наш сладкий game over

С каждым проведенным вместе днем они узнают друг о друге больше незначительных, а иногда и очень важных деталей. Например, оказывается, что оба не умеют готовить. Совсем. — У тебя денег жопой жуй осталось в наследство, — бьет по больному месту Ханагаки, когда встает вопрос о покупке еды. — Руки в ноги и бегом в ближайший ресторан. Забыл, как я тебя на руках таскал в первые дни? Теперь твоя очередь обо мне заботиться. Я сдохну скоро от этих бутербродов и твоего сраного сладкого. Майки, втыкая в потолок и слушая через колонки бьющую по мозгам, отвратительную музыку, увеличивает громкость на максимум. И начинает, тварь такая, петь — во весь голос, со счастливым лицом, жестикулируя и не попадая в ноты. — Ты допоешься у меня, — зло щурится Ханагаки и внезапно подскакивает к тумбочке. Ловким движением засовывает ключи от гаража в карман и с удовольствием наблюдает за ахуевающим взглядом друга. — Пока хавчик не купишь, никакого гаража тебе, блять. Сано сегодня на драки не настроен или же, проще говоря, не имеет на них сил, поэтому крутит пальцем у виска и смотрит осуждающе. Но в ресторан все-таки идет и приносит с собой не что-то, а остывшую лазанью. Ну и, конечно же, шоколадное мороженое. — Я обожаю лазанью, — вырывается у Такемичи, и Сано удовлетворенно кивает. Большую половину времени он ведет себя так, будто ему плевать, но иногда выдает себя с головой. — Я знаю, Такемучи. Поэтому и купил. Если подумать, то он, матерясь сквозь зубы, уступает Ханагаки право выбирать фильм для просмотра на большой плазме в гостиной. Хотя сам обычно уходит в гараж и лишь изредка остается, насуплено сидя в дальнем углу комнаты. Заранее открывает дверь, зная, во сколько Такемичи приходит с летней подработки. С нескрываемым раздражением, но все же идет в душ, когда Ханагаки говорит, что от него пахнет, как от помойки. Ненароком проходит рядом и с интересом разглядывает бумаги, когда друг приносит работу на дом, совсем редко предлагает свою бесполезную помощь. Варит кофе, притворяясь, что делает это сугубо для себя, хотя сам кофе на дух не переносит из-за горького вкуса. Нехотя, но следует указаниям по приведению себя в порядок, ведь знает, что если сегодня не поест, то Такемичи расстроится… И больше не предлагает ему свалить из дома. Эти действия.. такие глупые, детские и нелепые, но почему-то немного приятные. — Ты ключи от гаража отдашь? — вырывает парня из размышлений Майки, с отвращением отодвигая лазанью и приступая к мороженому. — Нет, Манджиро, — тихо произносит Такемичи, — в гараж ты больше не вернешься. Майки с ревом бросается на него.

***

После того, как у него отобрали обожаемое место проживания, Сано нехотя перебирается в дом. Занимает свою старую детскую комнату и кровать, буквально выпинывая обосновавшегося там Такемичи, и продолжает жить жизнью затворника, не выходя уже оттуда. Ему тревожно и страшно без вещей Шиничиро вокруг, но близкое присутствие Ханагаки успокаивает.. намного больше помятых деталей байков, старого пледа и толстовок брата. Стены ненавидимого им дома перестают так сильно давить, когда в них тенями начинает мелькать силуэт друга. Манджиро постепенно отвыкает от одиночества, и это ему совсем не нравится. Несмотря на взаимную неприязнь, они вынужденно начинают видеться гораздо чаще. Встречаются в коридоре по утрам, ссорятся за право первым пойти в туалет, зловеще молчат, сидя в гостиной поздним вечером. Когда лимит на странную заботу заканчивается, Майки всячески мешает Ханагаки работать, потому что ему самому до одури скучно, а звать братьев Хайтани и идти бить ебальники, как он поступал раньше, теперь совестно. — Чем наша бесценная секретарша сегодня занимается? Шлюх заказывает? — сладко потягиваясь, хихикает Майки, ловким движением скидывая ворох бумаг на пол и тут же сбегая, словно нашкодивший кот. — Если ты думаешь, что я буду бегать за тобой, то ты глубоко ошибаешься, — спокойно бормочет Ханагаки и продолжает рассматривать отчеты. Потом поднимает голову от стола и, добро посмеиваясь, наблюдает, как Сано надуто возвращается из коридора. — Ты сраный зануда, — роняет тот и садится играть в приставку. Сано хочет выйти на контакт, хочет разговаривать и касаться, но гордость, неловкость, желание защитить и осознание собственной ничтожности не дают ему этого сделать. Поэтому он закрывается, замолкает и фокусируется на экране телевизора. Назло выкручивая громкость настолько, что колонки начинают дребезжать. Такемичи ловит себя на мысли, что хочет сыграть с ним и, возможно, в качестве терапии поддаться ему пару раз. Но не превратит ли он тогда Майки в игромана? Проанализировав все возможные последствия, Ханагаки устало вздыхает и раздраженно перекрикивает звуки игры: — Блять, Майки, я же работаю, в отличие от некоторых! Сделай потише или я выброшу весь твой хлам из гаража на помойку! Приставка моментально выключается, а на следующий день на помойке оказывается не хлам из гаража, а исписанные мелким шрифтом отчеты Такемичи.

