наш сладкий game over

— Горло болит, — в предпоследний день перед выходом своего парня на новую работу вдруг заявляет Майки. У Ханагаки перекашивает лицо, и Сано, дрожащий от невысокой температуры, спешит убраться из зоны досягаемости броска. В следующую секунду ему в голову уже летит пластиковый стаканчик из-под кофе. — Скажи мне причину этой боли, Манджиро, — медленно загоняя Майки в угол, с мнимым спокойствием допытывается Такемичи. — А ну живо сказал мне, блять. Уже позорно попятившись из гостиной, Сано вдруг останавливается и приосанивается. Он же Непобедимый Майки, черт побери, и не боится какого-то обнаглевшего, дохленького, зеленого пацана! — Не нужно было есть мороженое тоннами, — грустно вздыхая, послушно отвечает он. — Во всем надо знать меру, знаю я. Аппетит Сано в последнее время значительно улучшился, поэтому лазанья, которую Такемичи привык готовить только для себя, заканчивается слишком быстро. Но все равно нормальная еда, вкус которой Майки наконец начал признавать, особенно если она сделана красивыми руками Ханагаки, всегда будет уступать место всему сладкому. Слегка смягчившись, Такемичи примирительно треплет больного по голове и ловким движением завязывает ему аккуратный хвостик на затылке. Чтобы научиться так, Ханагаки понадобилось огромное количество времени. — Тогда начинаем лечиться. Сегодня же.

***

Больше для смеха, чем для реальной пользы укутав Майки в десять слоев футболок и толстовок, Такемичи стоит в ванной у того над душой уже ебаных сорок минут. — Полоскай до конца. — Да это же невозможно даже в рот взять, сука! Лучше бы я вообще не говорил, что болит, — капризничает Сано, держа в руках наполовину пустой стакан с каким-то травяным отваром. Действительно, кстати, отвратительным на вкус. — Тогда представь, что это моя сперма. Майки округляет глаза и давится воздухом, неловко закашливаясь. — Что за хуйню ты только что сказал? — Представь это, — тяжело беря Сано за плечи, шепчет в самое ухо Такемичи, неожиданно даже для самого себя облизывая мочку. — И сразу легче станет. Ты же постоянно сглатываешь, малыш. Значит, тебе нравится. Громкий смех раскатывается по влажной ванной комнате и тут же обрывается. Теперь настала очередь Ханагаки сбегать из зоны риска, чтобы уклониться от смертельного удара в висок правой ногой. — Как же ты заебал! Когда я сказал, что ты можешь называть меня, как захочешь, я имел в виду все прозвища в мире, кроме блядского «малыша»! Это же, сука, просто отвратительно! Однако отвар каким-то чудом быстро опорожняется, а через десять минут Такемичи уже берут прямо возле большого ванного зеркала. Сначала он старательно отводит смущенный взгляд вниз, а потом с упоением всматривается в их качающиеся отражения на запотевшем стекле. Через двадцать минут они располагаются на холодном кафеле. А потом — в горячем душе. — Манджиро, — задушенно выстанывает в поцелуй Ханагаки, заимев вредную привычку постоянно произносить его полное имя во время секса, будто напрочь забывая все другие слова. — Манджиро. Манджиро… Но сам Манджиро уверен, что Такемичи делает это специально, вот же кусок говна! Ведь он наверняка видит, как быстро и сильно Майки заводится, и что под звуки своего пошло растянутого имени он кончает намного быстрее обычного. Лишний повод для будущих подъёбов и нескончаемого удовольствия. Боль в горле и свирбение в носу по взмаху волшебной палочки как рукой снимает. И эта волшебная палочка — растекающийся в лужицу под ненасытными руками Такемичи Ханагаки. Наконец-то он плачет от наслаждения. Эстетично. Изумительно. Прелестно. — Громче, — если постараться, можно услышать эти рычащие буквы, произнесённые в покрасневшее ухо, среди потоков воды, томных вздохов, трения спины о плитку и хлюпающих звуков. Приказ выполняется без промедлений, и опьяненный достигнутым подчинением Майки улыбается в поцелуй, кусая чужой язык до крови: — Моя сучка очень послушная. Ноги Такемичи судорожно обхватывают торс Майки по бокам, и тот не прикладывает абсолютно никаких усилий, чтобы держать парня на весу — он прекрасно держит равновесие с помощью запотевшей стены и толкающегося в него члена. Тёплая вода смачивает липкие волосы и каплями стекает по пылающим лицам. Любые прикосновения вызывают дрожь намного чувствительнее и ярче, нежели на суше. Им обоим кажется, что они никогда не выйдут из ванной комнаты. Яростно надрачивая себе и с выражением сладкой эйфории смотря в черные пропасти напротив, Такемичи сам насаживается на член так глубоко, что весь мир переворачивается с ног на голову и искрится радугой, миллионами ярких и сияющих, безостановочных образов. У него складывается ощущение, что он под сильной наркотой. Ситуация возбуждает так сильно, что голова начинает гудеть от ощущений и не спадающего ни на секунду острого напряжения. Пар поднимается вверх и заволакивает их истлевшие лица. Такемичи неожиданно, в ответ на невинное прикосновение к своей челюсти, со сдержанным вовремя стоном кончает себе в руку, совсем чуть-чуть пачкая чужой живот. Слово не воробей, и Ханагаки уже в третий раз за сегодня подносит перепачканные пальцы ко рту Сано, чтобы тот, закатывая глаза, все-таки облизал их и до конца убедился, что отвар был намного противнее. Теперь, когда Такемичи более-менее привык к ощущению заполненности и с каждым разом принимает Майки все лучше и лучше, то становится совсем не против быть снизу. Во-первых, это попросту приятно, во-вторых, для получения удовольствия самому ничего делать не надо — лишь лежать, иногда выполнять смущающие приказы и кайфовать, а в-третьих, способ чувствовать Манджиро как можно ближе, а если точнее, везде, наконец-то был им найден. Однако укоризненным взглядом из-под взмокших ресниц Такемичи напоминает, что когда-нибудь в далеком будущем им все равно придётся поменяться ролями. — Я же говорил тебе стонать, Такемучи, — в чёрных глазах появляется что-то настолько зловещее, что расслабленный после оргазма Ханагаки испуганно сглатывает. — Стонать, а не сдерживаться, сто хуев тебе в рот! За свою оплошность отсасывать Такемичи приходится очень долго. Он определённо неумелый: задевает кожу зубами, давится собственной слюной, рыдает и постоянно закашливается, отстраняясь, виноватым взглядом прося у зажмуренного Майки прощения. Правда, нихуя не искренне, а с недоброй усмешкой. Но Сано все равно. Перед ним на коленях в душе стоит его сладкий синеглазый мальчик, глотает злые слезы и изо всех сил старается сделать ему как можно приятнее. Это ли не самое настоящее счастье? Манджиро, нежно перебирающий промокшие насквозь темные пряди, вдруг грубо оттягивает их и глубоко толкается в чужой рот, наслаждаясь реакцией напуганного давлением, задыхающегося Такемичи. Месть за прошлое осуществлена успешно. — Прости, не сдержался.

***

Когда они наконец отрываются друг от друга, на улице уже догорает поздний вечер. — Знаешь, я хочу пересмотреть свои ассоциации. Ты слишком агрессивный для кота. Почему ты так любишь кусаться? — надуто оглядывая свое пестрящее тело в ванном зеркале, допытывается Такемичи. — На мне уже живого места нет. — А ты слишком вкусно пахнешь для собачки. Хочется съесть тебя, вот и кусаюсь, — подходя сзади, целуя шею и любуясь глубокими, яркими метками от зубов на чужом мокром отражении, сразу отвечает Майки. — Тебе самому разве не нравится? Резко развернувшись в его сторону, Такемичи вдруг наклоняется и впивается зубами в выпирающий кадык, довольно вслушиваясь в громкий, удивленный вздох Сано и его загоревшиеся глаза. — Глупый вопрос. Не нравилось бы — выбил тебе все зубы, — хитро улыбаясь, подмигивает Ханагаки и как ни в чем не бывало выходит из ванной, оставляя вновь разгоряченного Майки в полном одиночестве. Совсем недавно купленная пачка презервативов пустеет на глазах.

