наш сладкий game over

— Манджиро… Рассеянная подсветка от июньских звезд ложится на прекрасное, напуганное лицо. Осторожно нависая сверху, Сано наклоняется для мягкого, краткого поцелуя. Ему не отвечают, но этого и не требуется. Главное — убедить в том, что тебе можно довериться. Меньше всего он хочет увидеть в синих глазах тот страх, который когда-то был в его. Поэтому Майки держит неотрывный зрительный контакт, гладит Такемичи по обжигающим на ощупь щекам, воздушно проходится губами от ключиц до самого низа живота и изо всех сил подавляет искры страсти в своей груди. Странно улыбаясь, Сано опускается вниз, облизывает головку наполовину вставшего члена, привычным движением обхватывает его губами и постепенно берет в рот. В воздухе звенит первый за сегодня робкий стон. Воспользовавшись приливом чужого удовольствия, как отвлекающим маневром, Майки на ощупь находит смазку в простынях, растирает ее между пальцев и невинно оглаживает покрытые мурашками бедра. От предвкушения все внутри ярко полыхает. Ерзания по кровати мешают и сбивают выверенный темп, но сейчас не до возмущений. Сано влажными пальцами царапает вход, внимательно вслушиваясь в звуки сверху. Такемичи дышит глубоко и сбивчиво, но молчит. Значит, разрешает. Когда вторжение одного пальца сочетается с потрясающим минетом и любимым человеком, боль совершенно не ощущается. Однако от одной беглой мысли, что скоро внутри окажется что-то в несколько раз толще, панически кружится голова. — Блять, — выдыхает Такемичи и сильнее давит на чужую голову. Майки громко, смущающе сглатывает, пытаясь протолкнуть член глубже, и одновременно проталкивает внутрь второй липкий палец. Такемичи сдавленно мычит, продолжает елозить по кровати, всеми силами пытаясь уйти от неопределенных, новых для него прикосновений. Когда пальцы внутри осторожно разводятся в стороны, то он тихонько хнычет, специально переключая внимание на приятно холодный язык Майки. Он везде. Его слишком много. Но если признаться честно, то Такемичи жаждал именно этого, и очень давно. Жарко. Дышать нечем. Сано вовремя отстраняется от члена, чтобы не дать кончить, ведь прекрасно знает, на сколько хватает Ханагаки в таком разомлевшем состоянии. Кстати о нем. Он неописуемо красивый. Весь мокрый, настороженный и очень, очень тихий. Тени причудливых форм танцуют медленный вальс на его худом теле. Хочется полностью в нем раствориться, искусать до смерти, посадить на цепь, привязать к себе и никогда не отпускать, сделав полностью своим. — Ты принадлежишь мне, Такемучи. Только мне, — слова вылетают изо рта против воли, с унизительно властной интонацией. Он, впиваясь зубами в нижнюю губу парня и теряя все самообладание от его терпкого запаха дыма, дышит в приглашающе открытый рот и низко произносит: — Моя сучка. Унизительно. Унизительно приятно. Изнуренный поцелуем и чужим бесстыдным языком, Ханагаки поднимает тяжелую голову и замутненными, сине-зелеными глазами смотрит вперед, натыкаясь на что-то звериное в глазах Манджиро. Даже жаль его — изо всех сил старается быть аккуратным и нежным, хотя весь так и трясётся от возбуждения. — Давай, — закусывая губу, дает зеленый свет Такемичи, откидывается назад и нервически сжимает простыни пальцами, — пока я не убежал отсюда нахуй. — Тебе уже не сбежать от меня, — почему-то стыдясь своего хриплого голоса, не соглашается Сано, облизывая покрасневшую мочку уха под чужой горький выдох. С каждой секундой прохладного воздуха в спальне становится все меньше. Терпеть дольше не могут оба, несмотря на сковывающее их волнение. — Будет больно, но только в начале, — беря подбородок Такемичи и поднимая его чуть вверх, честно предупреждает