наш сладкий game over

В огромном доме Сано становится слишком тесно. Июнь и без того выдался жаркий, но теперь любая вещь Майки отдает потом волнения и постоянного сдерживания. Исход лишь один, и он происходит одним из коротких летних вечеров. Вновь вступив на тропу перемирия, они сидят на полу, поедая остатки дешевых чипсов, и смотрят какую-то дурацкую комедию. Точнее, поедает Ханагаки, а Майки морщится и мечтает о чем-нибудь приторно-сладком, ведь остальную пищу он до сих пор не признаёт. Такемичи же думает о том, чтобы взять отпуск, а еще о том, что можно завтра приготовить на ужин. Готовка начинает его завлекать, как и Майки, хотя у того все будто бы из рук валится. Ума начистить картошку у него не хватает, зато подходить сзади и обхватывать талию Такемичи горячими, запачканными шелухой руками — так пожалуйста, всегда готов. Ханагаки, смеясь своим мыслям, переводит взгляд на сидящего сбоку Сано. И, к своему великому ужасу, понимает, что тот ревет в три ручья. Бесшумно, одними глазами… Так, как умеет только он. Это безумно красиво. Такемичи считает, что у него не все в порядке с головой. — Ты чего? Майки, — парень разворачивает бледное лицо на себя и всматривается в посеревшие глаза, — что случилось? Еле слышно всхлипывая, тот неловко вытирает глаза кулаками и вымученно улыбается. Плакать — это, несомненно, непростительная слабость, но именно с Такемичи он не боится быть слабым. — Выключи эту бурду, пожалуйста, — Сано кивает в сторону экрана. — Никогда не любил комедии. Ханагаки искренне не понимает, почему Майки не плакал на похоронах Эммы, не плакал после того, как его, блять, изнасиловали (хотя это еще предстоит выяснить), и не плакал над вчерашним фильмом про собачек, хотя сам Такемичи весь дом слезами затопил. Сано не плачет тогда, когда это делают все нормальные люди, но рыдает над какой-то безобидной комедией про непутевую компанию друзей… Ханагаки почти агрессивно нажимает на пульте кнопку выключения и глубоко вздыхает. Господи, иногда ему кажется, что этот парень с какой-то другой планеты. Но с другой стороны, это неважно. Главное, что он наконец-то открывается ему и хоть как-то выплескивает свои темные, дремучие, никому не известные эмоции. А сейчас этот «парень с другой планеты» смотрит так расстроенно и по-детски доверительно, что очень сильно хочется его обнять, успокоить, приласкать. И Такемичи обнимает, кажется, в первый раз за все время, проведенное вместе под одной крышей. Майки бухается в объятия с головой, как наконец-то нашедший свою пристань одинокий кораблик, и Ханагаки кажется, что он вот-вот начнет мурчать, уткнувшись ему в грудь. — Ты несчастный кот, — невпопад бормочет Такемичи. — Я тебя часто так в уме называю. — А я тебя — своей преданной собачкой. Руки согревают и ласково треплют по взлохмаченной голове. Майки в ответ издает какие-то странные, утробные звуки удовлетворения и зарывается носом в немного выпирающие ключицы. Его дыхание частое и сбитое, но не из-за волнения: Сано просто разучился дышать спокойно за время, проведенное в полном одиночестве. И он слишком сильно боится, что через несколько мгновений мираж исчезнет, вновь оставив его одного. Сердце у Такемичи жалобно сжимается. — Все хорошо, Манджиро, — произносит он в светлую макушку, перебирая пряди и сжимая подрагивающие плечи. — Я здесь. Сано не отвечает, медленно тая в чужих руках, словно обожаемое им сладкое мороженое. Проходит какое-то время. Оставив волосы в покое, руки Такемичи ложатся на талию и подтягивают разомлевшего Майки ещё чуть ближе к себе. И без того частое дыхание становится загнанным. Ближе просто некуда, но хочется еще. Сано как-то подозрительно молчит, не подавая никаких признаков жизни, и Ханагаки, кажется, начинает понимать, в чем проблема. Напряжение в душной комнате можно разрезать топором. Воздух звенит. Ни один сраный поток ветра не врывается сквозь окна, и парни почти синхронно посылают нахуй июньскую жару и взаимную сексуализацию друг друга. У кого, блять, вообще встает на невинные объятия? Нервная пульсация проходится от затылка до низа живота. Уходить в туалет не хочется совсем, поэтому оба не двигаются, хаотично мечутся глазами по комнате и исступленно, выразительно молчат. Так.. глупо. Майки, очевидно, все еще думает о Такемичи, как о жертве обстоятельств, поэтому всегда дает ему право сделать первый шаг. Это тоже глупо, но довольно мило. Он не умеет заботиться от слова совсем, однако старается делать это по-своему. Такемичи знает, что сейчас совершает непоправимое, изменяет