кто-то нравился в школе или университете. — Какие отношения? Я не помню такого, — он раздражен, потому что считает услышанное ложью. — Гинтоки, я ведь просил без вранья. Гинтоки улыбается одним уголком губ и выглядит самоуверенным: — Я не вру. Ему смешно с того, как Шинске деловито ставит руки по бокам и хмурится. — И кто же это был? Кецуно Ана? Мембер группы Girls' Generation? Вспоминается школьный-университетский фотобук его любимых фотографий, который так и не дошел до рук своего хозяина. Гинтоки смотрит на книжную полку и очень внезапно выдает: — Скажу только, если поможешь мне с проектом, — авантюра не радует Такасуги, он хочет наплевать на него, но Гинтоки продолжает. — Отвечу на все-все твои вопросы. Даже скажу сколько сантиметров у меня член, а если не поверишь, то дам взглянуть. Только одним глазком, быстренько. Всего лишь побыть для меня моделью. Хочу выпустить yearbook на тематику эстетики тела. Такасуги ухмыляется, наблюдая за азартом в глазах напротив. Гинтоки оглядывает его снизу-вверх, задерживая взгляд на приоткрытой шее, где виден почти сошедший засос. Кажется издатель куда-то торопится, либо хочет сбежать, потому что несколько раз смотрит на часы, прежде чем выдать: — Дай мне пару предыдущих работ, вечером я позвоню с ответом, — Шинске соглашается лишь из интереса узнать больше про школьную любовь Гинтоки и про будущее Шоё. На этом и сыграл Гинтоки. Чутье подсказывало, что Такасуги не сможет проигнорировать и захочет узнать больше. У него не хватает смелости спросить прямо, но тут отличный шанс сделать это под видом интервью. Гинтоки тоже не идиот, не даст просто так Такасуги ничего. Ещё с детства ни одна победа Такасуги не давалась легко, когда он играл с Гинтоки. II. Фиолетовые волосы красиво сочетаются с белоснежной тканью. Для этой съемки Гинтоки пришлось снять целый номер в нормальном отеле, так как дешевые одеяла с тиграми и зайчиками в мотелях им не подойдут. Такасуги убирает руки в сторону, обнажая голое тело. Видно, как ему непривычно, небольшой румянец на щеках выдает его, как и взгляд, который смотрит куда угодно, но не на Гинтоки. Когда он предложил ему помочь с университетской работой, то не ожидал, что Шинске так просто согласится. Честно сказать, он предлагал просто так. Теперь они работают в паре, сначала стало неловко, потом еще хуже. Прямо сейчас он боится убрать объектив от лица, потому что проиграет, если Шинске увидит его выражение лица. Растерянное, с большим румянцем, Гинтоки ощущает это, когда прохладной камерой касается щек. Дыхание немного сбито, поэтому он нарочно медленно дышит, чтобы не выдать себя. Шинске лежит под ним, пока он удобно стоит на коленях и смотрит сверху на него. Белая кожа без единого рубца, не слишком длинное туловище и в меру видные ключицы, где-то подтянутые мышцы пресса. — Быстрее… Мне холодно. Гинтоки отвлекается на него, который закрывает глаз руками и шумно сглатывает. Он делает два-три снимка и дает себе передышку. От холода соски Такасуги сжались, острые ключицы выпирают, и он не сдерживается. Гинтоки касается их горячими пальцами, а камера падает в сторону на кровать. Сквозь челку Шинске смотрит на него потемневшим взглядом. Ничего не говоря, он позволяет Гинтоки поглаживать его. Пальцы мягко обводят выпирающие ребра и поднимаются выше под судорожные выдохи Такасуги в тишине. Он смелеет и теперь кладет полностью всю ладонь второй руки и ведет вверх, задевая чувствительные соски, заставляя Такасуги дернутся и согнуть ноги. — У тебя очень красивое тело, Такасуги Закрывает глаза и шумно выдыхает, когда Такасуги кладет прохладную ладонь ему на шею. — Хватит уже залипать, извращенец, и сделай что-нибудь. Не