Майки. — Доверься мне. Плакать и кричать ты будешь от совсем другого чувства. И, решив, что на сегодня достаточно осторожностей, входит резко, почти на всю длину, окрашивая спальню собственным облегченным стоном. Невыразимо. Невыразимо чудесное, абсолютно ни с чем не сравнимое ощущение. Майки так и знал, что с Такемичи он будто испытает это в самый первый раз, несмотря на весь свой богатейший опыт. С синими глазами любое привычное действие кажется новым открытием, по-особенному приятным и исключительным. Пока Сано с упоением смакует сложившуюся обстановку, из глаз у Ханагаки сыпятся острые искры. Он силится вскочить и, несмотря на сказанные Майки слова, сбежать на все четыре стороны. Зажмуривая глаза и впиваясь ногтями в чужую спину, парень бессознательно пытается оттолкнуть насильника от себя. Да, сукин сын, не обманул — больно, и ещё как. Внутрь будто засунули сразу несколько горящих петард, и ему кажется, что он никогда больше не встанет с этой сраной кровати. Он умрет здесь и обязательно унесёт с собой жизнь этого ебаного психа. «Ебаный псих» в это время застывает в одном положении, не двигаясь ни на сантиметр, округляя глаза и вдруг ясно осознавая ситуацию. Он трахает Такемичи Ханагаки. Свою недостижимую, сладкую мечту с большими, как океаны, глазами, высоким голосом и стойким запахом дыма вперемешку с остывшим кофе. Он бесконтрольно льнет к чужим открытым губам, целуя глубоко и долго, пока не видит легкое прояснение на сморщенном лице. Через время Такемичи перестаёт так отчаянно сжиматься и приоткрывает глаза, обхватывая его шею руками. Теперь можно. Сано медленно толкается один раз, с трудом преодолевая сопротивление мышц. Человек под ним сдавленно мычит и захлебывается болью, давящей на позвоночник раскаленным металлом. Пиздец. Лучше бы остановились на отсосах. Ну а кто сказал, что будет легко? Неожиданно, но самому Майки тоже становится неприятно — наверное, нужно было больше времени уделить растяжке. Однако в этом случае оба бы просто подохли от звуков, запахов и друг друга. А сейчас пути назад уже нет. Вопреки фантазиям Такемичи даже снизу оказывается слишком тихим. Плачет одними глазами, упрямо сжимает губы, перебирает свисающие волосы Сано и исступленно молчит. Будто назло делает. После нескольких неуверенных толчков Майки устаёт слышать только себя и как-то слишком грубо шипит: — Ты живой вообще? Смотри, я ведь тебя так оттрахаю, что никакие сигареты не помогут. — Хорошо тут пока только тебе, — язвит Ханагаки, с трудом ворочая языком и сильнее впиваясь руками в простыни. — Сделаешь приятно — тогда и поговорим. Голос парня слабый и страдальческий. В извинение за слова Сано целует его влажную шею, пытаясь успокоить и возбудить еще чуть сильнее, растирает пальцами впадинку между ключицами, а затем слизывает соленые слезы с красных щек. Они смотрятся так правильно и очаровательно на уточенных чертах его лица… — Ты так красиво плачешь, — с нежданной нежностью роняет Майки, не переставая им любоваться. Слишком сексуально. Может, у Сано даже есть фетиш на рыдающего Такемичи. Вот бы он ещё делал это от удовольствия, а не от боли… Но это тайное желание пока откладывается в долгий ящик. Пока. — Идеальный, — против своей воли тихо выдыхает Майки, очень надеясь на то, что его не услышали. Ответный покрасневший взгляд, беглые мурашки на пальцах и сжимающийся вход прямо доносят мысль и том, что кинк на похвалу имеет место быть. — Ты идеальный, Такемучи, — смелее и громче повторяет Манджиро, плотоядно улыбаясь и задерживая дыхание от взрывающих сознание ощущений. — И твоя задница тоже. — Заткнись… После нескольких глубоких, мучительно медленных толчков