наш сладкий game over

В гараже непривычно пусто, влажно и холодно. Разбросанные вещи после переселения Майки так и остались хаотично лежать на полу, сгнивая, перемешиваясь с пылью, медленно умирая. Так же, как сейчас умирает сидящий посередине всего этого хлама Такемичи. Поникшая фигура дерганно оборачивается на каждый случайный звук и белый шум замкнутого пространства. Стены давят. Каждая слетающая с потолка былинка вызывает у него волну неконтролируемого отвращения. Пальцы нервно дрожат и трясутся, вынимая сигарету за сигаретой. Старая зажигалка, как назло, барахлит. Он уже успел забыть вкус обычного воздуха. Ему мерзко и страшно. Сердце барабанит длинную, сложную партию, с гулом отдаваясь в ушах и расширенных от ужаса глазах. Он один, ему отовсюду угрожает опасность, и никто не придет ему на помощь. Он бросил Хинату. Оскорбил ее, обидел, унизил, причинил боль и навсегда потерял. Собственноручно прогнал из своей жизни самого важного и любимого человека. Только вот вся суть в том, что он и вправду уже не любил ее. А просто обманывал себя. Четырехлистный клевер, без сожалений забытый в его старой квартире, мерещится призрачным отражением на низком потолке. И ради кого Такемичи забыл этот нежный клевер, изменился, стал непохожим на себя, жалким и жестоким куском дерьма? Ради человека, который не хочет, чтобы его спасали. Ради человека, который может в любой момент его убить. Ради обреченного на смерть Майки, с которым нет и не может быть никакого счастливого будущего. Но Такемичи все равно хочет дышать только его холодным запахом. И уйти отсюда — это самовольно лишиться единственного пригодного для жизни воздуха. Все стало таким запутанным и странным. Давно устоявшиеся принципы и взгляды вдруг переворачиваются с ног на голову, ставя всю его прошлую жизнь под сомнение. Все в этой жизни так.. неправильно. Неопределенно, изменчиво, гадко. Это пугает так сильно, что дым глубоко в легких уже ничем не может ему помочь. Исплаканные глаза мечутся в поисках выхода, быстрого решения всех проблем взмахом одной волшебной палочки. И останавливаются на лезвии. Испачканное чужой кровью, запредельно острое, валяющееся под столом в дальнем углу комнаты. Говорят, что это.. помогает. Раз Майки делает это так часто, значит, после боли действительно становится легче. Почему бы не попробовать? Всего один раз, чтобы наконец прогнать с дрожащих ресниц вселенский ужас от абсолютно всего живого на этой гребаной планете. Такемичи нервно озирается, докуривает сигарету и медленно поднимает острый предмет. Мерзко. Но страх пересиливает, и рука заносится над левым запястьем. Дым под потолком плавно рассеивается, звеня.

