наш сладкий game over

На следующий день Майки просыпается в каком-то незнакомом помещении, на непривычно мягкой кровати. Солнце из-за не зашторенных окон слепит покрасневшие глаза, и он убийственно на него косится. Хочется встать, но любое движение отдается глухой болью в суставах, а голова как будто взрывается миллионами петард без каких-либо перерывов. Сано со стоном откидывается на подушки и пытается вспомнить вчерашний день. Зря он все-таки позвал Санзу. Алкоголь.. ему нравится, но наркота всегда уже лишняя. Шея и бедра чешутся воспоминаниями о чужих шершавых руках. Майки в немом возмущении распахивает глаза, порывисто вскакивает с кровати и моментально об этом жалеет. Все.. болит. Он ощущает себя таким грязным. Как он позволил этому случиться? — Не вставай лучше, Манджиро, — из дальнего угла комнаты доносится сонный голос. — Голова закружится и упадешь. Лежи уж, сукин ты сын, на жопе ровно. Майки медленно поворачивается и бессмысленным взглядом окидывает калачиком свернувшегося в кресле Такемичи. Они.. у Сано дома. В его заброшенной детской комнате. Не в гараже. Чувство враждебности и отвращения углями тлеет в груди. Он ненавидит этот дом. Он ненавидит эти стены, шкафы и тумбочки, фотографии и раскиданные по разным углам вещи умерших людей. Именно поэтому он принял решение больше никогда сюда не возвращаться. Однако Ханагаки, видимо, решил иначе. У него свежие синяки под глазами, нервно дергающиеся веки и кружка кофе в руках. За окном раннее утро. Осознанность скользит в сощуренных глазах. — Ты что.. всю ночь тут просидел? — в ответ на утвердительный кивок Майки сглатывает и присаживается на кровать, ойкая от нового взрыва боли. — И не спал? — Что-то поздновато ты стал заботливым, — оживляясь, язвит Такемичи и продолжает потягивать свой остывший кофе. — Вчера надо было думать, прежде чем мешать пиво с таблетками и трахаться с кем попало. Майки моментально потупляет глаза, чуть заметно краснеет и тихо выругивается. Птицы надоедливо щебечут утреннюю песнь, и Сано ловит себя на мысли, что хочет пройтись по всем ним дробовиком. И по себе заодно. — У меня был дерьмовый день, — бормочет Сано и, вдруг вскидывая голову, повышает голос, распаляясь. — А тебе-то какое дело? Иди, блять, домой, мальчик мой, и отсыпайся. Я не виноват, что ты вцепился в меня, как спермотоксикозный пацан в свою девчонку, — он довольно хмыкает, видя, что слова задели возмущенного оппонента. — И вообще, здесь тебе не детский сад, молоко на губах не обсохло нянчить меня. Мне, сука, восемнадцать лет, какого хуя ты вообще меня за что-то осуждаешь? Уебывай из моего.. — и тут он внезапно сгибается, давясь собственной рвотой. Краем глаза Майки видит, как Ханагаки лениво скидывает с себя плед, встает с кресла и с видом победителя подставляет ему подготовленный заранее тазик. Кислота вытекает из горящего адским пламенем горла, и единственное, что удерживает Манджиро в реальности — это зарывшаяся в волосы чужая рука. Тепло. — Я уже сказал, что никуда не уйду. Ты же просто помрешь без меня, дурак, — примирительно, но чуть свысока заявляет Такемичи, ощущая полную власть над согнувшимся в три погибели Майки. Затем, не отдавая себе отчета в действиях, мягко гладит Сано по голове. Его волосы давно не были чистыми, и Такемичи уже успел забыть, какие они приятные на ощупь. Помятый, злой, фальшивый, грязный — и все-таки живой. Майки снизу недовольно мычит, содрогаясь и кашляя, а Ханагаки чему-то грустно улыбается. — Я скучал по тебе, Манджиро.