Ханагаки и вправду начинает издавать какие-то звуки, но уж точно не по приказу Сано, потому что хуй ему, а не подчинение. Просто и вправду становится.. приятно. То ли от родного голоса и сомнительной похвалы, то ли от ласковых прикосновений губами, то ли парень начинает постепенно привыкать к неприлично длинному объекту в своей заднице. Уловив мимолетные нотки одобрения в чужом тоне, Сано наконец-то начинает ускорять темп. А потом внезапно меняет угол толчка, перехватывая Такемичи под коленом, и даже пугается неожиданно громкому, долгожданному и прекрасному по высоте стону, от которого лопаются барабанные перепонки. Совершенно обезоруженное выражение мелькает на лице у застывшего в пространстве Майки. Он сейчас не сломал его случайно? Птицы под окном разлетаются. Ханагаки сжимается просто восхитительно, так, что звёздочки искрятся в мокро-чёрных глазах. — Ты что.. уже все? — немного разочарованно спрашивает Майки, оглядывая зарывшееся в простыни лицо и пытаясь поймать взгляд, полный доставленного им наслаждения. Липкая сперма на впалом животе говорит лучше любых слов, но Такемичи, плавая в волнах заставшего его врасплох оргазма, все равно мямлит что-то вроде: — А ты.. блять.. что ты там задел, нахуй блять, Манджиро… Довольно хмыкая, Сано продолжает толкаться в эту же точку, всерьёз рассчитывая довести Такемичи до второго оргазма, опять играя в соревнования с самим собой. — П-подожди, — поднимая голову и испуганно таращась на невозмутимого Майки, протестует расслабившийся парень. — Нет, — просто отказывает Сано, наклоняясь к его груди и хлипко посасывая твердые соски, не переставая размашисто двигать бедрами. И вдруг почему-то останавливается. Опаляя рваным дыханием, кусает шею и жадно всасывает воздух, так, чтобы след отливал фиолетовым и как можно дольше не сходил с кожи. Майки знает, что Такемичи обожает, когда он делает так, хотя жалобы на слишком яркие засосы постоянно сыпятся ему на голову. Пометить, пометить, пометить. — Ты же сам этого хочешь. Подчинись мне. Прикрытые в ужасном смущении синие глаза, учащенные выдохи, ерзания и дрожащие руки, вновь закинутые ему на плечи, вполне сгодятся за согласие. Но Майки все равно хочет услышать. — Скажи это, Такемучи. — Что? Что ты хочешь от меня? — слабо соображая, шепчет куда-то в потолок Ханагаки. Опасно нависший над ним парень, его сбитое дыхание и взгляд с пламенным прищуром, мягкие волосы и желанное тело — это одно ебаное мучение. Но почему-то Такемичи понимает, что сейчас беспрекословно исполнит все, что бы тот не захотел. — Попроси меня трахнуть тебя. Господи. Такемичи стыдно и за себя, и за этого улыбающегося монстра, и за свой вновь вставший член. Но прикосновений и толчков ужасно не хватает, а хочется просто безумно. Майки, мудила, застыл и двигаться не начнёт, пока не услышит желаемого. И откуда у него вдруг взялась такая стойкая выдержка и пристрастие к смущающим, бесполезным диалогам, когда оба уже на грани? Глубоко, горестно вздохнув, Такемичи медленно разводит сведенные ноги в стороны, отворачивая голову и звучно заливаясь краской, бормочет что-то вроде: — Пожалуйста.. закончи начатое, а? Этого очень мало, но для первого раза достаточно. В недалеком будущем он обязательно заставит Такемичи встать на колени и умолять со слезами, долго и чувственно, а лучше всего — минетом. Майки с силой сжимает рукой подрагивающий член Ханагаки, резко входит и начинает нещадно вдалбливаться в истосковавшееся тело, совершенно забыв, что парню все еще может быть больно. Ему все равно. Ведь сейчас Сано наконец-то явственно слышит перебивающие друг друга, чудесные стоны, и башню срывает до конца. Такемичи перестает