наш сладкий game over

Они не разговаривают. Такемичи с первыми лучами солнца сбегает на работу, оставив на столе бутерброд и короткую записку: «Если не съешь — убью нахуй». Майки приказу не подчиняется, ворует ключи от гаража из кармана чужих брюк и закрывается там. Носу не показывает в доме, не покупает лазанью и мороженое, не кидается посудой, не шутит над чужой растерянностью и не улыбается. Совсем. Взаимное игнорирование протекает спокойно и без особых происшествий, если не считать одного короткого, сухого разговора в темном коридоре. — Извинись. — За что? — выгибает бровь Сано, вздрагивая от звука чужого голоса. За прошедшие дни он успел порядком от него отвыкнуть. — За то, что назвал Хинату «блядской». Майки внезапно становится очень смешно. Сдавленно фыркая, он мелькает огоньком чёрных глаз, хитро сощуривается и произносит: — А извинений за поцелуй просить не будешь? Понравилось, значит? В зале звучно тикают часы, отсчитывая чьи-то последние секунды жизни. Но ничего не происходит. Суровый взгляд Такемичи становится неопределенным и плывущим, и Сано довольно хмыкает, не забывая внимательно наблюдать за чужой реакцией. Попал в точку? — Я скажу тебе только вот что, Манджиро, — Ханагаки вдруг наклоняется и с максимально серьезным лицом шепчет прямо в ухо. — Ты отвратительно целуешься. Больше в коридоре они стараются не сталкиваться.

***

Пару раз Сано уходит из дома и приходит только под утро, с избитыми в кровь костяшками и расширенными донельзя зрачками — надо же куда-то сливать свою агрессию, не выраженные вовремя эмоции и вопиющую жажду насилия. Пару раз Ханагаки хлопает дверью и снова возвращается, глотая злые слёзы и в исступлении сжигая глазами молчаливый гараж. Оба совершенно не понимают, что произошло, почему произошло, и что им теперь с этим делать. Вина, первобытный ужас, стыд и нездоровое влечение, одна на двоих крыша. Они по уши в дерьме. Такемичи в первый же день бросается рассказать Чифую, а ещё лучше — сразу Хинате, чтобы на душе стало легче, сердце перестали терзать сомнения, а гудящая голова успокоилась. Они же друзья, с самого начала были друзьями и навсегда ими останутся! Это просто глупое недоразумение, одна большая ошибка, в которой виноват один лишь Майки и его склонность к пьянству, разврату и необдуманным, импульсивным поступкам. Такемичи и его собственные скрытые желания тут вообще ни при чем. Нет, нет и еще раз нет. Возможно, стресс, привязанность, откровенная нехватка сексуальной активности, гормоны… Но никак не он сам. Однако в противовес таким мыслям парень замечает за собой, что теперь бессознательно ловит его запах в воздухе. Приторно-сладкий, перемешанный с алкоголем и ледяным холодом. Глубоко вдыхает и чувствует, как мурашки волнами расползаются по коже. Слишком долго косится на не помытую чужую ложку из-под мороженого и с безнадежностью закатывает глаза, понимая, что хочет ее облизнуть. А ещё теперь Ханагаки думает о том, что постоянно носит его вещи. Принадлежащие ему, человеку с чёрными, как смоль, глазами и мягкими, горячими губами. Найденная им ранее фотография с размашистой подписью «мой Такемучи» приобретает новое значение и каким-то невнятным теплом отдается на кончиках пальцев. Такемичи находится в шаге от того, чтобы завести себе такую же, только с чужим изображением. Ни Чифую, ни уже тем более Хине он, конечно, ничего не рассказывает, оставаясь наедине со своими сумбурными мыслями.

