наш сладкий game over

Сегодня пасмурно. Наконец-то перестал лить крупный, косой дождь, но солнце все равно не спешит показываться из-за тяжеловесных облаков, будто боясь встретиться с водой в невысохших лужах. — Да здравствует командир! Полуразрушенный храм угрюмо посматривает на них из своего укромного угла. На кончиках пальцев зеленой листвы собирается прозрачная роса. Дыхание парней почти синхронное и звучное, словно налаженный орган. — Да здравствует Токийская Свастика! — скрывая дрожь в коленях и собирая всю свою истлевшую волю в кулак, выкрикивает Майки. Гнилые бревна храма сотрясаются от этого оглушительного, подчиняющего рева. Все они пришли в форме. Высокие ботинки на ремнях, белые пояса, черные штаны и куртки, а на них — желтые иероглифы. Им до сих пор потрясающе идет. Каждый приехал сюда на своем давно забытом, запыленном байке, наплевав на смущение и предрассудки, на время забыв о том, что никакой банды больше нет. И все это ради него одного. Родные лица искрятся таким воодушевленным восторгом, будто к ним сошел сам Господь Бог, религия которого была уже почти забыта и погребена под обломками не наступившей эры. Но вот он, стоит перед ними — худой и маленький, с ввалившимися щеками, отросшими волосами и потускневшими глазами, но его голос все так же тверд, а осанка горда и величественна. Такемичи за его спиной начинает тихонько плакать. А Майки чувствует себя дома.

***

— Ты отстал от нас на целых полвека! Столько всего нужно рассказать, а я даже и не знаю, с чего начать. — Представляешь, Майки, я недавно сломал себе обе ноги! — Ага, неделю еле отсидел в больнице, а потом прямо на костылях пошароебился к своему бойфренду. — Таканчик — не мой бойфренд. — Кстати, Майки, заценил, какая у него теперь прическа заебенная? — Модель — ни дать ни взять. — Это я хочу стать моделью, дебил. — А я подумываю над зоомагазином, как хотел Баджи… Помнишь, Майки? — Майки, магазин байков совсем плох. Люди просто перестали кататься на них. Долбоебы. — Майки, знаешь, я.. — Майки! — Майки!!! Все виды мороженого живописной, нетронутой горой возвышаются на столе. Сейчас им откровенно не до него. Еле уместившись в тесный уголок любимого ресторана, собравшаяся толпа орет во все горло, стараясь перекричать сама себя, улюлюкает, смеется, встает со стульев, понарошку дерется, живет. Стены дрожат от их юных, наполненных жгучей энергией голосов. Такемичи веселится со всеми, но не забывает украдкой поглядывать на виновника торжества, сидящего во главе стола. Он уже успел забыть, что этот крошечный, беспомощный ребенок, игроман и пьяница, который боится выходить на улицу, не умеет сдерживать стоны и измазывает лицо шоколадом — на самом деле прирожденный, признанный, непобедимый лидер с зашкаливающей все планки харизмой. Авторитет сотен, тысяч людей, которые безвозмездно посвящают ему свои жизни и сердца, в которых он одним твердым взглядом зажигает пламя преданности, веры, силы, надежды и любви. Продолжая краем уха следить за ходом разговора, Ханагаки, пялясь, плавно розовеет и думает о том, что тоже влюбился в Манджиро Сано намного раньше, чем поселился в его доме. Невольно он сравнивает сегодняшнего Майки с его прошлогодней копией и понимает — тот стал спокойнее и степеннее, и хотя детскость все еще сквозит в каждом его движении и заляпанной сладким белой футболке, он будто стал намного взрослее. Увереннее. Счастливее. Сердце екает при одном только воспоминании о Майки из будущего — выжатом, мертвом, полностью увядшем. Темном и глубоко несчастном. Но такого Майки с ним больше не случится. Никогда. Синие глаза улыбаются солнечной улыбкой. А тем временем глаза других цветов — зеленые, черные, фиолетовые, голубые — смотрят на своего вернувшегося друга с таким трепетом и радостью встречи, будто только что откопали давно зарытое в земле, но нисколько не утратившее свою ценность сокровище. И Сано чувствует это. Чувствует их восхищение, доверие и ликование. На душе легко, и его звонкий голос наконец-то ничем не омрачен. Пытаясь ответить всем по очереди, он вдруг бросает эту затею и начинает раскатисто, беспричинно смеяться, и его сразу подхватывают голоса лучших во всем мире друзей. Мороженое стекает с хрусталя, неизбежно тая от самого теплого тепла.

