наш сладкий game over

Вода медленно стекает по стеклам. Небо серое, низкое, заволакивает город мглой. Пустая тишина. Они сидят на подоконнике друг напротив друга и отстраненно следят за одной и той же каплей дождя. Сегодня тот день, когда у обоих ноют старые раны. Но после того, как Санзу покинул дом, каждый их день стал таким. — Ты тоже видишь их? Голос Майки чужой. Безжизненный и равнодушный, как и он сам. Капюшон серой толстовки закрывает половину его сонного лица. — Вижу. Из мрака гостиной осторожно выступают знакомые силуэты призраков. Они приходят всегда, когда жизнь в бесчисленный раз утрачивает свой смысл. — У него твои глаза. Такемичи не отвечает и отворачивает голову, не имея никаких сил на эту безвыходную тему. Исчезая, капля не оставляет на стекле ни следа. Призрак Шиничиро с синими, как морская вода, глазами стоит неподвижно и смотрит куда-то сквозь. Разорванная на мелкие кусочки психика снова начала давать сбои. — Ты будешь любить меня, если я нарушу клятву? Прохлада не освежающая, а пробирающая до самых костей. Когда кухонной нож мелькает в чужих дрожащих руках, Такемичи истощенно прикрывает веки. — Я скучаю по Эмме, — вдруг роняет он, и стены в ответ странно дребезжат. — По всем ним. Прости меня. — Спасти всех не получится, — с механической усмешкой отзывается Сано, продолжая бессмысленно вертеть острый предмет в руках. — Но мой дом.. не здесь. Мой дом там, где все еще звучат их голоса. Небо продолжает плакать за них обоих. Когда Такемичи обхватывает ладони Майки и подносит нож к своим губам, тишина усиливается. — Если не можешь убить меня, то вредить себе ты не имеешь права. Помедлив, Майки слегка проводит острым концом по бледным изгибам его рта. Слишком слабо, чтобы запах крови пробудил их от бесконечного сна. — Я не хочу вредить. Я хочу покончить. — Я тебе не позволю. Призраки шевелятся, оживляясь, и подходят ближе к ледяному окну. — Но ведь ты все равно будешь любить. Даже если меня не станет. Зачем тогда держать клятву? — тон его голоса ровный и холодный. Взгляд скользит по худой шее и не поднимается выше. — Полюби себя так же, как я — тебя, — тут же отвечает Такемичи, ни одним движением не реагируя на тихую боль. — И сразу поймешь. — По крайней мере, это лучше, чем портить легкие, — Майки всматривается в переполненную пепельницу рядом с пальцами парня и вдыхает, пытаясь сквозь влажность ощутить остатки дыма. — Почему ты так сильно себя ненавидишь? Это все не имеет никакого смысла. Усталость от жизни вытесняет все чувства, не смываясь даже косым дождем. — Потому что позволил себя сломать. Он кладёт нож на пепельницу и прислоняется к окну лбом, долго в него выдыхая. Тьма бесформенным сгустком скапливается на кончиках пальцев, в горле, в мертвом сердце. — А ты ничем не лучше меня. Почему ты винишь себя в каждой новой смерти? — стекло запотевает сильнее с каждым тяжело пророненным Сано словом. — В моей смерти? В том, что произошло? Такемичи неловко шевелит ногами, и пепельница с приглушенным звоном разбивается. Звуки дождя в разы тише, но битое стекло и стук металла о пол все равно их не перебивает. — Потому что вина перед тобой — единственное, что делает меня живым. Я смог приручить это чувство, а ты — все еще нет, — твердость голоса сменяется обреченным выдохом на последнем слове. Парень слазит с подоконника, стараясь не задеть замеревшего от близости Майки, ведь теперь касаться к нему можно только в самых редких случаях, после разрешения кратким кивком головы. Ежась от холода, Ханагаки аккуратно обходит осколки пепельницы, даже не думая о том, чтобы их убрать. Темно, и он натыкается на упавший нож левой стопой. Призраки рассеиваются, стоит ему только подойти к ним чуть ближе. — Я всегда буду любить тебя, Манджиро, — оглядываясь через плечо, несмело произносит Такемичи. Мрак гостиной пожирает его заживо. Он сам еле держится на ногах. — Но я уйду, если нарушишь клятву. Силуэт возле окна не двигается, по старой привычке сбежав в свою собственную реальность. Но даже там он не чувствует себя в безопасности. — Ты обещал мне совсем другое, — еле шевеля белыми губами, самому себе выдыхает Майки, не обращаясь ни к кому в особенности. А ко всем сразу. — «Я никуда. Отсюда. Не уйду». Капля сливается с другой прямо у него под носом. Отвращение опаляет тело, когда Сано видит свое поглощенное тьмой отражение, не мигая таращащееся на него из окна. Такемичи отворачивается и тихо бредет к двери, не отвечая. Им больше нечего друг другу сказать. Он перестал убираться и готовить, поэтому пыль снова щекочет покрытую мурашками кожу и гниет внутри, а силы постепенно покидают замерзшее тело. Смысл возвратится лишь тогда, когда в доме появится новая пепельница.

***

Этим днем один из них засыпает, сжавшись на детской кровати, а второй — прислонившись лбом к грязному стеклу. Внутри у обоих оглушительная пустота. Огромный, холодный дом, первые июньские дожди и два полностью растоптанных человека, которым поможет одно лишь время. И эфемерное существование друг друга.