контролировать себя и больше не пытается корчить недотрогу, ведь после первого оргазма все ощущается по-другому. В десять раз приятнее. Он истощенно хнычет, закрывает лицо руками, приподнимается, пытаясь попасть в странный ритм, и чувствительно реагирует на каждое прикосновение к своей расплавленной коже. Сдавленным мычанием ясно дает понять, где и как ему хорошо. Боль, конечно же, осталась, но ему и не хочется, чтобы она уходила. Ведь боль, словно вишенка на торте, невероятно дополняет тягостное, бархатное удовольствие, раскосые чёрные глаза и прилив жаркой нежности. Сочетание настолько безумное и возбуждающее, что колени трясутся. Боже, Ханагаки будет ложиться под него хоть всю свою оставшуюся жизнь, если он будет смотреть так и касаться его вот так. Влаственное выражение на нахальном лице Майки постепенно сменяется измученным. На языке от поцелуев сладко, истерзанные губы горят адским пламенем. Внутри у Ханагаки с каждым толчком становится все свободнее, невыносимее, жгучее. Полыхающие синие глаза сносят нахуй всю его мнимую, хваленую стойкость. — Давай, — отзеркаливая фразу Такемичи из начала, надрывно выдыхает ему в глаза Сано, толкаясь так глубоко, насколько это вообще возможно. — Манджиро.. — откидывая голову вверх, в пустое пространство страдальчески выстанывает Такемичи. Кончают они с разницей секунд в двадцать, и, когда Такемичи уже уносится куда-то на небеса, хватает ртом жалкие остатки воздуха и вновь неконтролируемо сжимается, Майки ещё несколько раз успевает толкнуться в дрожащее нутро. Звуки, издаваемые им, похожи на гулкое рычание. Возвратившись на землю, синие глаза лениво открываются, успев увидеть самое главное событие за сегодня. Кончающий Манджиро. Если у Майки фетиш на плачущего Такемичи, то у самого Такемичи определённо фетиш на лицо Майки во время оргазма. Идея в следующий раз прихватить фотоаппарат перед сексом уже не кажется такой бредовой. Сано Манджиро просто невероятный. И стонет он всегда громко, в голос, не стыдясь даже стен. Трясется весь, открывает влажный рот и пытается прижаться как можно ближе, чтобы щедро поделиться своим бьющим ключом удовольствием. Это на самом деле потрясающе. — Блять, — по традиции подводят они итоги дождливой июньской ночи, с размаху падая друг другу в объятия. Накопленное за множество летних ночей напряжение наконец спадает, и теперь оба могут вздохнуть спокойно. — Скажи, что тебе понравилось. Твой первый раз со мной. — И не надейся. Что у тебя за пунктик на произношение вслух всякой хуйни? — Но понравилось же. Признай, или в следующий раз трахаться будешь с дилдо. Заправляя за уши налипшие на лицо волосы ухмыляющегося Майки, Ханагаки на секунду задумывается, а потом как можно беспечнее произносит: — Ладно, малыш, признаю. Но тебе все еще есть куда стремиться, и список моих претензий просто километровый. Глупо играясь бровями, Майки тыкает пальцем в кончик носа своего соседа и ласково мнет его горячие щеки. Он чувствует слишком огромную усталость от пережитых эмоций и нажитых на год вперед впечатлений, чтобы продолжать вменяемый разговор. Уже через несколько минут Такемичи отпихивает настырно липнущего к нему Сано и, с шипением преодолевая боль в заднице, идёт в душ и за сигаретами. Ощущение окончательно умершей в эту ночь гордости давит, поэтому нужно срочно помянуть ее дозой никотина. Одиноко съёжившись в огромной постели, Майки недовольно бурчит: — Мог бы меня попросить принести. — Лежи уж. Ты такой заядлый курильщик, что не отличишь сигареты от кукурузных палочек. Когда сгорбленный в три погибели Ханагаки возвращается в кровать, спальня плавно окутывается мутной завесой. Поцелуи с дымом прекрасны.