теряя и минуты, Гинтоки сразу же глубоко целует его. Такасуги на вкус всегда пахнет апельсинами, августовским теплом, солнцем даже в холодный февраль. Он не раз представлял, как будет любить его. Это будет неспешно, очень долго и безумно нежно, чтобы Шинске плавился под его прикосновениям, как мороженое в жаркий день. Делать всё, чтобы Такасуги плакал и умолял его, звал без остановки по имени и просил не оставлять его ни на секунду. Доводить до оргазма одними поцелуями и прикосновениями, любить несколькими днями. Подарить всё, что Гинтоки так долго для него держал. Гинтоки целует за ухом, прикусывает мочку уха и целует мелко в шею много-много раз, спускаясь цепочкой вниз. От этого Такасуги совсем хорошо, он трется бедрами об его, обрывисто дышит и ищет его губы. Они снова целуются, сладко, изучая каждый уголочек рта, стонут в поцелуй. Руки осторожно и неспешно снимают брюки Такасуги, который начинает хныкать в поцелуй от желания. В отличие от прохладных рук, член Такасуги горячий и мокрый. Гинтоки не до конца снимает его трусы и несмело касается головки, размазывая большим пальцем накопившуюся смазку. Шинске стонет в ответ и пытается толкнуться в руку, но он надавливает на живот, вынуждая не рыпаться. Глаза Шинске раскрываются и в следующую секунду он протяжно стонет. Гинтоки берет на половину член в рот и активно работает языком, параллельно двигая головой. Свободной рукой он массирует яички и внимательно смотрит за тем, как запрокидывает назад голову Такасуги. Стоны учащаются, теперь они тише, но обрывистей, а тело напрягается словно струна. Он понимает, что еще чуть-чуть и Шинске кончит. Слюна и смазка стекает к основанию члена, мокрые звуки возбуждают до чертиков. Глаза Гинтоки потемнели, и Шинске не выдерживает, запускает руки в кудрявые волосы, стараясь заполучить больше тепла. С его губ очень тихо срывается имя Гинтоки, даже в такой ситуации упрямый. Гинтоки собирает смазку с члена и продолжает отсасывать, подавляя рвотный рефлекс. Свободной рукой поглаживает мошонку и спускается ниже. Пальцем дразнит, массируя анальное отверстие. Не хватает совсем чуть-чуть, чтобы кончить. Гинтоки это даёт и вставляет палец, поглаживая стенки, открывая новые ощущения для Такасуги, который резко задирает ноги и коротко вскрикивает. Теплая жидкость заполняет рот, но Гин продолжает отсасывать, пока вся сперма не выходит. Он отстраняется с кашлем и шумно проглатывает горячую сперму под удивленный взгляд Такасуги. Затем он смотрит на каменный стояк под брюками и на четвереньках пытается стянуть их, но Гинтоки мягко отстраняет его от себя и обратно кладет на кровать: — Всё в порядке, не нужно, — он медленно целует в щеку, заставляя покраснеть. — Спи, ты устал, я забронировал на сутки. Когда Такасуги уснул, Гинтоки отходит мыться и быстро доводит себя до оргазма. Выходя из душа, он видит мирно сопевшего Шинске и пугается. Вся эта идиллия, в которую он ввязывает себя, он не заслуживает её. Не после всего, как он бросил его в важный период одного. Гинтоки до сих пор ощущает себя виноватым. Он эгоист, который сделает лишь хуже ему. Гинтоки быстро собирается и сбегает с номера. Иногда только так и остается. В моменте накрывают искренние чувства, а после уже раскрываются страхи. Какой же он дурак. Трусливый мальчик. I. Руки Такасуги заняты книгами с работами Гина, сумка забита аппаратурой. Он предложил бы, как истинный джентельмен донести всё до машины, но Шинске бы его высмеял. — Бывай, Гинтоки, — уже у входа у оборачивается Шинске. Гинтоки опирается об стенку и хитро улыбается, складывая руки на груди: — Что, даже не пожелаешь сладких снов? Такасуги низко смеется, и у Гинтоки от этого