наш сладкий game over

А ведь время действительно лечит. Как и постоянная, упрямая забота любимого человека, который в разы сильнее тебя. Первый раз искренняя радость мелькает в чёрных глазах, когда Такемичи начинает разбирать свои брошенные на пороге вещи и раскладывать их на старых полках. Он переехал к нему. Насовсем. Решил всегда быть рядом. Сам решил. Теперь страшные, пустые комнаты дома насквозь пропитаны его запахом, звучат его уставшим голосом и прибраны заботливыми руками. Сано больше не ненавидит эти стены, о какой бы боли, бесконечном горе и потерях они ему не напоминали. Ведь теперь это их дом. Он расплывается в теплой усмешке, напяливая на себя чужую футболку с надписью «love & peace». Настала его очередь бессменно носить чужие вещи. — Тебе совсем не идёт, — сидя на полу и пытаясь зашнуровать потрёпанные кеды, смеётся Ханагаки. Он готов петь дифирамбы улыбке, которая так долго не посещала губы Манджиро. — Да потому что все твои вещи — дерьмо, — крутясь около зеркала, выдвигает вердикт Майки. — У тебя самый ужасный вкус в мире. — Даже хуже, — бросив кеды, Такемичи подходит к Сано сзади и аккуратно обхватывает его талию, кладя голову на узкие плечи и выдыхая в шею. — Влюбиться в груду костей, синяки под глазами и свалявшиеся волосы — это полное отсутствие вкуса. Майки резко оборачивается и, несмотря на недовольное лицо, лезет целоваться, закидывая руки на шею Такемичи и приподнимаясь на цыпочках. Тот в ответ почему-то заливается краской. — Иногда забываю, что я на целых полголовы выше тебя, — пытаясь прогнать смущение, в поцелуй хихикает Такемичи. — Ты такой малыш. — Чего, блять? — отстраняясь, сурово спрашивает Майки. — Не называй меня так. — Точно, малыш, по всем признакам, — разворачивает комедию Ханагаки, ничуть не испуганный опасно сузившимися чёрными глазами. — Кормлю я тебя почти с ложечки, задабривая сладким, на улицу под ручку вывожу, книжки на ночь читаю. Малыш-малыш-малыш. Его тут же затыкают языком и сваливают на пол. Краска разливается не только по лицу, но и по всему телу, которое мигом реагирует на жадные, резкие, уверенные прикосновения, хотя дальше объятий они все еще не заходят. С Майки просто не получается не смущаться. А сам Майки, чтобы отвертеться от глупого прозвища, всерьёз решает стать более взрослым и самостоятельным.

