наш сладкий game over

Огни ночного города выглядят нереальными и выдуманными. Выжимает из глаз влагу и жжет кожу душный воздух. Майки равнодушно пытается посчитать, сколько дней не выходил на такие поздние прогулки. Шатаясь и распугивая людей вокруг, он идет к старому храму — месту сбора Свастонов. Но сил не хватает. Приходится свернуть с дороги в ближайший переулок, пока его не забрала полиция. Неужели он настолько страшно выглядит? Привалившись спиной к холодной стене, Сано пытается отогнать навязчивые мысли о том, что произошло. В бессознательном, разбитом состоянии он любит находиться куда больше, ведь тогда на ум не приходят ужасные последствия своих поступков. Лишь любимые, дорогие сердцу лица умерших друзей и спокойные размышления о смерти. Однако это состояние все не приходит, и Майки мысленно проклинает Такемичи за то, что тот силой вытаскивает из него тьму. Он не появляется дома уже второй день. Его верная собачонка, наверное, с ума сходит. Скоро Майки начнут искать. Нет, парень отлично понимает, что ведет себя, как капризный ребенок. Знает, что он эгоист, шизофреник, полная тварь, и все его ненавидят так же сильно, как он — сам себя. Знает, что безнадежен, что давно должен был выгнать Ханагаки из дома, защитив от себя и вернув друзьям. Семье. Любимой девушке. Ведь она заслуживает его, а он, естественно, нет. Это просто, как дважды два, но почему тогда этот самонадеянный дурак сам выбирает остаться? Майки безжизненно откидывает голову, чувствуя бездонную пустоту внутри, и усмехается. С неба начинает капать, и по телу проходится привычная дрожь, не предвещающая ничего хорошего. Почему Такемичи так уверен, что с ним справится? Что Майки вообще хочет справляться? Неужели он даже не догадывается, что перед сном на бедрах появляются новые шрамы, а по утрам за столом кроме них двоих сидит вся его мертвая семья? Что, скрепя зубами, завтраки Сано проглатывает, а обеды и ужины непременно остаются в унитазе? — Друг, — Сано смакует слово и с отвращением морщится. Такемичи кто угодно для него, но не друг. Мысль он не продолжает, зная, что ответа все равно не найдет. Жгучая обида и злость, раздутое эго и чувство собственности сливаются воедино, и Манджиро в глубине души понимает, что это — ревность. У него никого не осталось, кроме Такемичи, но и тот не его — он тоже принадлежит кому-то, и если придет пора выбирать, то точно выберет не Майки. И сделает правильно. Хочется напиться. Руки машинально тянутся к телефону, но тот уже давно разряжен. Дождь усиливается. С Санзу, в отличие от Ханагаки, всегда все было просто: он приходил, когда звали, ничего не спрашивал и никогда не осуждал, умел довести до беспамятства за самый короткий срок, не давал задохнуться в собственной рвоте и уходил по единому жесту. Но даже с ним в последнее время начались проблемы. Боже, он же буквально… Как он вообще посмел? Или этого не было? Что тогда произошло? Желание мстить утихает так же резко, как и появляется. Что бы тогда не случилось, Майки этого заслужил. Поток мыслей закручивается в высоченную спираль, и Сано вскакивает, неуклюже несясь к ближайшему круглосуточному. Он больше так не выдержит. Ему не нужен Санзу, чтобы нахуяриться в хлам и забыть все. Свастонов, семью, свои проблемы, человека с синими глазами. Ему никто не нужен.