в животе будто дыра всасывает и тянет. — Ты уже не маленький мальчик, Гин-токи, — тянет он в той старой привычной манере. И когда он захлопывает дверь, Саката борется с желанием догнать наглого ублюдка, развернуть и поцеловать, но он сдерживает себя. Мозг сразу останавливает, вот поцелует его и что дальше? Конечно же, гениального плана, как жить вместе счастливо у него нет, и тогда Шинске грустно улыбнется и разочаруется в нем еще больше. Гинтоки не мог еще сильнее пробивать дно своей несерьезностью и инфантильностью. — Я мужик, — напоминает он себе и кивает, поднимаясь к себе в спальню. Причин ненавидеть его у Шинске полно. Во-первых, он кучерявый, а Такасуги любит плохих парней с прямыми волосами. Поэтому фраза, что кучерявые парни всегда с добрым сердцем, играет не на руку ему. Во-вторых, там у него тоже кучерявые. В-третьих, Гинтоки чуть не записался на кератиновое выпрямление волос, но его отговорила Кагура, сказав, что так облысел её папка. Жизнь нанесла урон ему кучерявым проклятьем. Он устало плюхается на кровать спиной и раскидывает руки в сторону. — Наверное, Шинпачи сейчас бы проорал «Да у тебя мозги кучерявые, ты кретин!». Ощущается тоска и опустошение. На удивление ему было легко и весело сегодня, поэтому тишина в доме сегодня по-особенному невыносима. Ну ничего, сегодня Шинске ему позвонит. В последний раз они болтали по телефону в средней школе, когда Такасуги простыл. Эти богатенькие детки славились слабым здоровьем, пока он как дворовая псина никогда не болел. Была зима и слушать Шинске было приятно, наблюдая за падающим снегом за окном. Он прикалывался, что снег похож на его волосы. Большой, пушистый снег. Гинтоки же искренне переживал за маленького Чибисуги, который мог утонуть в больших-больших сугробах, но к счастью, тот умел плавать и обещал потопить Гинтоки. Они говорили, что угодно, бросать трубку никто не хотел. Гинтоки постоянно заполнял пустоту бредом, а Такасуги не решался повесить трубку. Возможно им двоим было одиноко, только сейчас приходит к этой мысли Гин. Насколько он помнит, Такасуги мог месяцами не видеть занятых родителей, а его воспитанием занимались отдельные учителя и няни. Разговоры доходили до ночи, и очень часто Гинтоки видел ночное небо и на нём холодно мерцающих звезд в скоплении. Он рассматривал их и протягивал руку, не уставая восхищаться их холодной красотой. Эти звезды до сих пор напоминают ему о нем. Телефонные разговоры занимают особое место в его сердце. Он любит вслушиваться в дыхание собеседника, паузы, думая, о чем хотят ему поведать сейчас. Никакой включенной камеры, только голоса. Диалог приобретает нотки откровенности, душевной интимности, так сложнее прятать чувства. Гинтоки любит слушать голоса, замечать изменения, улавливать дрожь. Гинтоки спускается вниз в мастерскую, снимает находу хаори, потому что теперь оно не нужно. В мастерской двигает диван в центр комнаты и усталым падает на него. Он широко закидывает руки на изголовье и откидывает голову к открытому небу. А там летние звезды, отдающие теплом летней ночи. Когда в домике за городом засыпали все, Шинске будил его, предлагая пройтись по тропе к озеру и посмотреть оттуда на звезды. Неважно сколько он пытался часов заснуть до этого, Гинтоки тут же вставал и бежал воплощать с ним маленькую шалость. Сезоны сменяли друг друга, а они продолжали любить смотреть на них и это было чем-то особенным в их дружбе. Он хотел думать, что это делают лишь с ним, поэтому не мог вести себя как обычно, увидев Шоё вместе с Такасуги, смотрящими на звезды. Да, это была старшая школа, и они вдвоем давно перестали это делать и уже общались не так близко, но все равно. Гинтоки