наш сладкий game over

В обморок Чифую, к счастью, не падает, однако после десяти минут высокопарной ругани и оглушительных криков его лицо застывает. Будто деревенеет с плотно сжатыми губами и вылезшими из орбит глазами. Он наматывает круги вокруг смеющегося Такемичи и ждёт объяснений так же сильно, как конца света. — Прости, что так резко вывалил это на тебя, — изо всех сил пытаясь подавить смех, начинает Ханагаки. — До безумия хотел увидеть твоё ахуевшее лицо. Просто бесценно. Чифую резко останавливается и смотрит в упор, с упрямой ненавистью. — То есть вы… А как.. блять.. — Не утруждайся, — помогает Такемичи, — помолчи чуть-чуть и успокойся. Если кратко — Майки, походу, с яслей был влюблён в меня, в один прекрасный день напился и засосал, а я почему-то ответил. До сих пор не понимаю, правда, почему, — задумчиво косясь на газировку, замедляется Ханагаки. — Действительно, блять! Да невооружённым взглядом было заметно, как вы друг на друга, сука, смотрите! — недавняя растерянность Мацуно внезапно сменяется победным кличем. — Я знал, я так и знал! — Только не говори, что ты ставил на нас деньги, — получив отрицательный кивок, Такемичи продолжает. — Ну вот, потом было много странностей, самокопания, тупых разговоров, но все решалось как-то само собой. Врать себе и другим можно бесконечно, но когда Манджиро оказывался рядом, я.. — то самое сияющее, счастливое выражение мелькает в голубых глазах, — я просто не мог думать ни о чем другом. Лицо Чифую вдруг светлеет, и он, добродушно посмеиваясь, присаживается рядом. Искренне радоваться чужому счастью тоже нужно уметь. — А потом? — Что потом? — уже потерявшись в своих нежных чувствах, глухо переспрашивает Такемичи и вдруг отмирает. — А, ну потом я подрочил ему, а он сделал мне минет. И так было много раз, но дальше мы ещё не заходили. В лицо Ханагаки тут же щедро прыскаются газировкой. — Фу, блять, мерзость какая.. даже слышать об этом не хочу! — А сегодня я понял, что, наверное, люблю его, — Такемичи встает со скамейки и на удивление проходящей мимо женщины орет радостно, во все горло. — Я люблю его, Чифую, ты понимаешь? «Хину он тоже любил» — едко замечает в голове Мацуно, однако вслух не произносит. Сейчас очень важно направить этот щенячий восторг в нужное русло. — Ну хорошо. Раз так сильно любишь, то что готов сделать ради него? Прямо сейчас? — Чифую делает глубокий вдох-выдох, отчётливо видя перед собой пару карих глаз. Они неизбежно преследует его каждый раз, когда заходит эта сраная тема. От них никуда не спрятаться. — Знаешь, Такемичи, я ведь тоже когда-то любил одного человека. И вовремя не показал ему это. Просто.. не сумел придумать правильный способ. А потом было уже поздно. Присаживаясь рядом, Ханагаки вмиг становится серьёзным и внимательным. Все бы ничего, да только Чифую сам ещё не готов говорить, и оба прекрасно это понимают. Такемичи сжимает чужие руки в своих, давая понять, что будет рядом, когда Мацуно наконец захочет поделиться своей болью. — Так вот, — как можно беспечнее продолжает он, — я до сих пор в ебучем ахуе, что ты и Майки… Майки и ты.. блять, в пизду, — Чифую мотает головой и смеётся. — Но я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Любовь нужно не только чувствовать. Нужно ее показывать, — он поучающе выставляет вперед указательный палец. — Наматывай на ус, дурень. Такемичи, утопая в лучах июньского солнца и дружеской поддержки, картинно выкидывает газировку в мусорку и решительно заявляет: — Я по-настоящему перееду к нему! Возьму отпуск и перееду. По всем правилам, с концами. И капитально займусь его бедами с башкой. И Свастонам расскажу про нас, и не один расскажу, а вместе с ним. Хуй теперь он у меня будет дома отсиживаться. И наконец отсосу ему. Столько раз, сколько захочет. Чифую спокойно улыбается, даже не закатив глаза для вида, и одобрительно кивает, направляясь в глубину парка. Они еще долго бродят там среди высоких деревьев, разговаривая взглядами и улыбками. Лучше уже просто быть не может.