***

Сказать, что Такемичи ахуевает, когда безумно улыбающийся, икающий Сано заползает в дом на коленях — это ничего не сказать. — Ооо, Такемучи, дорогой мой, — Майки шире расплывается в улыбке, встает на ноги и хватает друга за шиворот своей толстовки. — С-соскучился по мне, да? — Блять, Майки! — с бешенством взвывает Ханагаки, пытаясь скрыть восторженную радость в голосе. — Ты опять нажрался, ебаный алкаш? Живой. Господи, Такемичи все это время, как дурак, нервными шагами мерял дом, перезванивал друзей, собирался идти в полицию, переживал, блять, так сильно, что колени тряслись — а Майки заявляется, грязный, как свинья, возможно, опять обдолбанный и кем-то оттраханный, но живой! Волна радости быстро схлынивает, и к горлу подступает желание врезать этому блаженно прикрывающему глаза выблядку. Так сильно, чтобы выбить из него всю скопившуюся в тщедушном теле дурь и заставить объяснить, что конкретно в безобидном монологе Такемичи о Хине так сильно его задело. Настолько сильно, что он пропал на два дня и посмел как ни в чем не бывало заявиться домой, нарушив священный запрет на алкоголь. Потому что пьяный Майки — это чертова смесь внезапного счастья, печальных глаз, детской беззащитности, оглушительных выкриков и безумного веселья. Только весело одному лишь Майки, а окружающим его людям — вовсе нет. Все это проносится в голове у Ханагаки за несколько секунд, и он уже собирается начать жесткий допрос с применением грубой силы, но парню попросту не дают ничего сделать. Сано как-то странно, с прищуром на него смотрит, шумно и надрывисто дыша. Затем кладёт свою горячую руку на бледную щеку парня и медленно приближается, продолжая плотоядно улыбаться. Такемичи тупо смотрит перед собой, очень надеясь, что его не собираются сожрать. — Манджиро, — как можно спокойнее и ровнее произносит он, делая шаг назад. Майки не отстает, осторожно поглаживая щеку пальцами. Она начинает пылать. — Манджиро, ты пьян. Обещаю, что не трону тебя, помогу умыться и уложу спать. А утром мы.. — Представь, что я — твоя блядская Тачибана, — вторая рука закидывается на затылок и рывком притягивает онемевшего Такемичи к себе, — и больно не будет. Чужие горящие глаза, жаркое дыхание, прикосновение. Изо рта у Сано несёт перегаром и чем-то приторно-сладким. Мозг Такемичи отключается. Губы, на которые он все время пялился — всегда, с первого же дня знакомства, ни в жизнь себе в этом не признаваясь — иногда раскрасневшиеся, иногда бледные и искусанные, растянутые в улыбке, дрожащие и невероятно красивые — сейчас целуют его. Несмотря на количество алкоголя в крови, целуют осторожно и нежно, будто боясь спугнуть, успокаивая и с замиранием сердца ожидая ответа. Это все не по-настоящему. Мутный свет ночника, капли дождя, июньская духота. Сано Манджиро, с каким-то горьким отчаянием дышащий в чужие приоткрытые губы. Он знал, что никогда не дождётся ответа. Он все испортил. Но Такемичи почему-то прикрывает глаза и несмело, не поднимая рук, совсем слегка подаётся вперёд. Прикосновение. Он чувствует, как невидимые зрачки чужих чёрных глаз расширяются, а рука на затылке сильнее сжимает его волосы. Звук телефонного звонка до смерти пугает обоих, и они отскакивают друг от друга, как ошпаренные. Майки врезается в стол и принимается скакать на одной ноге от боли, а Ханагаки вмиг приходит в себя, обхватывает голову руками и бежит к телефону так, будто от этого зависит вся его жизнь. — Да? С-слушаю, — почти выкрикивает он, отворачиваясь от хнычущего Сано и краснея до корней волос. Вытирая пот со лба, Такемичи на физическом уровне ощущает, как весь его мир разлагается до атомов и летит к чертям собачьим. Что же он натворил? — Ты чего так орешь? — Мицуя на другом конце провода устало вздыхает. — Я знаю, что уже почти четыре утра, но беспокоюсь… Он все ещё не пришёл? Такемичи медленно оборачивается. В комнате никого нет. — Пришёл, — сдавленно отвечает Ханагаки и сбрасывает звонок. В штанах неприятно тесно. Он громко, отчаянно стонет в пустоту. Это полный, полный пиздец.