любимой до дрожи девушке, однако прерывистое дыхание в наполовину расстегнутую рубашку и обхватившие спину ладони не дают думать трезво. Если подумать, с Майки он всегда чувствует себя под градусом. Нахуй все. В конце концов, он уже переступил черту, дроча на откровенно мужской образ в туалете, поэтому сейчас мяться просто не имеет смысла. Такемичи же не какой-то трус, чтобы сбегать от собственных желаний! Поэтому он первым затягивает довольного Манджиро в поцелуй, вновь обхватив его за плечи и зарывшись в шелковистые волосы. Начинает мягко поглаживать спину и бедра через тонкую ткань домашних шорт, избегая требующего внимания места и трудно заживающие шрамы. Такемичи удивляется тому, насколько, оказывается, Сано чувствительный: он то и дело вздрагивает, очень тихо, но все-таки постанывает в поцелуй в ответ на обычные прикосновения, пытаясь прижаться как можно ближе. Майки в долгу тоже не остается — лезет холодными руками под рубашку, не тратя времени на расстегивание, и Такемичи плавится от энергичных движений длинными пальцами по своей груди. А когда Сано, погано ухмыляясь, сжимает между пальцами один сосок, то Ханагаки буквально подкидывает в воздух. — Не надо, — почти угрожающе рычит он, краснея и зарываясь носом в чужие мягкие волосы. «Пожалуйста, делай так еще и еще» — переводит с такемичиского языка Сано. И, по всей видимости, переводит верно. — Как скажешь, — кривит губы задорная, коварная улыбка. Через секунду уже оба соска жестоко царапают и выкручивают. Гостиная тонет во влажных звуках. Им кажется, что просто невозможно возбудиться еще сильнее. На полу неудобно, но о том, чтобы оторваться друг от друга и перейти в более удобное место, речи и близко не идет. Прелюдии слишком затянулись. И это притом, что оба совершенно не разбираются в своем отношении друг к другу и ни о каком доверии к сексуальному партнеру даже речи не идёт. Поэтому Ханагаки решает как можно быстрее снять возбуждение и сбежать. Чувства, в конце концов, всегда можно отложить на потом. Одной рукой он с силой сжимает распущенные русые волосы, а второй пытается стянуть с друга шорты. От такой смелости Сано вскидывает брови, но одобрительно мычит, привставая и помогая Такемичи избавиться от элемента одежды, попутно напористо проталкивая язык в его рот. Целовать пухлые губы нежно и осторожно, конечно, хорошо, но грубо лизаться и кусаться оказывается вдвойне приятнее. От осознания, что ранее такая недостижимая, далёкая и запретная мечта с синими глазами сейчас остервенело стукается об него зубами и подставляет оголенную шею для новых засосов — от одного этого осознания сносит крышу. Господи, как же они друг по другу изголодались. Ханагаки оказывается каким-то слишком ловким и храбрым для девственника, поэтому Майки злобно, ревниво рычит, вгрызаясь в чужие ключицы, смакуя рваные вздохи. Это ему за Тачибану, ведь первый раз у Такемичи украла именно она, в этом сомнений нет. Однако очевидно, что Ханагаки ни разу не спал с мужчинами. Он внезапно останавливается и вдруг заливается краской, отводя взгляд в сторону. Майки становится смешно. — Вставший член никогда не видел? Очень тебе сочувствую. — Иди нахуй, — немного обиженно корчится Такемичи и неловко прикасается к чужому органу двумя пальцами, зачем-то разглядывая выступившую на головке смазку. Майки, вдоволь насмеявшись и вовремя осознав, что сейчас сдохнет от перевозбуждения, успокаивает Ханагаки поцелуями в шею и горячими, ободряющими, нетерпеливыми взглядами. Горло жжется. Когда Такемичи обхватывает его член рукой, Сано резко выгибается и слишком громко охает. Наглая ухмылка с лица пропадает насовсем. — Я не удивлюсь, если ты из тех, кто кончает за минуту, — пиздецки смущаясь, зачем-то язвит Ханагаки и начинает осторожно двигать руками, постепенно наращивая темп. Судя по тому, как Майки откидывается на спину, облегченно выдыхает и блаженно прикрывает раскосые глаза, он делает все правильно. Видеть знаменитого, неприступного лидера байкерской банды, своего бывшего кумира и примера для вечного подражания таким очень странно, сюрреалистично и даже как-то безнравственно, но Такемичи нравится. Так нравится, что он забывает дышать, не в силах отвести от страдающего под прикосновениями Сано взгляд. Чуть смелея, Такемичи резко замедляется, с силой проводит от основания до конца, в самые неожиданные моменты меняет ласку на жестокий напор и наслаждается бурей эмоций на чужом лице. Приближается к груди и облизывает все, что только можно — а соски осторожно кусает под неожиданный всхлип. Полная