соврет, если скажет, что его тогда это не задело. Такасуги продолжал с ним общаться, будто не замечая его отстраненности. Ему хотелось внимания, услышать, что Шинске ошибся и теперь будет снова делать это только с ним. В какой момент он начал замечать же, что между Шоё и Такасуги что-то происходит? Узнай он бы раньше, смог предотвратить беду? Он мотает головой, чтобы отогнать кадры: мужской туалет, ребята, держащие Шинске лицом вниз на грязной плитке, ублюдок из параллельного класса, шантажирующий их. Выбирая между Шинске и Шоё, конечно, было правильно выбрать первого. Так хотело его сердце. Шоё ни разу не осудил его выбор. Не будь всего этого, встречались ли они бы сейчас? Гинтоки часто об этом думает. Может даже и с этой ситуацией получилось бы, ведь в университете они снова начали общаться. Конечно, пока Гинтоки не сбежал из номера, затем испортил ему день рождение, а потом дал Шинске неправильно себя понять в поездке, куда они ездили университетом. — Боже, какой же я идиот, — Гинтоки накрывает лицо ладонями и громко мычит. Шинске давал ему столько шансов подтереть за собой дерьмо, но он делал лишь хуже. Нет, это не могли быть шансы, его друг не настолько терпелив, поэтому сразу бы вытащил на разговор. Отвратительней друга и ни на что негодного влюбленного идиота не найти. Наверное, Такасуги его считает настоящим придурком или хреновым другом. Скорее второе. За рассуждением и казнью себя Гинтоки немного задремал, поэтому когда вновь просыпается от звука, дергается пугливо. Уже второй раз за день. Экран телефона горит ярко и на нем высвечивается имя, которое не дает ему жить двадцать лет. — Саката Гинтоки, первая группа крови, — в ответ очень долго молчат, он даже проверяет не выключил ли случайно звук. — Гинтоки. Такасуги звучит каким-то ослабевшим, голос охрипший, в трубке слышно, как он что-то наливает себе. — Ой, мне тяжело засыпать, а ты меня разбудил. Как будешь компенсировать? Гинтоки смотрит на звездное небо над головой. Вот он плюс жить вдали от центра города, в своем мини-городке. — Я думал ты сегодня меня уже развел на свою безвкусную эротику. Он прикусывает губу, слыша громко, как Шинске сглотнул. — Как обидно, Чиби-кун, это моё хобби вообще-то. Ты, кстати, что там пьешь? Слышно, как открывают дверь, улавливаются звуки улицы, а затем Такасуги долго выдыхает. Гинтоки наконец догадывается: Шинске вышел покурить на балкон. — Запил успокоительные красным вином, и пока меня не отрубило, хотел обрадовать тебя. Дам тебе сделать пару фоточек меня, так, к слову. У Шинске хватает проблем из прошлого. Гинтоки задерживает дыхание и облизывает сухие губы, не зная, как ответить ему. Конечно, он догадывался, что иногда приступы могут возвращаться. Почему-то он считал, что у Такасуги это всё налажено и с ним кто-то живет вместе. — Я могу приехать. Фраза вышла куда быстрее, чем он мог её обдумать. Ужасно. Ему хочется сейчас провалиться сквозь землю! Он накрывает глаза ладонью, словно звезды сверху могли посмеяться над ним. — Не нужно, я живу не один, — он молчит некоторое время. — Но спасибо, Гинтоки. Засос на шее значит был не случайностью. Гинтоки жутко хочет спросить с кем это. — Эй, ты же понимаешь, что я бы за спасибо не приехал? Ты бы одним билетом на фан-митинг Кецуно Ана не отделался бы. Нужно срочно менять тему, чтобы не дать показать, как это его задело. — А билетом на концерт Girls' Generation? — Если только в вип-зону… Смех в трубке греет изнутри Гинтоки. Он убирает руку с лица и улыбается, словно оттяпал мелкую победу в игре. — Ты не меняешься, Гинтоки. — А ты не растешь, Такасуги-кун. — Нет, я вырос на несколько сантиметров, придурок, — он вновь хлопает дверью и