***

Если бы месяц назад Такемичи сказали, что ему просто нужно потрахаться с Сано Манджиро, чтобы тот начал расцветать и постепенно приходить в свой человеческий облик, полнея день ото дня и теряя свои фирменные синяки под глазами, то Такемичи бы плюнул этому человеку в лицо. А сейчас он, корчась от ноющей боли в заднице, сидит в кресле и держит в своих тёплых руках читающего ему вслух, восседающего на его коленях, довольного жизнью Майки. Да не просто держит — нежно поглаживает, целует в макушку и прислушивается к каждой новой нотке подхриповатого голоса. «Нужно приготовить компресс на ночь» — делает в голове пометку Такемичи, даже не думая списывать хрипоту Сано на счет минета. А ведь с лёгкостью мог бы. За окном продолжает хлестать дождь, часто прерываясь на разряды молний и низкий грохот. В такие дни лучше всего понимаешь значение слова «дом». Тепло, уютно, безопасно. Рядом близкий человек, приятно будоражащий запах дыма и до боли знакомые стены, в которые Майки постепенно начинает влюбляться. Все хорошо. Традиция читать вслух завелась у них с тех пор, как Ханагаки стал чаще видеть кошмары. Сначала читал именно он для общего развития Сано, но потом эта обязанность как-то незаметно перекочевала к его парню. Возможно, это было одним из его выразительных жестов заботы. Конечно, объятия и бессмысленные разговоры вполголоса помогали, но интересная книга, цветастые герои, сюжетные повороты и с школьной старательностью вчитывающийся в строчки Майки, объединившись в один факт вечернего чтения, успокаивают Такемичи лучше любой валерьянки. — «Расставшись с ним, Каору смогла принять своё прошлое и открыть дорогу в пылающее гордостью будущее», — устало хлопая глазами, заканчивает главу Сано и откидывает книгу на пол, утыкаясь носом в мерно вздымающуюся грудь. — Ты специально такие жизненные книги выбираешь? — в ответ на заданный вопрос слышится только молчание. Значит, вышло случайно — решает сам для себя Майки. — Слишком пафосно, но фраза все-таки хорошая. — Ага. Мы с тобой теперь тоже можем говорить о прошлом, и это огромный шаг вперед, — улыбаясь своим мыслям, произносит Такемичи и привычным жестом пропускает сквозь пальцы светлые пряди, небрежно переложив сигарету из правой руки в левую. — А насчёт будущего… Знаешь, я раньше как-то даже и не задумывался, что будет дальше, — в голосе Сано нет печали, однако звучит он все равно как-то глухо и отдаленно. — Поэтому спокойно забил на учебу, друзей и на себя. Так как считал, что у меня просто нет этого самого будущего. Дождь продолжает барабанить по запотевшим окнам. — Но потом пришёл ты и подарил мне его. Мой герой, — резко выдыхает Майки, смотря во все глаза, честно и благодарно. Он научился этому совсем недавно. Неистовствует гроза. Кладя голову на чужую макушку, Такемичи осознаёт, что не совсем согласен со сказанными словами. Нельзя делать себя смыслом чьего-то существования. Нужно дать ему свои смыслы, и как можно скорее. — То есть ты теперь готов, например, вернуться на учебу? Найти работу? Или начать ходить к психиатру? Майки ненадолго задумывается, а потом отрицательно мотает головой. — Психологи и психиатры идут нахуй, по крайней мере пока. И учеба тоже. Не хочу заниматься тем, что мне не нравится, — упрямо щурится он. — Но я тут думал.. деньги же надо как-то зарабатывать. Только не смейся, — Сано вдруг отстраняется и смотрит в уже смеющиеся синие глаза очень строго. — Я могу стать