власть над этим непобедимым человеком кружит разгоряченную голову. — Блять, я убью тебя, — шипит Сано и скребет чужую спину ногтями в знак протеста. Им не пять лет, чтобы дразниться. Однако через секунд тридцать таких махинаций он уже начинает мелко дрожать в преддверии оргазма, неконтролируемо толкаясь в кольцо пальцев и громко хныкая в поцелуй. Он вообще очень громкий, подмечает Такемичи, поэтому трахаться где-нибудь в туалете между собраниями Свастонов у них бы точно не вышло. Почему он вообще думает об этом? Вовремя вернувшись из собственных мыслей, он успевает увидеть лицо со стоном кончающего Манджиро. Оно.. неописуемо красивое, словно с обложки какого-то гламурного журнала, как и всегда. Ко лбу прилипли взъерошенные волосы, жадно хватают воздух мокрые губы. Глаза запредельно черные, и Такемичи теряется в них, нежно прикасаясь к векам пальцами. Еще бы синяки под глазами, напоминающие о реальности, растворились, и тогда Майки бы вполне сгодился в порнозвезды. Потом он обязательно скажет ему об этом. Сперма пачкает рубашку и чужую толстовку, но Такемичи все равно. В конце концов, это же одежда Майки, его сперма — значит, его проблемы. Но долго смеяться ему не суждено. Как только Сано, прерывисто дыша, отходит от оргазма, то подозрительно тихо подползает к нему на коленях, предвкушающе улыбаясь, и жестом приказывает снять штаны. — Т-ты что? — Такемичи в ужасе. — А ты что? Хуй свой доставай, пока я не передумал.

***

Сегодняшний июньский день знаменуется двумя событиями. Первое — плачущий над комедией Манджиро, второе — Манджиро, давящийся слезами от упирающегося в горло члена. А ведь он не плакал почти два года. Наверстывает упущенное, так сказать. Майки никуда не торопится, пытаясь доставить партнеру как можно больше невыносимых мучений, будто наказывая его за что-то. И недовольно кряхтит, когда Такемичи бессознательно надавливает на его голову, пытаясь насадить глубже. Они не смотрят друг на друга во избежание смущения и осознания всего происходящего пиздеца, а лишь утопают в мокрых звуках и, конечно же, в друг друге. Ощущения странные у обоих. Ханагаки настолько хорошо, что даже плохо, и он откровенно хочет умереть, когда холодный язык проходится по головке, а затем Майки вновь заглатывает целиком, двигаясь по члену со своим личным, не поддающимся никакой логике ритмом. Он будто соревнуется сам с собой и мысленно ставит рекорды по сантиметрам у себя во рту. Это так чертовски похоже на него. Победитель буквально во всем, в том числе и в минете. От этой острой мысли Ханагаки ухмыляется, но в следующее мгновение вновь откидывает голову назад, сбивчиво дыша. Этот подлец слишком умелый и притом спокойный, как слон, уверенный и наглый, будто давно к отсосам привыкший. И откуда что берется? «Подлецу» же давящая заполненность до самой глотки совсем не нравится, но нравится делать приятно. Нравится демонстрировать свои безупречные навыки, нравится измученно постанывающий и такой, такой уязвимый, податливый, размякающий из-за его рта Такемичи. В голове мелькает мысль о том, видела ли когда-нибудь Хината это выражение на его лице. Эти искрящиеся глаза, эти сжатые губы, дрожащие руки... Его Такемучи, только его. Когда у Сано слишком быстро после недавнего оргазма встает на чужие тихие вздохи, то признает — ему точно надо лечиться. Он обхватывает свой член правой рукой и посылает по чужому органу приятные вибрации в такт движениями, получая новую порцию томных выдохов взамен. Но в следующий миг Майки внезапно задыхается — Ханагаки, сволочь, все-таки не сдержавшись под конец, с силой толкается ему в рот и обильно кончает, держа голову за волосы у самого основания, долго не позволяя ему отстраняться. Сано возмущенно мычит, понимая, что еще секунда — и он обязательно потеряет сознание от недостатка кислорода. Однако его вовремя отпускают и неловко, безжизненно откидываются на спину. — Блять, — синхронно подводят они итог вечера. — Где ты научился так искусно сосать? — каким-то не своим, истеричным голосом спрашивает Такемичи, садясь рядом с Манджиро и смущенно рассматривая результат своей работы — посиневшее, перепачканное, раздраженное лицо. Реальность расплывается в сладком дурмане. — А где ты научился не предупреждать, перед тем как кончать мне в рот? — злобно откашливая сперму, парирует Майки и грозно, обиженно сводит брови, изо всех сил пытаясь игнорировать вновь нахлынувшее желание. Позже они разбегаются по своим комнатам, словно напакостившие школьники, с вселенским ужасом в глазах осознавая последствия.