***

Как-то раз Сано просыпается в горячем поту, подскакивает на кровати и со страшно расширенными глазами трясет сопящего Такемичи за плечи. — Такемучи, — взволнованно зовет он, — Такемучи, проснись! Сейчас же! Раннее утро прохладное и неприветливое. Ханагаки выползает из-под одеяла, привстает на локтях и невидящим взором оглядывает взбудораженного соседа. — Что такое? Что случилось? — просыпаясь, тревожно переспрашивает он, по привычке притягивая Сано в острожные объятия. — Все хорошо, Манджиро, мы дома. Я с тобой. — Да нет же, нет, — нетерпеливо перебивает Майки, силой вырываясь из теплых рук. — Ты приснился мне. Усиленно потирая слипшиеся глаза, Ханагаки сладко зевает и залезает обратно под одеяло, жестом предлагая Майки место на своей груди. — Ну и отлично. Если снова ляжешь, то еще успеешь досмотреть этот прекрасный сон. Пять утра, малыш, — мягко уговаривает парень, настойчиво притягивая кипящего энергией Сано к себе. — О да, это был прекрасный сон, — многозначительно щурясь, низко произносит Майки и косит вниз глазами. — Ты даже не представляешь, насколько. Легкий румянец на щеках, помутневший взгляд и учащенное дыхание доносят его мысль лучше любых слов. — А, — непроизвольно вылетает изо рта у Ханагаки. Он лениво всматривается в чужие взлохмаченные волосы и приоткрытые, искусанные губы, не ощущая никаких сил помогать Майки со стояком в гребаных пять утра. — Ты понимаешь? Это первый такой сон после того, что произошло, — тараторит Сано, радостно улыбаясь и сияя, словно елочная игрушка. — Как же, сука, ахуенно! Его бессмысленная, страстная болтовня скользит мимо восприятия сонного Такемичи. Они легли всего несколько часов назад, потому что далекие от жестокой реальности видеоигры имеют склонность ужасно затягивать. А сейчас ему просто до безумия хочется закрыть уставшие от разноцветных пикселей, слезящиеся глаза. — Очень рад за тебя. Надеюсь, во сне ты не вытрахал из меня все мозги, — прерывая болтовню резким жестом, утробно бормочет Ханагаки. — А теперь пойдём спать, я тебя умоляю. Первые лучи пронзительно яркого солнца сквозят между штор и бликами играют на пыльных фотографиях. Тишина оглушительно громкая. — Нет, Такемучи. Ты так ничего и не понял. Я был снизу. Сон как рукой снимает, а замеревшее лицо медленно вытягивается, покрываясь багровыми пятнами. Взгляд в считанные секунды становится слишком голодным для не выспавшегося человека. — Только не воспринимай это близко к сердцу. Сны на то и сны, чтобы показывать что-то нереальное, — на автомате отшучивается Майки, моментально пунцовея до самой макушки под чужим пристальным, изучающим взором. Опасно открытые синие глаза из-под дрожащих ресниц будто раздевают его в прямом эфире. С лихвой прочувствовав напряжение воздуха, захлебнувшись в смущении и усиливающемся запахе обоюдного желания, Манджиро пулей вскакивает с кровати и молниеносно ретируется в туалет, пока на него еще не успели наброситься. Следом туда, ошеломленно опустив голову, бредет Такемичи. Когда через время он уже сидит на кухне и в одиночестве потягивает остывший кофе, глаза у него все еще похожи на огромные блюдца. После этого утреннего разговора в доме Сано вновь становится слишком тесно.

***

В один из самых дождливых дней они сидят в том самом кафе, с которого все началось. Капли оглушительно стучат по металлической крыше веранды, и им приходится перекрикивать грозу, чтобы друг друга расслышать. — Думаешь, владелец кафе тебя не запомнил? — облизывая губы, как и всегда измазанные в шоколаде, интересуется Майки. — Да даже если и запомнил — плевать. Что я ему сделал? Креманку разбил ты своей плоской задницей, а не я, — с отвращением косясь на мороженое, Такемичи неторопливо поедает свои клубничные вафли. — А то, что драку устроил — не считается. Я, вообще-то, тебе жизнь спасал, малыш. — Стой-стой-стой, что там было про задницу? Такемичи кладёт вилку, наклоняется над столом и серьёзным шёпотом произносит: — Плоская она у тебя. От греха подальше отодвигая в сторону пустую креманку, Майки куксится, но тут же на его лице расцветает гадкая ухмылка идеи. Ханагаки эту ухмылку просто терпеть не может. Хорошего от него теперь не жди. — А что можешь сказать про другие части тела? — щурясь, словно кот на солнышке, закидывает удочку Майки и живописно разваливается в кресле. Открывает на себя обзор. Для приличия закатывая глаза, Такемичи вдруг ловит себя на мысли, что хочет ответить честно. Он анализирующе оглядывает черты нетерпеливого лица, заплетенные в кои-то веки волосы, эстетично сложенные на уровне груди руки, свою чёртову футболку «love & peace» (носит ли ее Майки специально, чтобы его позлить, или она действительно ему приглянулась — Такемичи ещё не решил). И понимает, что может спокойно видеть то же самое даже с закрытыми глазами. Он слишком хорошо помнит каждую деталь и изгиб его тела. Такемичи знает, как хочет ответить. — Мне нравится в тебе все, Манджиро. Глаза твои чернющие и страшные, волосы спутанные, острые руки, — он не гнушается странными формулировками, чувствуя, что Сано его понимает, — на руках кожа грубая и стертая, на шее — мягкая. Все люблю в тебе, — беззаботно кладя клубнику в рот, заканчивает Такемичи, — даже твой плоский зад. Дождь все не прекращается. Майки самовлюблённо кивает головой и практически лопается от гордости. Такемичи смотрит на него выжидающе, и Сано, вздыхая, подготавливает свой ответ. У них давно завелась традиция торговать достоверной информацией о себе, поэтому за монолог Ханагаки придётся расплатиться той же монетой. — А я больше всего твои глаза люблю. Никогда этого не скрывал, — говорить правду без тени шутки даётся от природы юморному Майки сложно и со смущением на длинных ресницах. — Твои глаза.. они всегда синие, но когда впадаешь крайности, то.. типо приобретают новые оттенки. Когда злишься — красный, когда устал — какой-то бледно-серый. А когда тебе легко и радостно — больше голубой. — Ну да, не зря же ты их несколько раз карандашом обвёл на фотографии, — не сдержавшись, смеётся Ханагаки и лукаво смотрит себе в тарелку. — Сталкер гребаный. Блять. Внутри у Сано все моментально обрывается. Он знает про фотографию. Непонятно, блять, откуда, но знает. И видел подпись «мой Такемучи». В этом сомнений нет. Стыд красным маком ползёт до самых ушей, и Майки тут же выходит в контратаку. — Знаешь, мне кажется, ты не до конца честен со мной и про кое-что умолчал, — хищно скалясь, он умело загоняет свою жертву в тупик. — Про ноги мои сказать ничего не хочешь? В ответ на театрально недоумевающий взгляд друга Манджиро медленно, игриво встает и садится прямо на стол перед самым лицом замеревшего Такемичи, разводя ноги в стороны. Как назло, сегодня он в своих ебаных чёрных леггинсах. Ханагаки стыдно, пиздецки стыдно, но он просто не может оторвать свой жадный взгляд. Сглатывая, парень пытается прогнать желание прикоснуться, обхватить руками, начать гладить и пройтись по нежным ляжкам губами. — Фут-фетишист гребаный. Майки победил.