стримером. Тем чуваком, о которых ты мне рассказывал. В будущем их пруд пруди, а я стану первым стримером в Японии и заработаю кучу бабла! Сигаретный дым начинает струиться каким-то прерывистым, неровным потоком. Удушливое фыркание моментально заполняет гостиную. Так Ханагаки пытается подавить приступ неконтролируемого, распирающего изнутри смеха. — Я отлично играю, правда! Если бы ты хоть один раз порубился со мной в приставку, то узнал бы. У меня было полно времени для практики, пока я год отсиживался дома. Мне это очень нравится, а денег приносит — ууууу, целый вагон! Будем с тобой как в шоколаде кататься! Ну Такемучи, хватит! — обиженно надувает щеки Сано под утихающие звуки чужой истерики. — Нет-нет, малыш, я одобряю эту идею. Более того, у меня есть ахуительный план по твоему продвижению, — ловя заинтересованный взгляд раскосых глаз, Такемичи вновь давится смехом и еле уклоняется от размахивающего кулаками Сано. — Никогда не привыкну к этой хуйне! Малыш, блять… В заднице у тебя малыш! — Успокойся и слушай мой план. Сначала ты не будешь показывать лицо. Специально, понимаешь? Только свой сладкий, томный голос. Соберёшь вокруг себя толпы фанаток и фанатов, которые в душе очень надеятся, что ты не урод. А потом — бац! — Такемичи хлопает в ладоши прямо перед нахмуренным лицом Майки, — на случайном стриме включаешь камеру, светишь своим милым личиком и в этот же день становишься самым богатым человеком на планете Земля! По чужому мрачному взгляду прекрасно видно, что Майки готов убивать. Поэтому Такемичи вовремя останавливается и в знак примирения чмокает его в открытые губы. Как бы ему не пришлось потом расплачиваться за это отсосами. — Ладно, Манджиро, пошутили и хватит. На самом деле я очень рад, что ты задумался об этом, и буду тебе во всем помогать, — буравя взглядом оставленный им укус на кадыке, Такемичи говорит чистую правду. — А что насчет тебя? Не верю, что ты всю жизнь хочешь просидеть в офисе. Отлипая от чужой шеи, Ханагаки выдыхает дым в любопытное лицо. Он помнит, что Сано до дрожи любит запах никотина, и никогда не забывает подарить это ему. — Когда-то я умел играть на гитаре. Правда, это было очень, очень давно, но… Знаешь, Манджиро, мы с тобой такие незаурядные, что идея стать музыкантом уже не звучит, как полная хуйня. Шмыгая носом и как можно глубже вдыхая дым, Майки удовлетворенно щурится. Стример и музыкант. Музыкант и стример. Глупо, фантастично и до пизды наивно. Но так.. правильно. Рука Ханагаки тянется к недавно купленной пепельнице на столе, чтобы положить туда тлеющий окурок. Не достает. Тогда сигарету перенимает Сано и, свешиваясь с чужих колен, целится ей, словно дротиком в мишень. Самодовольная ухмылка окрашивает лицо — попал. Новая пепельница лаконичная и матовая, нравится им намного больше, чем ее прошлая разбитая версия. Смысл жизни и вправду возвратился вместе с ней. — Кстати, раз зашла речь о будущем, — Такемичи осторожно всматривается в мягко светящееся лицо, взвешивая в голове, можно ли поднимать очередную больную тему. Наверное, уже пора. — Завтра девятнадцатое июня. Ты же знаешь, что это значит, так ведь? Майки притупляет взгляд и начинает неловко елозить на чужих коленях, по привычке ища способы для побега. Конечно же, он знает. Лучше всех остальных знает. Но ужасно, до трясучки всех своих внутренностей этого боится. — День основания Свастонов, — тихо мямлит он, пытаясь уйти от внимательного, пронизывающего