***

Приходит в себя он лишь от резкого звона металла, отброшенного на пол точным движением руки. Руки Манджиро. Это его руки, без всяких сомнений. А вот и он сам — взволнованный, страшно испуганный и такой.. живой. Такемичи забыл, когда видел его настолько настоящим в последний раз. — Такемучи! Такемучи… Ты меня слышишь? — слегка потрясывая чужие плечи, горько выстанывает Майки, с облегчением видя, как осознанность постепенно возвращается в поблекшие синие глаза. — Чем ты вообще думал, Такемучи? Этого не должно было случиться. Как до такого дошло? Почему он не уследил? Почему не был рядом? Насколько же сильно на Такемичи влияет его собственное ебаное поведение? — В-все в порядке, — тихо выдавливает Ханагаки и отводит сконфуженный взгляд от лица Сано в считанных сантиметрах от своего. Последнее, чего он хотел — чтобы его увидели и остановили. Теперь ему не только страшно и мерзко, но еще и ужасно стыдно. — В порядке? О каком, сука, порядке идет речь? Об этом? — Майки машет рукой в сторону отброшенного лезвия. В его голосе начинают появляться стальные нотки. — Что ты вообще здесь делал? Почему просто не пошел ко мне? Сано краем глаза замечает почти пустую пачку сигарет, валяющуюся на полу, и окончательно вскипает. — Ты выкурил это за один раз? Блять, Такемучи.. — он вдруг останавливается, остывает и обессиленно падает в кресло, протирая лоб потными ладонями. Он успел. Это — самое главное. Остальное уже неважно. — Что все-таки случилось, ты потрудишься рассказать или нет? — Я расстался с Хинатой, — Такемичи делает неловкую паузу, завидя написанное на лице Сано недоверие, — насовсем. Майки потупляет взгляд и погружается в глубокую пучину своих мыслей. Такемичи неловко стоит посередине комнаты, сдерживая подступающие к горлу рыдания. Хочется тепла. В теле и голове пусто, как обычно и бывает после панических атак, и до ужаса хочется простых человеческих прикосновений. Чтобы заполнить эту космического уровня пустоту на уровне груди. Поэтому он, ни о чем не думая и следуя каким-то внутренним инстинктам самосохранения, на сгибающихся ногах плетется к креслу и садится поверх чужих коленей. Доверительно падает в объятия и утыкается в нежную кожу шеи. Русые волосы приятно щекочут лицо. Ему больше не страшно. Но все еще больно. Моментально выныривая из своих раздумий и бережно поглаживая сотрясающееся в рыданиях тело, Сано вдруг понимает, что нужен ему. Очень сильно. Он запускает руку в чёрные волосы и прижимает ближе, растирая затылок пальцами. Былинки продолжают танцевать вальс, витиевато кружась по комнате и опускаясь на мокрый от слез, покрасневший нос. — Теперь ты понимаешь.. что я чувствую, Манджиро, когда ты делаешь это? — с надрывом спрашивает Такемичи, наконец-то решившись поднять эту тему. Понимая, что либо сейчас, либо уже никогда. Майки сильнее сжимает ладони на чужой спине и затылке, напряженно сощуривая глаза. Причем здесь вообще он? Он другой, и законы для него совершенно другие. — Понимаю, — неумело врет Сано, пытаясь прижать Такемичи как можно ближе к себе, чтобы избежать проницательного взгляда. — Но давай об этом поговорим.. потом. Я сам в состоянии справиться. А вот ты пообещай мне, — короткий вдох, — что никогда не будешь делать себе больно. Отчаянные, злые мурашки проходятся по телу от одной мысли, что эти драгоценные, любимые им до умопомрачения запястья, ключицы, бедра или грудь могут быть тронуты царапинами и шрамами. Это невыносимо, до застывшего крика в засохшем горле невыносимо. Майки дрожащими пальцами зарывается в чужие черные волосы, убеждая себя изо всех сил, что Такемичи здесь, с ним, целый и невредимый. Затем он, не сдержавшись, отстраняет заплаканное лицо от своей шеи, прикасается губами ко лбу и долго, долго не разрывает это прикосновение. Слезы перестают литься, но улыбка все еще не окрашивает смертельно бледное лицо. — Я пообещаю тебе, Манджиро. Но ты пообещаешь мне это же взамен. Синие глаза смотрят прямо ему в душу. Теперь от них никуда не убежать. — Что именно? — глупо спрашивает Майки и наивно приближается для поцелуя, как для очередного способа побега. Но его на грани холодности останавливают. — Поклянись мне, что никогда больше не сделаешь себе больно. Тогда я тоже поклянусь. Это будет наша священная сделка без права на нарушение, — серьезно, как по документам, диктует условия Ханагаки, не давая ни себе, ни Майки даже надежды на компромисс. Время застывает. Майки медленно сглатывает и долго мнется перед принятием взрослого решения, первого, наверное, за всю свою хуевую жизнь. Он отлично понимает, что если согласится, то дороги назад уже не будет, и обещание придется держать. Скрипя зубами, возможно, до самой смерти терпя душевные страдания и боль, буквально учась жить заново. Ведь Такемичи, очевидно, имеет в виду не только запрет на лезвия. Это будет тяжело. Слишком. Сано даже не сомневается в том, что не справится. Однако они будут рядом. И скрипеть зубами тоже будут вместе. А еще Майки знает, что если согласится, то Такемичи наконец-то улыбнется. А ему хочется, чтобы он улыбался. Всегда. — Я клянусь, Такемучи. Синие глаза теплеют. Все-таки его улыбка — самая красивая вещь на свете. — Я тоже клянусь тебе, Манджиро. Они одновременно подаются вперёд для поцелуя, скрепляя им свое обещание стать лучше. Чужие губы обкусанные и насквозь пропахшие дымом. Внутри распускается что-то намного нежнее первых подснежников.