***

Позднее этой же ночью Майки отворачивается к стене и закрывает уши подушкой, усиленно пытаясь уснуть. Такемичи всегда тянет поговорить после секса, да и не только — он вообще очень болтливый, и Сано скоро начнёт от него вешаться. — Слушай, а, Манджиро, когда ты понял, что влюбился в меня? — Отъебись, Такемучи, ну пожалуйста. Дай поспать, — бормочет Сано, теряя свою последнюю надежду на спокойный сон. Кровать в спальне родителей намного просторнее, чем та, что стоит в углу детской комнаты. Лежа на ней, Такемичи ощущал Майки всеми частями тела и чувствовал себя просто замечательно, пусть даже им было жарко и тесно. «Никуда мы из детской не переедем» — мысленно заключает он и продолжает допрос. — Ну ответь, Манджиро, и я сразу отстану! Резко разворачиваясь и привставая на локтях, Майки походит на разбуженного, злого кота. Он скалится и отвечает вопросом на вопрос: — Почему ты так часто называешь меня «Манджиро»? Это ошарашивает неожиданностью. Такемичи интуитивно понимает, что вопрос давно засел у Сано в голове, и именно поэтому тот решил ни с того ни с сего начать их любимую торговлю информацией друг о друге. Такемичи соглашается вздохом и подползает ближе, так, чтобы оказаться прямо под взглядом чужих глаз, затерянных в темноте. Правда ему точно не понравится, однако он сам захотел ее узнать. — В том будущем.. из которого я пришёл… В общем, в котором.. — В котором я убил себя, да, да, я понял это с того самого дня, как ты начал гоняться за мной, — нетерпеливо перебивает Майки, настораживаясь и понимая, что ответ на его вопрос будет серьёзным. Такемичи печально усмехается. Он никогда, никогда не расскажет ему, что в будущем они оба умерли, держась за руки, и, естественно, не расскажет, по чьей вине это произошло. Это его просто убьёт. — Ну да, так вот в том самом будущем я назвал тебя «Манджиро» перед твоей смертью. И твои глаза.. засияли. Ты будто очнулся после долгого кошмара, — придавленный воспоминаниями, Такемичи переходит на дрожащий шёпот. — И после этого я решил чаще называть тебя так. Вдруг.. это хоть как-то тебе поможет. Но если не нравится — ты только скажи, и я сразу прекращу. Смотря в пространство с какой-то тихой, грустной нежностью, Майки ложится к Ханагаки лицом и притягивает к себе за затылок. Это его жест успокоения, благодарности, доверия и безусловной любви. Такемучи заслужил. — Мне нравится. Называй меня так, как сам хочешь. Хоть сраным котом, или какие там у тебя ассоциации, — смеётся он, прикрывая глаза и становясь тише. — Меня так называла только семья, которой больше нет. Поэтому обычно я запрещаю звать себя по имени. Но тебе.. тебе можно. Внутри расцветает душистая весна. Снега таят, уступая место раннему, несмелому, первому теплу. Его мигом притягивают в чувственные объятия, и Майки долгих полчаса дышит в покусанную им шею. Тишина. Давно утерянное ощущение семейного костра заполняет пустые дыры в сердцах обоих. — А влюбился я в тебя, наверное, с первого взгляда, прям как в сопливых романтических фильмах, — внезапно разрезает молчание насмешливый сонный голос. — Если без шуток, то сам не знаю. Наверное, серьезно я втюрился в ту ночь перед Рождеством, когда ты надрал задницу хуесосу Тайджу. Почти надрал. Уже практически заснувший в объятьях Такемичи резко открывает глаза и расплывается в самовлюбленной улыбке. — Да, я помню, как ты тогда за руку оттащил меня от Хины и смотрел так, будто хочешь сожрать. И красный был, как помидор, — смеётся он и получает негодующий удар ногой под одеялом. — Я бы и сам в себя тогда влюбился, настолько я был крут.

***

Они, погрузившись в воспоминания, путаясь в собственных мыслях и еле ворочая языком, говорят о прошлом до самого утра. Прошлом, о котором раньше боялись даже думать. Но теперь, вдвоём, им больше ничего не страшно. Когда восход начинает розоветь на серо-голубом холодном небе, Такемичи вдруг целует соседа в обе щеки и серьезно спрашивает: — Ты же понимаешь, что я больше не хочу возвращаться в будущее, Манджиро? Я принял решение остаться здесь, с тобой. Навсегда. Жмурясь от лучей надоедливого солнца, Майки заторможенно кивает головой, игнорируя искренне удивлённое лицо Ханагаки. — Я понял это ещё тогда, когда ты переехал ко мне, дурачок. Если понятие счастья не выдуманное и действительно что-то значит, то в это утро Такемичи и Майки очень от него не далеки.