***

Майки же не находит другого выхода, кроме горячо любимого им самоуничтожения. Забивает на все усилия своего соседа — снова ничего не ест, спит целыми днями, выплескивает злость на слабых гопниках из новых банд, чтобы под горячую руку не попал невинный Такемичи. После такой активности Майки долгое время не чувствует сил даже на то, чтобы встать. Бухает как не в себя. Разгоняется на байке до такой скорости, что слабо верит в тот факт, что все ещё жив. Шумно вдыхает запах вещей брата, не теряя детской надежды, пытаясь поговорить с ним и понять, ждет ли он на той стороне. Майки все испортил. Это только его вина. Лезвие освежающим металлом проходится по коже. Наивный, импульсивный, неправильный, невероятно тупой. Ещё и трусливый — выгнать из дома и отгородить Такемичи от себя хочется, но колется. Как Сано подойдёт к нему? Что скажет? Бред, полный бред. Пусть уходит сам. Если.. если захочет. Кровь стекает по ляжкам, и Манджиро почти теряет сознание от боли. Раны слишком глубокие. Так далеко он заходит редко. Конечно, Такемичи захочет уйти, рано или поздно. Майки просто кормит себя глупыми мечтами, все ещё надеясь, что он действительно кому-то нужен. Такемичи.. другой. Чистый, светлый и незапятнанный, а он коснулся его своими грязными руками, подчинил себе, попросту заставил ответить на тот поцелуй. И дураку понятно, что по собственной воле Ханагаки бы никогда не сделал этого. Возможно, его подтолкнула вперед обыкновенная жалость. И теперь Такемичи наверняка ненавидит его, глубоко презирает. Боится. Испортил, Майки все, все испортил. Следующий надрез длиннее и глубже. Сано задушенно мычит, бессильно роняет лезвие и отключается, со стуком падая на холодный пол гаража. Он этого заслужил.