***

Проблемой становится то, что Сано засыпает в самых неожиданных местах и позах. Вырубается по щелчку пальцев, а разбудить его можно только сиреной или запахом мороженого. Ханагаки, под утро направляясь в ванную, один раз спотыкается обо что-то мягкое и сам с размаху растягивается на полу. — Майки, ебаный тебя в рот, — шипит он, но подавляет голос, чтобы ненароком его не разбудить. Всматривается в безмятежно прикрытые веки, мертвенно-бледное лицо, покрытые мурашками руки… Ему опять холодно. Такемичи признаёт, что смотреть на Сано больше десяти секунд — это выше всех его сил. На полу рядом со свернувшимся в клубок Майки что-то лежит. Очевидно, оно выпало из кармана его бездонной, самой любимой и редко сменяемой серой толстовки Шиничиро. Что-то, похожее на фотографию. Ханагаки с вороватым видом, опасливо оглядываясь на закрытые веки Сано и молясь Христу, чтобы тот не проснулся, поднимает предмет и подносит близко к глазам. Фотография. Его фотография. Сделанная, по всей видимости, исподтишка и довольно давно — здесь Такемичи еще со своим смешным желтым чубом восседает на новеньком байке и счастливо смеется, увлеченно с кем-то разговаривая. Его синие глаза обведены голубым карандашом несколько раз. Сзади подпись размашистым, неровным почерком — «мой Такемучи». Догадка скользит в удивленном лице, и Такемичи печально переводит взгляд на спящего. Он так и знал, что в острые депрессивные эпизоды Сано забывает имена своих близких людей. Если задуматься, то в такие моменты он ни разу не звал его по имени. Потому что просто не помнил. Вот для чего эта подпись.. и сама фотография. Или она нужна для чего-то еще? Бумага стертая, липкая и очень тонкая. Значит, ее по многу раз в день мнут в руках. Почему-то парень вдруг понимает, что Майки всегда носит ее с собой. Такемичи чувствует все сразу и одновременно ничего. Он привычным движением, аккуратно поднимает лёгкое тело и несёт в детскую комнату, удивляясь тому, насколько пусто у него в голове. Манджиро на руках смешно сопит, корчит недовольные гримасы, но не просыпается. Когда Ханагаки укутывает его в одеяло по самый подбородок, то слышит еле различимое: — Ложись сегодня со мной, братик. На глаза постепенно наворачиваются слёзы. Первые солнечные лучи пробиваются сквозь шторы и освещают заброшенную детскую. В ней все так же, как было оставлено несколько лет назад — игрушки, боксерская груша, старые фотографии семьи в рамках. Все чисто и вымыто только благодаря Такемичи — Манджиро ненавидит убираться, и раньше пыль летала здесь огромными комьями, залепляя глаза и мешая дыханию. Майки, беспокойно шевеля веками, продолжает тихо звать Шиничиро. На сердце у Такемичи в это безветренное утро образовывается огромная дыра.

***

Спустя время Ханагаки неловко сидит на краю кровати и держит улыбающегося во сне, удовлетворенного Майки за руку. Часы летят очень быстро. Уходить совсем не хочется, однако он на прощание гладит худую руку, вплетает пальцы в мягкие волосы и выходит из комнаты. Сано он об этом, естественно, не рассказывает, а за завтраком получает ряд ругательств и негодующий фак за осторожное предложение пойти к психологу.

***

Следующее неожиданное место, где засыпает Майки — это удобная, широкая, нагретая на солнце спина Такемичи. Пока тот с усилием, тяжело дыша и смахивая пот со лба, крутит педали велосипеда, с заднего сиденья на него безвольно наваливается чужое тело. — Манджиро, блять.. — раздраженно начинает он и вдруг замолкает. Тихое сопение и скрип педалей — единственные звуки, что окружают их. Краски заката с краев затрагивают дрожащее, серо-голубое небо. Жара немного спала, но вокруг ни души — они здесь совсем одни. Такемичи силой, угрожая вылить кувшин лимонада на приставку в случае неповиновения, вывел Майки на улицу. Тому идти пешком с непривычки было трудно и неспокойно, поэтому они поехали до набережной на старом велосипеде. Тем же путем, по которому ехали в самые первые дни своей встречи два года назад. От мерного дыхания в спину и легкого прикосновения лбом становится очень тепло и грустно. Такемичи сворачивает с дороги и едет ближе к бортикам, чтобы увидеть воду. Если бы Манджиро не спал, то наверняка спрыгнул с велосипеда и кубарем понёсся на своё любимое место — ловить солнечных зайчиков в волнах и с тоской вспоминать дорогие сердцу лица. Ханагаки проезжает ещё немного, гипнотизируя разыгравшиеся волны, затем плавно разворачивается и направляется домой. Разгорается пожаром закат. Всю дорогу он думает о том, что больше никогда не оставит Майки одного.