***

Так проходит один день, затем второй, третий. Майки до сих пор стыдно за то, что произошло, стыдно, что за ним ухаживает, как за пятилетним ребенком, Такемичи, блять, Ханагаки, невыносимо стыдно за свое жалкое состояние. И поэтому он бросается в своего нового соседа посудой, поддевает его едкими, а порой жестокими шутками и уходит в гараж сразу, как только чувствует себя способным ходить. А сам Такемичи злится на его безответственность и глупость. Ненавидит всем сердцем шоколадное мороженое и с дракой запихивает в чужой рот бутерброды, искренне обижается на оскорбления в свой адрес и в долгу, конечно, не остается. Он чувствует себя в заточении, хотя его никто не держит, а даже наоборот — ему с радостью каждый день напоминают, что пора бы съебывать из чужого дома куда подальше. Однако на самом деле последнее, чего хочет Сано — чтобы Такемичи ушел. Ведь так давно в этом доме не слышались чьи-то мягкие шаги. Так давно здесь не звучали живые голоса. Майки настолько привык к безнадежному, пустынному одиночеству и смирился с ним, что теперь вздрагивает и пораженно распахивает глаза в ответ на любые тихие звуки, издаваемые другим человеком за этой бетонной стеной. Он упрямо ложится в гараже, на жестком диване, сжимая губы в тонкую полоску, разглядывая темноту и в глубине души надеясь, что сосед сейчас спит наверху, в его старой кровати, вдыхает пропахшую его запахом подушку и даже не думает о том, чтобы уйти. Ведь с Такемичи.. легче. У него красивые синие глаза, смешные движения и родной голос. Пусть раздражает, пусть орет на него и буквально выживает из собственного дома, но с ним Майки впервые за долгое время просто существует. Без привычно душащей его боли, апатии и страха — он просто ходит и дышит, как все другие люди. И проклятая тьма пока не стучится в его голову, зато в дверь гаража каждый день барабанит синеглазая катастрофа, напоминая ему в очень культурных выражениях, какое он эгоистичное мудло. А Ханагаки, закутавшись в одеяло и часто-часто просыпаясь от ярких кошмаров, уйти хочет. Очень хочет. Пару раз даже порывается — собирает вещи, громко топает и эффектно захлопывает за собой дверь. Здесь ему плохо, одиноко и противно, а собственный котелок начинает течь с удвоенной силой. Редкие ранее панические атаки накрывают неожиданно и часто. Его гложет чувство вины и огромная ответственность за чужую жизнь, будто Майки — это его неуклюжий, глупый кот, который сдохнет, если уйти из квартиры и не кормить его три раза в день. Ему ужасно жаль этого кота, и по ночам он захлебывается горькими слезами, вспоминая худое, испещренное шрамами, надруганное тело. Когда-нибудь им придётся об этом поговорить. Именно поэтому Такемичи возвращается. Не уходит. Он просто не видит другого выхода: раздражается, язвит, срывается, но каждый день после летней подработки с суровым лицом покупает своему коту тайяки, идя на компромисс в отношении еды. Потому что пищу не со сладким вкусом предлагать просто бесполезно. — Отъебись. Не буду я жрать эту хуйню. — Ты же раньше так сильно любил тайяки… Такемичи почти умиленно улыбается, когда Сано нехотя грызет обожаемое им когда-то лакомство, и с великим облегчением наблюдает, как тот постепенно отходит от своего «дерьмого дня». Оба не знают, как долго это будет продолжаться. И чем закончится. Ни один из них не хочет об этом задумываться.