***

Найти аптечку в полной тьме, при этом стараясь быть предельно бесшумным — дело сложное, еще и с учётом того факта, что нога у Майки болит, как подстреленная. Мысленно посылая нахуй захламленные шкафы и тумбочки, свой маленький рост и самого себя, Сано наконец дотягивается до полупустой аптечки, но вдруг чуть не валится со стула от неожиданного, тихого звука. Сдавленные всхлипы. Кто-то плачет. Майки не переносит слез. Ни чужих, ни своих, однако слезы Такемичи.. были исключением. Он вообще весь, с ног до головы, был для Сано одним большим исключением, и поэтому он бросает аптечку и на цыпочках пробирается в зал, где обычно остается на ночь уставший после работы Ханагаки. Как только Майки подходит ближе, то понимает — Такемичи, свернувшись под одеялом, спит. Ему очевидно снится один из тех кошмаров, на которые он «в шутку» постоянно жалуется. Плечи подрагивают, из-под закрытых век стекают крупные капли, на лице открыто читается ужас и какое-то необъятное, безнадежное горе. Сано садится рядом, сразу понимая. Ему снится он сам. Все внутри сжимается и холодеет. Сано, забыв обо всем на свете и больше не чувствуя боли в бедре, присаживается рядом и кладет темноволосую голову себе на колени. Подкладывает ладонь под затылок, перебирает непослушные волосы, жадно, облегченно вдыхает знакомый запах и вытирает влагу с чужих покрасневших щек. Майки так сильно по нему истосковался. И он с радостью готов перенять весь страх Такемичи себе, готов навсегда остаться один, лишь бы эти синие глаза больше никогда не знали боли. А ведь в этой боли виноват только он один. Часы методично, звучно тикают, лунный свет постепенно бледнеет. Сано не замечает течения времени и того, как чужие рыдания прекращаются, щеки высыхают, а плечи перестают трястись. Майки уже не здесь, а так, так далеко, и в этой далекой реальности они крепко держатся за руки. — Манджиро, — хриплый голос заставляет его вздрогнуть и спуститься на землю. Пальцы смущенно продолжают перебирать черные пряди, волнение вспыхивает в груди и на застывшем, стеклянном лице. Сердце стучит так сильно, что гулкий звук эхом бьется об стены. Оттолкнет? Накричит? Уйдет? И почему Сано никогда не умеет вовремя остановиться? — Ты.. давно не спишь? — как можно безразличнее произносит он, изо всех сил игнорируя тот факт, что Такемичи Ханагаки лежит у него на коленях. После того, что между ними произошло, это совершенно не выглядит, как дружеский жест поддержки. Теперь отмазаться этим, как раньше, не получится. — Достаточно давно. Первые утренние тени плавно танцуют в отдаленных углах зала, освещая порхающие в воздухе частицы пыли. Время идёт, а Такемичи не уходит. Еле дышит, боится двигаться, чуть заметно подрагивает под чужими прикосновениями, но не уходит. Сано, смелея, опускает взгляд с потолка и спрашивает как можно непринужденнее, не в силах скрыть дрожь в голосе: — Что тебе снилось? — Уж точно не ты, засранец. — Не больно-то и хотелось. — Хотелось, и еще как. Признай. Майки, немного расслабившись, смеется и осторожно поворачивает чужую голову на себя. Такемичи смотрит на него любопытно и выжидающе. Его глаза заспанные и опухшие, какого-то бледно-голубого оттенка, а губы слипшиеся после сна. Он настолько красивый, что дух захватывает, и мысли начинают плавать в желе из тихой нежности. — Зато ты мне снишься почти каждую ночь, Такемучи. Выражение чужого лица не меняется. Одни глаза синеют и становятся запредельно огромными. Теперь в них искрятся и переливаются разноцветные звездочки бликов. Стоит оглушительная тишина. Сано, уже очень жалея о том, что сказал, и до пизды стыдясь своих слов, убирает руку с темных волос и силится встать. Господи, он обязательно накажет себя за это. Много, много раз. И кто его вообще за язык тянул? Но вдруг Такемичи мягко обхватывает его шею руками, не давая уйти, и тянется вперед. Он пахнет кофе и теплом. Кто бы мог подумать, что такие робкие поцелуи — самые приятные. — Такемучи, — против своей воли отрываясь от сухих губ, выдавливает Майки. Внутри взрываются фейерверки и начинается целый карнавал со сладкой ватой и каруселями, однако разум кричит сильнее. — Ты не должен.. — Я знаю, о чем ты думаешь, — убирая руки с чужой шеи, мгновенно серьезнея и садясь рядом, произносит Ханагаки. Сано уже скучает по его дыханию. — Ты меня не вынуждаешь. Мне не противно. Я сам этого хочу. Щека Такемичи измазана чужой кровью, и он печально осматривает свежие раны на ногах у Майки. Тот предупредительно мотает головой, давая понять, что разберется сам. Такемичи вздыхает, взглядом намекая, что когда-нибудь им придется об этом поговорить. — А потрахаться со мной ты случайно не хочешь? — чтобы разрядить обстановку, беззастенчиво спрашивает Сано и удивленно вскидывает брови, когда Ханагаки без тени улыбки отвечает: — Получается, хочу. Не проходит и секунды, как он начинает улыбаться во весь рот, и от сердца у Майки отлегает. Пошутил, комедиант хуев. Все еще до ушей пунцовый, Сано наблюдает, как Такемичи встает с дивана и идет в темную кухню за водой, чтобы смочить сухое горло. Оттуда еле доносится его слабый, уставший голос. — Мне хочется тебя касаться, Манджиро, и отрицать это глупо. Правильно это или нет. — Неправильно, — подсказывает Майки, ежась и пытаясь найти способы уйти от взрослого, искреннего разговора. Иногда Сано вспоминает, что Такемичи намного старше и мудрее его. Допустим, сейчас. Для двадцатишестилетнего, опытного и потрепанного жизнью Ханагаки вся сложившаяся ситуация, наверное, простая и понятная, а для Майки наоборот — слишком, слишком сложная. Он чувствует себя таким маленьким и глупым рядом с ним. Проще сбежать из этого чертового дома и никогда не возвращаться. — Я не понимаю, что чувствую к тебе. Да, если честно, я вообще в последнее время себя не понимаю. Я будто становлюсь кем-то другим, до неузнаваемости меняюсь, наверное, под тяжестью, которую несу на своих плечах. Я больше не похож на себя и совершенно не знаю, кто я. Это.. тяжело, — на одном дыхании рассказывает Такемичи, стараясь подбирать слова так, чтобы они правильно дошли до собеседника. Сано молчит, вглядываясь в темноту и устало протирая глаза. Он все понимает. Его Такемучи тоже плохо, невыносимо плохо, и все это из-за него одного. Он постоянно делает больно своим самым любимым людям, просто существуя. Иногда его посещают мысли о том, что это существование уже давно пора прекратить. Так было бы лучше для всех. — Я тоже еле держусь, Майки, и вижу кошмары о твоей смерти каждую ебаную ночь. Мне нужно спасти тебя, исцелить, а я, возможно, делаю только хуже, и к тому же.. Хина.. — Такемичи осознает, что говорит слишком быстро, делает глоток и закрывает глаза, пытаясь унять сердцебиение. На губах все еще чувствуется сладкий привкус, сбивающий все мысли. — Ты ждешь от меня ответа, но я сам не знаю его. Понимаешь меня, Манджиро? Глухой хлопок двери. Тишина. В зале оказывается пусто, и лишь часы продолжают тикать, сводя оставшегося в одиночестве Такемичи с ума. — Ты такой трус, Майки.

***

На следующее утро они вновь не разговаривают.