говорит уже тише, чем на балконе. — Меня отрубает. В общем, я сказал тебе, что согласен. Я иду спать и увидимся на днях. Хорошенько подготовься и жди меня, Гинтоки. — Подожди, Такасуги, — Гинтоки резко встает с дивана. — Ты же точно в порядке? — Спокойной ночи, Гинтоки, — бодро, наверняка улыбаясь, заканчивает он. От чего Гинтоки становится легче дышать, зная, что с ним всё хорошо. Помог ли разговор или же вино с успокоительным — не важно. Главное, что Такасуги сейчас спокойно. II. Среди нескольких футонов, один среди ночи особо выделяется, потому что одеяло постоянно двигается. В это время нужно спать, и если они будут особо шумные, то придут учителя и начнут их ругать. Гинтоки же, как и прежде, не может уснуть. — Видишь, они даже не поймут, что мы не спим, если будем лежать так. Над губой собирается пот, поэтому Гинтоки неряшливо вытирает влагу рукой и продолжает довольно смотреть на Шинске. Одеяло их не полностью скрывает, чуть-чуть свет проникает к ним. Такасуги жарко, а его ночнушка неприятно липнет к телу. Однако Гинтоки кажется очень счастлив идеей, что его друг не спит также, как и он. У них обоих по синяку на лице, потому что днем они не поделили последний яблочный сок, поэтому решили побить друг другу морды. Шоё долго их отчитывал, и если Такасуги виновато опускал красную от стыда голову, то Гинтоки скучающе ждал конца всех нотаций. — Отстань, мне жарко, — Такасуги толкает его локтем подальше от себя, вместо этого Гинтоки его тянет к себе ближе. — Дай мне поспать, достал уже. — Ууу, Такасуги-кун такой жестокий и грубый, — он наигранно выпячивает губы и отводит взгляд в сторону. — Придется уйти и напоследок испортить ему тут воздух. Шинске пару раз моргнул, пытаясь понять значение последних слов. Доходит! Он быстро не дает гаду уйти и обратно тащит к себе под одеяло, но поздно. Самое ужасное, что могло произойти — Такасуги вдыхает его пердёж. — Придурок! — Орет шепотом, закрывая нос. — Ты дебил?! Ты правда дебил??? И какого черта ты закрываешь нос? Дыши своими отходами! Гинтоки долго сопротивляется, но Шинске удается отодрать его руку от носа, а еще мощно ударить пяткой в живот, чтобы тот вдохнул с запасом. Он накрывает Гинтоки одеялом и сам вылезает из «норы». Вытирает быстренько испарины пота со лба и восстанавливает дыхание, пока Гинтоки выбирается из одеяла. Далее они лежат просто над одном футоне, а одеяло касается только снизу стопы. — Плохая идея, — Гинтоки оборачивается к Шинске, но тот уже лежит спиной к нему и молчит. — Ну и ну, Шинске-чан, ты обиделся? Прости, прости и прости еще тысячу раз. Он обнимает его со спины и утыкается носом в шею, ощущает, как его слабо бьют локтем. Намек понят, и Гинтоки сразу отстает от шеи друга, но объятия не разъединяет. — Не, Такасуги, — долго тянет его имя. — Что? Гинтоки оборачивается в сторону темного и страшного коридора и снова смотрит на затылок друга. Он утыкается кончиком носа в него и шепчет: — Можешь сходить со мной пописать? Тут же в ответ: — Нет. Кончиком носа он щекочет, разгоняет табун мурашек по телу Шинске. Он слегка дергается в его объятиях, но не вырывается. Мысль, что Такасуги нравится это, радует его. — Можешь тогда не ложиться спать, пока я не приду? — Также шёпотом. Такасуги устало выдыхает и идет на компромисс: — Хорошо. Объятия исчезают и становится немножко прохладно спине, уже не греют его. — Только не думай, что я боюсь темноты или привидений, поэтому прошу тебя об этом, — Шинске миллион раз кивает ему и оборачивается на спину, стараясь не засмеяться от вида напуганного Гинтоки. — Не смей засыпать, Такасуги. Обещаешь? Точно обещаешь? Прикрыв глаза, улыбается и уверенно кивает: — Точно обещаю.