***

В дом они буквально залетают, и, как только Такемичи дрожащими руками закрывает дверь на ключ, его тут же прижимают к холодной стене прихожей. Майки никогда не умел себя контролировать или сдерживать, но ему пришлось терпеть целый, блять, час дороги от кафе до дома, а также крюк в аптеку, потому что сегодня одними отсосами дело, очевидно, не ограничится. — Ты же гей, почему у тебя дома нет блядской смазки? — весь путь ворчал Ханагаки, скрывая смущение за широким зонтом. — Потому что мне она, может, и не нужна, — зло косится на него Сано, еле преодолевая желание затащить Такемичи в какую-нибудь подворотню и отыметь прямо там. — Но она понадобится тебе, не мне. Спасибо бы сказал, неблагодарный. И вот они уже дома, прижимаются друг другу так, что кости трещат, не оставляя между собой и сантиметра воздуха. Пытаются нагнуть соперника в долгом, грязном поцелуе, отстаивая своё полное право быть сверху. Как же сильно они истосковались друг по другу, пока Сано не позволял себя касаться. Тая от повышающейся температуры, Майки рефлекторно толкается между чужих бёдер и больно кусает изгиб шеи, не зализывая. Темно. Они ориентируются в пространстве по громкому дыханию, которое эхом проносится по пустому дому. Это мучение. Поцелуев и укусов ужасно мало. Такемичи откидывается назад, пытается отдышаться и берет обезумевшего Манджиро за подбородок, призывая к разговору и надеясь на остатки хоть какой-то вменяемости. — Я знаю.. тебе может быть неприятно.. после того, что случилось, — он жертвенно прикрывает глаза и артистично вздыхает. — Я буду снизу. Чуть посерьёзнев и побледнев, Майки полсекунды смотрит с искренней благодарностью. Как же хорошо, когда тебя понимают даже лучше, чем ты — сам себя. — Только сдерживайся, — вдруг распахивая глаза, предупреждающе поднимает палец Такемичи, испугавшись разрушительной волны страсти в лице Сано. — Я же тебя знаю. Не хочу быть до смерти выебанным. И чур на кровати, как положено. В ответ Майки огненно щурится, облизывает чужой выставленный палец и пропускает себе в рот, слюнявя, играясь языком и влажно покусывая. Смотрит черно-черно. Это смущает настолько, что слезы наворачиваются. Боже, да Такемичи готов прямо здесь, в коридоре, раком, быть оттраханным им хоть тысячи, миллионы раз. Однако вопреки всем пошлым мыслям его бережно несут на руках в заброшенную спальню родителей, успокаивающе потираясь носом о мокрую щеку.