***

Реальность приходит к ним в виде двух неловко мнущихся на пороге людей. Не одетый после сна Такемичи хмуро смотрит на них, а затем скрывается за дверью. На ходу напяливает на себя чужую толстовку с шортами и под возмущенные крики владельца вновь выходит на улицу. А сам владелец лучше умрет, чем встретится с людьми, поэтому Ханагаки и не пытается вытащить его из дома. Даже ради вежливости. — Ну привет, — сухо говорит он и скрещивает руки на груди. — С чем пожаловали? Чифую выглядит виноватым и нервным. Несколько дней назад он предложил Такемичи сдаться, предложил бросить Майки и проиграть самому себе. Вывел на эмоции, успокоил, согрел, а потом сбросил в пропасть отчаяния. Для Ханагаки это означает предательство, но Мацуно справедливо считает, что все-таки заслуживает прощения, а друг просто-напросто слишком трепетно относится к затронутой теме. Ссора получилась бессмысленной и очевидно давила на обоих, поэтому он пришел к Ханагаки сам и привел с собой… — Такемичи, ну как.. как ты? Хината в белой блузке и забавной фиолетовой кепочке выглядит маленькой и комичной. И все же сердце у Ханагаки сжимается, знакомая волна нежности разливается по телу, и он мягко ей улыбается. Они расстались за несколько дней до происшествия в кафе, и причин было много: загруженность Тачибаны экзаменами, глобальные изменения в характере Такемичи, взаимное недопонимание и, конечно же, Сано Манджиро, которому уделялось намного больше внимания, нежели собственной девушке. На удивление, она была последним человеком, о котором Такемичи вспоминал за последнюю неделю. Да и не горевал он сильно, а только вздохнул с облегчением, когда перестал слышать постоянные упреки и видеть разочарование в родных глазах. Однако встретясь с ней вновь, почувствовав сладкий запах духов и робкий, внимательный взгляд персиковых глаз, он будто заново в нее влюбляется. Странное ощущение. Особо остро это чувствуется после недели, проведённой с грубым, неотесанным и вдребезги разбитым человеком. Прям как поток свежего воздуха. — Все нормально, — блаженно потягиваясь, отвечает Такемичи и расслабляется. Не во всем же брать пример с Майки… Они ему не враги, а просто пришли поговорить. На их месте у него бы тоже возникли вопросы. — Так ты.. живешь здесь? — чувствуя оттепель во взгляде друга, Чифую облегченно выдыхает и крепко жмет чужую руку. — Типо переехал? Насовсем? — Нет. Пока нет, — задумчиво произносит Ханагаки и смотрит на дом Сано из-за спины. — Таскаюсь в его вещах и подворовываю у него деньги, чтобы купить необходимое, — он начинает смеяться, но тут же замолкает. — Не знаю, что будет дальше, ребят. Посмотрим. Помощь мне не нужна, сразу говорю, в заложниках меня не держат. И если что я знаю, что к вам можно обратиться. Спасибо. Повисает неловкая тишина. Им так много нужно друг другу рассказать, однако все трое чувствуют присутствие какой-то посторонней силы. Возможно, это потому, что человек с чёрными глазами прямо сейчас пялится на них из-за штор. — Как там Майки? — нарушает молчание Тачибана, делая акцент на давно надоевшем ей имени. Какая же все-таки глупость — ревновать к другу… — Я даже начинать не хочу, — усмехается Такемичи и косится на свой свежий синяк. Кормить агрессивного кота порой бывает опасно для жизни. — Но могу сказать точно — он никого к себе не подпустит, кроме меня, поэтому выбора у меня просто нет. Вдруг он утопится или таблеток наестся, если я уйду?.. — Ханагаки делает выразительную паузу и продолжает. — Скоро ему станет легче, и я заговорю с ним на серьезные темы. Уговорю его лечиться. Встретиться с друзьями, вернуться на учебу. У меня обязательно получится, просто доверьтесь мне, — в синих глазах сияет что-то твердое, решительное и.. ласковое? — Надеюсь, вы там не трахаетесь, — невпопад бормочет Мацуно и тут же поправляется, в надежде, что его никто не услышал, — надеюсь, вы там не поубиваете друг друга! — Не сомневайся, — скалится Такемичи и картинно закатывает глаза. Чифую и Хина синхронно вздыхают, но не возражают. Портить только что налаженные отношения не хочется никому, даже если они не согласны с решением друга. — Ты прости меня.. ну, за то, что ляпнул тогда. Я желаю тебе только удачи, — Чифую треплет Такемичи по плечу и резко разворачивается. — Ладно, бывайте! Думаю, вам стоит поговорить наедине. Заходи ко мне, Такемичи! Если что, я купил запасные джойстики, — он запинается и чуть тише произносит, отдаляясь от дома, — и передай Майки, чтобы скорее.. выздоравливал. Облака на небе рваные и ватные. Жарко. Как только они остаются одни, Хина подает ему руку и с надеждой, беспокойно улыбается, заглядывая в синие глаза. — Как думаешь, Мичи.. мы можем попытаться еще раз?