***

— Вы с Такемичи теперь вместе? Когда Свастоны расходятся под самое утро, мерзляво кутаясь в свои черные куртки и с чувством обнимаясь на прощание, Майки и Дракен неожиданно остаются одни в большом, притихшем ранним часом городе. Оно и к лучшему — им не терпелось поговорить наедине, как раньше, о самых неважных вещах, под пленкой которых скрываются серьезные чувства и глубокие размышления. Ведь они всегда понимали друг друга с полуслова, да даже и без слов вовсе, никогда не смущались, не ощущали неловкости, были так близки друг другу, будто их через всю жизнь связывали красные нити крепкой дружбы. Но сейчас Майки, сидя на своем любимом бортике набережной, вдруг забывает, как дышать. Долго молчит, ковыряясь в ухе и очень внимательно разглядывая мягко накатывающие волны, будто переспрашивая заданный вопрос у синей воды. Сдавленно улыбается. Блять, ебаный Ханагаки со своим «ну я пойду, мне завтра на работу вставать, а ты посиди еще немного, только не приходи обдолбанный под самое утро». Оставил его здесь одного разбираться со слишком проницательным лучшим другом! Сукин сын, тварь, ублюдок, пидо.. — Майки, хорош выделываться. Я все и так вижу. Дракен присаживается рядом, скидывая неуклюже длинные ноги за бортик и произнося слова так мирно и спокойно, что все волнение почему-то мигом улетучивается из груди. Он знает, знает давно, и все еще любит Майки. Всегда любил и будет любить, встречайся он хоть с самим Сатаной. А Ханагаки Такемичи со своей нерушимой верой, духовной силой, честностью и собачьей преданностью далек от Сатаны настолько, насколько это вообще возможно. Дракен без каких-либо раздумий вверяет хрупкую жизнь друга в его надежные ладони и благословляет небеса за то, что они свели этих двоих. — Да, Кенчин. Вместе, — Сано болтает ногами и зажмуривает глаза, решая впустить еще одного человека в свое темное сердце. — Не хочешь извиниться перед Хиной? — с намеком на укор, ровным тоном осведомляется Рюгуджи, всматриваясь в небесную даль. Солнце несмело пробивается сквозь серые тучи, которые грозной завесой окутали пустующий город. — Я много думал об этом. Ей не нужны мои извинения. Ей нужен ее Такемичи, — после недолгой паузы устало вздыхает Манджиро. — Я виноват, и этого никакими словами уже не исправишь. Лучшее, что я могу сделать — не попадаться ей на глаза. Кивком головы одобряя сказанное, Дракен расслабляется и скользит взглядом по чертам знакомого лица. Как бы сильно не опускался на дно его лучший друг, в душе он навсегда останется по-детски мудрым и простосердечным. Ухмылка, которую он с легкостью способен распознать задолго до ее появления, расцветает на устах Манджиро. — Я же говорил тебе, что сверху буду я, — с видом победителя скрестив руки на груди, выдает Майки. О боги, в свое время они мусолили эту тему много, много раз. Не меняясь в лице, Дракен открыто смотрит вперед и с наслаждением вслушивается в родной голос. Он истосковался по этому маленькому человеку настолько сильно, что в носу начинает покалывать. — Ему так много пришлось преодолеть ради тебя, — нотки восхищенной печали просачиваются в низком тембре. — Он имеет полное право ставить тебя раком столько раз, сколько его душа пожелает. Разговор разгорается яркой искрой, пока солнце побеждает утренний мрак. День основания Свастонов — больше не траурная дата календаря, а начало чего-то нового.

***

Встречи старых друзей значительно участились, и теперь Такемичи каждую пятницу под руку с Майки идет домой после долгой гулянки. Вдоль любимой ими, освещенной тусклыми фонарями набережной, где селятся самые рьяные ветра и величаво течет морская вода. Колышутся белые рубашки, в сложный узел сплетены подрагивающие от холода пальцы. В этот поздний вечер им настолько хорошо, что прерывать отдаленный шум города своими неловкими голосами совсем не хочется. Вдруг из противоположного угла набережной раздается пронзительный, высокий звук музыкального инструмента, который не спутаешь ни с чем на свете. Несмотря на расстояние, жилы приятно стынут от его будоражащей громкости. — Люблю скрипку, — останавливаясь, задумчиво улыбается самому себе Такемичи, блаженно вслушиваясь в неумело разыгрывающуюся партию. — Даже пытался научиться играть на ней в музыкалке. Но мой учитель по гитаре пиздец как ревновал меня к другим учителям, поэтому ничего не вышло, — он складывает руки на затылке и смеется почти бесшумно, чтобы не пропустить ни одной случайной ноты. — К тому же, гитара все равно мне ближе к сердцу. Вместо ответа Сано встает лицом к лицу со светящимся в летней непроглядной тьме парнем, гипонтизирует его отливающие золотым цветом глаза и вновь соединяет их ладони. — Мне нравится, когда ты говоришь о музыке и вот так улыбаешься, — ночь в прикрытых глазах Манджиро стелется мягким покрывалом. Тон голоса бархатный и настолько нежный, что до самой души пробирает и растекается теплым бризом по телу. — Сыграешь мне как-нибудь любовную серенаду, — завидя легкий, смешливый кивок, Майки обхватывает чужие плечи, сцепляет пальцы на шее и подтягивается ближе. Облизывая сладкие губы, нарочно дышит в ключицы и тихо-тихо предлагает, заранее зная ответ: — Потанцуем? Сказочно красивое, будто искусно кем-то нарисованное лицо, обрамленное густыми русыми прядями, полные бесконечных чувств прикосновения, частое дыхание, вселенная глаз. Манджиро. Притягивая его к себе за талию и увлекая в долгий, чувственный, до мурашек приятный поцелуй, Такемичи сминает горячие губы и до конца осознает, что же такое любовь. — Я.. — Любишь меня? — Да, Манджиро. Очень, очень сильно. Танцевать под витиеватую, стремительно несущуюся ввысь скрипку трудно, даже почти невозможно. Но внешний мир со всеми звуками, людьми, пейзажами и формами исчезает, уступая место двум медленно кружащимся в своем ритме силуэтам. Ноги еле двигаются, однако им обоим кажется, что они плавно порхают по пустой площади, залитой свечением зеленой листвы, причудливыми тенями и первыми несмелыми лучами солнца. Когда наступает розовый рассвет, они все ещё стоят на набережной, глядя так, словно хотят всю оставшуюся жизнь тонуть друг в друге и терять кислород от очарования в глазах напротив. В этот миг существуют лишь они вдвоём. И даже скрипке нет в их маленьком мире места. Ведь это — начало их нового будущего.