***

Только вот взаимные чувства и появление постоянного сексуального партнера не отменяют скопившиеся за долгие годы проблемы. Чаще всего обычное присутствие Такемичи действует, как самый дорогой и подтвержденный тысячами экспертов антидепрессант, однако когда его рядом нет.. все начинается с начала. Сано оказывается лицом к лицу с вопросом об исправлении. Пойти к мозгоправу сейчас его бы даже атомная война не заставила, поэтому этот вопрос они договорились отложить в долгий ящик. Но начать надо хотя бы с малого — восстановить режим питания и сна, стараться блокировать суицидальные наклонности, а не потакать им, перестать пить, чаще выходить на улицу. Заиметь какое-нибудь хобби, в конце концов, и маленькими шажками возвращаться в нормальную жизнь. Ради Такемучи. Ведь теперь их связывает священная клятва. Когда он рядом — все выходит намного легче. Он заботливо обрабатывает до сих пор кровоточащие порезы на бёдрах и запястьях, незаметно (хотя если Сано об этом знает, то вполне даже заметно) убирает из поля зрения все острые предметы. Покупает ему диски с новыми видеоиграми, решив, что игромания, зажигающая искренний интерес и азарт в глазах равнодушного ко всему Майки— это не так уж плохо. Теперь Такемичи всегда ложится в детской комнате с ним рядом, наплевав на тесную кровать, и засыпает, обнимая его за плечи, прижимая как можно ближе к себе. Сано спит очень неспокойно: закидывает на парня ноги, ворочается и постоянно что-то лепечет сквозь сон, но Ханагаки быстро к этому привыкает. Если во сне Майки зовёт брата, то он долго целует его прикрытые веки. В ответ Манджиро тоже заботится, как умеет, неловко и порой даже слишком странно, однако светлеющее с каждым днём любимое лицо прямым текстом сообщает, что он все делает правильно. Сано поднимается чуть раньше будильника, чтобы приготовить завтрак, все время забывая, что у Такемичи аллергия на яйца и ещё добрую половину продуктов из холодильника. Несколько раз почти сжигает дом. Раз двадцать у него получаются настолько мерзкие гренки, что Такемичи без сожалений их выбрасывает, игнорируя возмущения повара. И всего лишь один раз Майки готовит что-то съедобное — оладьи, щедро политые шоколадом. — Я же говорил, что клубника мне нравится больше. — Тогда нахуя ты слизываешь шоколад с моего языка? Продолжая яростно заботиться, Сано предлагает парню посмотреть «очень даже смешной» ужастик после панической атаки. В сердцах разбивает об пол дорогущую кружку с узором из четырехлистного клевера, когда Ханагаки говорит, что не хочет пить из нее кофе. В общем, Майки очень старается. Отличие лишь в том, что Такемичи прекрасно держится и на работе, и встречаясь с Чифую, и в кафе с ребятами из бывшей Тосвы, и прогуливаясь до ближайшего магазина за тайяки. А вот Майки, стоит только родному силуэту выйти за порог, ощущает себя так пусто и дерьмово, что пол под ногами начинает усиленно шататься, а руки сами по привычке тянутся к «хорошо запрятанным» кухонным ножам. Больно. Больно справляться самому, а не с помощью самых разных нездоровых способов. Больно бороться с проблемой, а не сбегать от неё. Он делает это так долго, как себя помнит, начиная с самой смерти Шиничиро, а может, и дольше. Теперь же его ломает, как наркомана без новой дозы. Но с каждым днём уверенность Манджиро в том, что он совершенно безнадёжен, даёт все больше трещин. Ведь он больше не один.

***

— Еще один прогул, и меня уволят. Заходит за горизонт ярко-оранжевый диск солнца, витают в звенящем воздухе вечерние былинки. Задний двор дома кем-то аккуратно прибран и вычищен. Скрип качелей еле слышен: Майки вдруг вспомнил, что предметы вокруг себя можно чинить и исправлять. Раньше ему было все равно. — Еще одна сигарета, и ты умрешь от рака легких, — моментально отзывается Сано, продолжая слабо раскачиваться. — Или станешь импотентом. А я этого не переживу. На несколько тонов темнеет небо. Брат все ещё молча стоит позади, высокий и полупрозрачный, но его очертания блекнут с каждым днем. Глаза Такемичи сливаются с небом и заволочены тонкой пленкой дыма. Они договорились не злоупотреблять никотином и алкоголем, но пока что срываются оба. — В будущем у тебя были короткие волосы, — невпопад бросает Ханагаки, наблюдая, как первые звезды несмело рассыпаются наверху. — Не хочешь обрезать? Тишина приятна. Прерывать ее не хочется совсем — только вслушиваться в чужое спокойное дыхание. — Обрежу, когда замуж позовешь, — с непроницаемым лицом заявляет Майки и начинает раскачиваться сильнее. На нем не толстовка. На нем безупречно белая, хоть и до ужаса смятая, рубашка. Волосы вымыты, душисты и неопрятно заплетены. Зрелище настолько редкое, что Такемичи еле скрывает радостную улыбку. — Размечтался, — тихо смеётся он в ответ. Без раздумий подходит к качелям и берется за выкрашенную в ярко-синий цвет трубу правой рукой. Когда Такемичи, смотря прямо в магнитные чёрные глаза, мягко толкает качелю взад-вперед, силуэт брата исчезает насовсем. — Ты купил тайяки? В награду? — Лазанья получилась отвратительной. Но ты старался, поэтому да, купил, — парень расслабленно вглядывается в лицо Сано и продолжает мерно его раскачивать. Чуть спустя тихо добавляет: — В следующий раз приготовим вместе. Внутри от этих бытовых слов внезапно вспыхивает яркий свет. Желание коснуться своего героя пересиливает желание продлить романтичный момент, поэтому Такемичи сваливают на остывшую землю и душат в объятиях. Ночь застает их в этом же положении, и они молчаливо соглашаются, что нужно чаще смотреть на звезды, лежа среди травы на маленьком заднем дворе. Незаметно идут часы. Майки не становится холодно даже под порывами влажного ночного ветра, а у Такемичи потеет крепко сцепленная с чужой рукой ладонь. Мир исчезает с приходом утра, оставляя их наедине. Только для них нежный июнь готов длиться бесконечно.

***

В тот самый день, когда Такемичи, держа все в тайне от Майки, собирает из своего дома вещи для переезда, случается что-то из ряда вон выходящее. Можно сказать, даже непоправимое. Полная катастрофа, в один миг разрушившая их хрупкий, ещё не достроенный до конца карточный домик счастья. Настойчивый звук стука в дверь еле-еле проникает сквозь большие наушники. Майки, сидящий на полу около приставки, раздраженно снимает их и лениво бредёт к двери, прекрасно понимая, что кто бы в неё не долбился — он все равно не откроет никому, кроме Такемичи. На пороге дома стоит Санзу.