***

А на утро происходит странный, обрывистый разговор, который Майки начинает заговорческим полушепотом: — Такемучи.. может, ты все-таки порвешь с Хиной? А то как-то совсем некрасиво выходит. Потягивающий холодный, вчерашний кофе Такемичи застывает в одной позе, с поднесенной к губам кружкой, совершенно не зная, как ему реагировать на неожиданное, возмутительное начало диалога. Обычно Майки разговоров избегает, а тут на тебе — сам пришел, ухмыляется и нахально заглядывает в глаза. — Если честно, то я вообще не понимаю, как можно было встречаться с ней, когда прямо у тебя под носом был я. Ханагаки, не выдержав подобной наглости, швыряет в него папку с документами, но позорно промахивается. С шумом разлетаются по полу бумаги, которые ночью складывали долго, упорно, с педантичной аккуратностью. Не потревоженный Сано, стоя поодаль, звучно хмыкает. — В отличие от тебя, пидорас, мне нравятся девушки, — донельзя раздраженный своим промахом и вопиющей глупостью восемнадцатилетнего, блять, парня, Такемичи ищет глазами еще какие-нибудь предметы, чтобы наконец пришибить любознательного соседа. — Но ты же хочешь меня, притом очень сильно. Получается, я — твое исключение из правил? — подбираясь ближе и садясь на кухонную стойку, с невиннейшим выражением спрашивает Майки, не в силах скрыть улыбку предвкушения. Вопрос отнюдь не риторический. Он, скрещивая ноги, ждёт ответа, и Такемичи уже мысленно готовит короткий, содержательный монолог с принижением интеллекта оппонента, но вдруг резко задумывается и закрывает рот. Этот вопрос, на самом деле, терзает его уже долгое время. Такемичи никогда, никогда не привлекали парни, сколько бы он не вспоминал свой путь с самого раннего детства и не пытался найти хоть что-то привлекательное в том же самом Чифую. Он всю свою сознательную жизнь мечтал о девушках, элегантных телах с округлыми формами, цветочными духами и персиковыми глазами. И ничего не изменилось. Но, походу, Майки действительно был каким-то парадоксальным исключением из абсолютно всех установленных в его голове моральных принципов. — Исключение лишь подтверждает правило. Не зазнавайся. Ты просто под руку попался, — отмахивается Ханагаки, залпом допивая кофе и старательно избегая чужой пристальный взгляд. — Я так и знал, — удовлетворенно присвистывает Сано, бодро слазя со стойки. — Так и знал, что я для тебя особенный. Хоть слова смущают и до конца запутывают без того невнятные мысли, Такемичи лишь добродушно над ними посмеивается. Слишком давно он не видел Манджиро в таком хорошем расположении духа. Слишком давно не слышал его глупые, смешные в своей наивности шутки. Он готов стерпеть любые унижения, чтобы временная ремиссия Сано продлилась как можно дольше. Именно, что временная, ведь Такемичи не слепой, а длинные рукава серой толстовки имеют способность иногда сползать и загибаться. Проблему с селфхармом нужно решать, и как можно быстрее. Но Ханагаки напуган одним лишь острым, как лезвие, словом, питает к нему отвращение и ужасно теряется, так как он никогда в жизни с этим не сталкивался, а посоветоваться ему не с кем. Да и советоваться попросту нельзя. Потому что секреты Майки уйдут в могилу вместе с ним. В довершение всего Такемичи боится делать любой глобальный шаг, чтобы неосторожным действием случайно не спугнуть непостоянного, чуткого к этой запретной теме, непредсказуемого, импульсивного, изменчивого больного. Ханагаки ломает голову уже не первую неделю, но до сих пор не имеет никакого понятия, как без особых потерь пробить эту глухую, бетонную стену, которая встала между ними и жизненно необходимым разговором. А тем временем новые следы на коже продолжают появляться, губы вечно искусаны в кровь, а в ванной после парня неизменно стоит сжигающий пар. Такемичи захлёбывается своей беспомощностью и не находит в себе сил ни на что, кроме печального наблюдения. Парень резко возвращается из своих топких, болотных мыслей, только когда Сано неожиданно подходит к плите и завязывает на затылке небрежный хвостик. Этим