***

— Что по-твоему такое любовь, Чифую? Слава Иисусу Христу, что они не у него дома. Тогда бы запасными джойстиками дело не ограничилось — пришлось бы покупать новый телевизор, колонки и, в худшем случае, новую квартиру. Сидя на скамейке в маленьком парке, друзья болтают ногами и беззаботно всматриваются в шумящие зелёные деревья. Какая же все-таки замечательная пора — лето. Пора любви, видеоигр и тающего на языке шоколадного мороженого. Чифую вымученно, выразительно вздыхает и делает глоток сладкой газировки. Не нужно быть экспертом психологических наук, чтобы понять — с Такемичи что-то происходит. И, возможно, ответив на заданный вопрос, Мацуно хоть чуть-чуть приблизится к разгадке. — Помнишь, я перечислял тебе признаки влюблённости? — Такемичи утвердительно кивает, приготовившись внимательно слушать. — Так вот.. любовь — это, по сути, то же самое, только более серьёзное, проверенное временем. Когда ты уверен, что хочешь всегда, до самой смерти быть рядом с этим человеком. Несмотря ни на что. Когда немного опечаленный Чифую вновь подносит баночку газировки к губам, то замечает, как лицо Такемичи начинает светиться и, будто разноцветная стекляшка, переливаться под солнечными лучами. Все. С него хватит. — Может, ты уже расскажешь мне, что происходит, ебаный тебя в рот? — грубым тоном отрезает Мацуно и меняет расслабленную позу на напряженную, нетерпеливую. Внутри у Ханагаки все разом холодеет. Отражение зеленой листвы сереет в его глазах. — Сначала вопросы про влюблённость, теперь это. Ты ведёшь себя пиздец странно в последнее время, будто искришься весь от счастья. Я же твой партнер, помни, я тебя как облупленного знаю, — Чифую самодовольно усмехается, — даже не пытайся что-то от меня скрыть. Сегодня ветрено. Потоки воздуха развевают тёмные волосы и свободную футболку, оставляя на коже приятные следы от прикосновений ветра. Такемичи молчит и буравит взглядом асфальт. Видимо, собирается с мыслями. Тогда Чифую, осмелев, поднимает ещё одну острую тему. — Конечно, было бы разумно предположить, что это все относится к Хине, но.. — он делает паузу, вдыхает и продолжает скороговоркой, — но вы даже не общаетесь! Ты думаешь, я не замечу? Вы что, опять расстались? Видя, что Такемичи в один момент стал мрачнее грозовой тучи, Мацуно недолго молчит, подбирая подходящие слова. Он всегда умел понять, успокоить и дать то, что человеку сейчас нужнее всего. — Если все-таки расстались, то я тебя совсем не виню. Это случается, и я уверен, что у тебя были свои на то причины. Она, кстати, прекрасно держится, — Чифую продвигается ближе и хлопает Такемичи по плечу. — Не волнуйся за неё, это самая сильная девушка из всех, которых я знаю. Хина обязательно справится, хотя поговорить по душам и разойтись друзьями вам не помешало бы. Туча с лица Ханагаки сходит так же быстро, как и появилось. Синоптики обещают солнечную погоду, и она воцаряется на его благодарном лице. — Спасибо тебе, Чифую, — с улыбкой произносит Такемичи, — за то, что всегда рядом. Именно в этот момент он понимает, что ему можно довериться. Можно и нужно. А если честно, то даже давно пора. — И все же, может объяснишь насчёт всех этих.. разговоров странных.. — смущённо начинает Чифую, но его перебивают на полуслове. — Помнишь, ты постоянно шутил, что я трахаюсь с Майки? Так вот ты дошутился, — следом за быстрыми словами идет долгая, зловещая пауза. — Конец объяснения. Чифую смешно давится газировкой, и она начинает течь у него из носа. Потом он фыркает и вытирает липкие капли с подбородка, прищуривая зелёные глаза. — Ха-ха, очень смешно. Спасибо, что наконец оценил мой юмор, но сейчас не лучшее время для шуток, — проговаривает парень и вдруг замирает. Такемичи смотрит серьезно. Улыбается одними губами, счастливо-счастливо, словно только что научился летать, но его синие глаза все говорят за себя. Они еще никогда никого не обманывали. Или на парк сбрасывается сразу миллиард тонн ядерных бомб, или же это пронзительный крик чистейшего ужаса — до конца непонятно.