взгляда Такемичи. Все пути к отступлению оказываются отрезаны. — Раз ты так хочешь шагать в будущее, значит, завтра мы идём с ними встречаться. Вместе, — Ханагаки берет растерянное лицо в свои ладони и поворачивает на себя, продолжая говорить спокойно и уверенно. Изо всех сил пытаясь дать потерянному в этом огромном мире Майки опору. — Не волнуйся, пока мы не скажем им о наших отношениях. Я ведь знаю, что ты еще не готов. Но для начала ты просто увидишься с ними, и уже будет замечательно. Давно пора сделать это, Манджиро. Они все сильно по тебе скучают. Тревога острыми шипами вонзается в тело, и Сано тоскливо прижимается к чужому, тёплому и родному, чтобы прогнать ноющую боль и ледяной холод из своей души. Свастоны. Какое странное, знакомое, но давно не слышимое им слово. Несомненно, светлое и радостное, однако он нечеловечески усилия приложил для того, чтобы навсегда поставить на них жирных крест. Отдалить, защитить от себя, выветрить яркой из памяти, забыть сердцем. А теперь он должен встретиться с ними лицом к лицу. С преданным, сильным и понимающим Дракеном, с мудрым Мицуей, с потерявшим свою любовь Чифую, с безбашенными близнецами.. с тысячами подчиненных ему когда-то людей, которые уже давно не верят в него. Со всеми ними. Тяжело. Тяжело настолько, что Майки внезапно проваливается в незнакомую, геометрически четкую реальность впервые за долгое время. Мир вокруг размывается, а голос какого-то человека будто доносится из-под толстого слоя льда. Восхищённые улыбки, расцветающая сила, лучи надежды, прочные узы дружбы и вера в лучшее. Свастоны. Так многое скопилось в этом простом, звучном, красивом слове. И это «многое» уже давно не является частью его жизни. Они все ушли вперёд, но только без него, оставив своего горячо любимого лидера и друга один на один со смертью и самим собой, вынудив его бесконечно долго умирать, разлагаться и гнить в собственном пустом доме. Непростительно. Но если честно, то во всем виноват только он один. Во всех смертях, во всеобщем горе, в их разрушившейся эпохе и связи. В не сбывшейся мечте брата. Заслуживает ли он жизни после таких омерзительных поступков? Заслуживает ли счастья, любви? Его любви? Чьи-то руки бережно вертят похолодевшее лицо и настойчиво постукивают пальцами по щекам. Руки.. не шершавые и грубые, а мягкие, знакомые и нежные. Чьи.. чьи это руки? Гром оглушает, а участившиеся вспышки молний слепят глаза. Майки машинально тянется к карману толстовки и достаёт оттуда давно не применяемую им фотографию. Знакомая на ощупь, потертая бумага успокаивает взбудораженные нервы. Он рассматривает ее в каком-то испуганном оцепенении, проводит пальцами по изорванным краям и обведённым карандашом глазам, скользит взглядом по буквам красивого имени. — Такемучи, — очень, очень тихо, с большим трудом выдыхает он. Зрение медленно проясняется, и оказывается, что синие глаза с картинки прямо сейчас смотрят на него неотрывно, взволнованно и грустно. Нахлынувшая тьма неохотно покидает тело. Как бы не было тяжело, теперь он никогда не будет один. Разлагаться и гнить в пустом доме будут два влюбленных человека. — Я согласен, Такемучи, — глубокий вдох. — Мы встретимся с ними. Вместе. Глубокий выдох. Долгий поцелуй с дымом, успокаивающе мягкие губы и один на двоих никотин. Гроза кончилась. Этот вечерний разговор ознаменовал первый раз, когда Майки справился с тьмой без применения своего долбанного саморазрушения.