действием он, к приятному удивлению сожителя, вызывается готовить ему завтрак. — А про Хину ты все-таки подумай. — У тебя спросить забыл. Не успев разозлиться, Такемичи метает в него взгляд и вдруг серьезно залипает на открытый в кои-то веки торс, чуть выделяющуюся талию и красивые, плотно обтянутые черными леггинсами ноги. Утренний свет зеркалом падает на спину мурлычущего себе под нос Манджиро, его острые лопатки и открытую шею, выгодно выделяя болезненные изгибы. Смертельно красиво. И смертельно возбуждающе. Шумно сглатывая и отводя вороватый взгляд в сторону, Ханагаки с головой себя выдаёт. Блять. Это полная катастрофа. Это похоже на ебаный конец света. — Мне вот всегда нравилось хуи сосать, поэтому не ты первый, не ты последний, — самодовольно бросает Сано, все никак не успокаиваясь и распаляя свою неудачную шутку. Уже вымыв руки и достав сковородку для яичницы, он вдруг разворачивается и изучающе смотрит на притихшего, сжавшегося за столом Такемичи. Гробовая тишина. Слова излишни. Майки интуитивно чувствует желание и разрешение в почерневших синих глазах, хищно отходит от плиты и набрасывается на беззащитного, утопленного в своих смешанных, непонятных, новых чувствах Такемичи. На работу он опаздывает как минимум на час. В этот раз лишением премии дело не ограничивается, и начальник угрожающе машет заявлением об увольнении, делая красному, взъерошенному, потному парню последнее предупреждение. Нет, все-таки Такемичи ненавидит Майки. Всем сердцем.

***

Хината, очаровательная в домашнем костюме и неопрятным пучком на голове, стоит в дверном проеме и смотрит на него холодно, с вызовом в сощуренных глазах. Складывает руки на груди и упрямо молчит — ждет объяснений. Такемичи не знает, что сказать. Была бы его воля, он бы вообще сюда больше никогда не пришел, однако чувство вины, ебаная честность и твердая, ни разу не пошатнувшаяся, неугасающая любовь тянут его сюда, как магнитом. Хочется извиняться перед ней. На коленях. Долго и усердно. Хочется поцеловать ее. Хочется зарыться в приятно пахнущие волосы и разрыдаться, передавая свою горестную судьбу в ее нежные руки. Однако Ханагаки лишь сдержанно кивает и засовывает руки в карманы. — Привет, я.. — Знаешь что, Такемичи? — мгновенно взрываясь, грозно наступает на него Тачибана. — Даже не говори мне о том, как сильно любишь, что никогда не отпустишь и будешь защищать до конца жизни. Бла-бла-бла, — она делает ладонью смешной жест, но даже не думает улыбаться, — больше на мне это не сработает. Я не дурочка. — Но это ведь правда, — мямлит Ханагаки, как огня боясь эту маленькую женщину. — Если бы ты на самом деле любил меня, то не избегал, не игнорировал, не держал от меня секретов, не расставался, в конце концов, и жил бы со мной, а не с этим.. — Хината совсем не литературно выругивается, и брови Такемичи стремительно ползут вверх. — Я понимаю, что он дорог тебе, но ради бога, скоро я начну носить черные линзы и свалявшийся русый парик, чтобы ты уделял мне хоть частичку того времени, которое уделяешь этому на голову больному психу! Блять. Она же совершенно ничего не знает. Белки Такемичи постепенно наливаются кровью. Да как она смеет говорить о нем в таком тоне? На лбу выступает нервно дергающаяся вена. Постоянный стресс, летящее в тартарары ментальное здоровье, сраный Сано Манджиро с его томными взглядами и горящими губами, шрамами и вечным голоданием — все сливается воедино, и Такемичи полностью теряет над собой контроль. — Мичи.. прости меня за эти слова, — испуганно делает шаг назад Хината, уже искренне сожалея о сказанном. — Я ведь не.. — А знаешь что, Тачибана? — зубы скрипят и крошатся, и он в холодной ярости наклоняется к девушке, опаливая ее своими ледяными, словно айсберги, глазами. Хина ежится и отступает к самой двери, нервно дрожа ресницами. Теперь он совершенно не похож на того Такемичи, которого все знают и любят, зато до ужаса похож на кое-кого другого. — Ты права. Я уже давно тебя не люблю. Звонкая пощечина долгим эхом разносится по спальным районам.