наш сладкий game over

Резкие, мультяшные звуки видеоигры гармонично сочетаются с напряженными, страстными выкриками. От вновь наступившей жары их спасает только что купленный вентилятор и одна полупустая бутылка вина на двоих. Запрет на алкоголь все ещё действует, но вдвоём и по чуть-чуть — можно. Сладкое послевкусие жжется на языке и в рокочущем после сытного ужина животе. — Пиздец, Такемучи, пиздец! Нам полный пиздец! Пальцы до онемения сжимают потные джойстики и судорожно нажимают на заедающие кнопки. На разрезающем полумрак гостиной телевизоре разворачивается схватка с шестым по счету боссом. После того, как Ханагаки нашел новую работу и вновь стал придерживаться режима сна, многочасовые марафоны видеоигр они начали устраивать строго по выходным. Эта традиция постепенно становится для них настоящим праздником. — Я лучше сдохну, чем сдамся! — взвывает Такемичи, привставая с пола и забывая вовремя моргать. Сейчас для двух взрослых парней в мире нет ничего важнее, чем победить этого ебаного динозавра с синим пламенем изо рта. — Он похож на тебя, когда ты блюешь. — Заткнись и играй! Когда мелодия насмешливого сочувствия начинает литься из колонок, а на плазме загорается всей душой ими ненавидимый «game over», они с синхронным стоном откидываются на пол. Джойстики с еле сдерживаемой яростью откидываются в сторону, почти задевая стоящую поодаль бутылку вина. Им обоим нужно научиться проигрывать. — А говорил про карьеру стримера… Сначала победи хоть одного сраного тираннозавра! — беззлобно смеётся Ханагаки, вытирая пот со лба. — Да это ты все залажал! Играешь вечно со своим Чифую и совсем не чувствуешь мой стиль игры, — дуется Сано, поворачивая голову в сторону смеющегося парня. Его смех просто заслушаться можно. — Манджиро, ты что.. — приподнявшись на локтях и смотря запредельно серьезно, вдруг переходит на шёпот Такемичи, — ревнуешь? «Game over» с раздражающей методичностью появляется и исчезает красным пятном пикселей. Майки, поддавшись порыву, с силой вытаскивает вилку из розетки. Затем снова ложится рядом с Такемичи, заправляя непослушную, взмокшую чёрную прядку ему за ухо. Касается и сжимает чужую щеку, смотрит тяжело и настолько томно, что дрожь моментально расползается по коже. Так умеет только он. Алкоголь в крови плещется и подогревает ощущения. Вентилятор перестаёт помогать. Конечно, Майки ревнует. И ревнует постоянно, к каждому столбу, умеющему по крайней мере дышать и позволяющему себе что-то большее, чем обмен любезностями по типу «привет-пока» с его полной собственностью. — А ты даёшь мне повод для ревности? — прижимаясь носом к щеке, прожигает насквозь своим хищным взглядом Сано, оставляя на чужом лице тлеющие угли. — Нет, — на автомате отвечает Такемичи, чувствуя, как знакомый жар охватывает голову, и подаётся чуть вперёд. — Ты не веришь мне? — Буду трахать тебя, пока не поверю, — для эффектности ещё секунду терпит Майки, а затем сваливает Ханагаки на пол, душа его в отрывистых, жадных, коротких поцелуях. Тот охотно прижимается спиной к ламинату и закидывает руки на плечи Сано, подставляя израненную шею для новых укусов. Багровые метки одна за другой расплываются на бледной коже и приятно отдают в области паха. Бутылка вина случайно ими опрокидывается, и багровая жидкость сладким ручьём растекается по полу, пока ее не ставят в исходное положение. Теперь в воздухе ещё сильнее ощущается запах алкоголя, а одежда и кожа Такемичи насквозь промокают в липких каплях. — Теперь мне хочется всего тебя вылизать, — честно признается Сано, возбуждающе нависая сверху и любуясь своим самым сладким человеком. — Так вылижи, — без намека на смущение отвечает Такемичи и медленно снимает футболку, наслаждаясь неутолимым голодом на чужом лице. — Только начни с члена, если не сложно. Их тянет друг к другу слишком сильно. Это просто невозможно вытерпеть. Порой Такемичи кажется, что касания к Майки стали его новой зависимостью, вытесняя собой даже курение и кофе. А Майки должны были вытеснить мороженое и алкоголь. Должны, но не обязаны.

***

— Знаешь что, Такемучи, — сидя между ног у предвкушающего растяжку парнем, вдруг проговаривает Майки и отстраняется. — У меня для тебя кое-что есть. Такемичи недовольно корчится и приподнимает голову, в душе не зная, как с таким уровнем возбуждения вообще можно оторваться друг от друга. Да и внутри как можно скорее хочется длинные пальцы, а не грустную пустоту. — Что такое? — кусая губы, спрашивает Ханагаки и провожает голодным взглядом уходящего куда-то Сано. Тот быстро возвращается с каким-то цветастым пакетом и прячет лицо во взъерошенных волосах. Молчит, застывает ледышкой и смотрит куда-то сквозь Ханагаки. Значит, смущается. Смущение Манджиро — самая ебанутая и непонятная вещь в этом мире. Однако когда она приходит к нему, то отключает все нейронные связи разом, заставляя его тупо буравить в стену и, не двигаясь, тягостно молчать. Сейчас на это просто нет времени. Такемичи рывком поднимается с пола и вырывает пакет из чужих рук, пытаясь пристыдить взглядом бросившего дело на полпути Сано. И тут его глаза ползут куда-то на лоб, становясь настолько огромными и темно-темно-синими, что походят на самое глубокое дно океана. Рот беспомощно открывается и снова закрывается. — Это что? Гробовая тишина. — Чулки, — выдавливает из себя Майки, почувствовав острую необходимость сейчас же сбежать из собственного дома. От своего парня. От очевидно предстоящего жаркого секса. Пакет одиноко летит на пол, пока новенький элемент одежды бережно перебирается руками и рассматривается со всех сторон. Чёрные чулки. В сеточку. Длинные, с красивенькими такими бантиками. И небольшим, изящным кружевом ближе к бёдрам. Чужие пальцы внутри почему-то быстро перехотелось. Взгляд у Такемичи плывет и мутнеет, а воображение моментально пускается во все тяжкие. Волна разрушительного жара ударяет в сознание, и в боксерах становится намного теснее, чем было до этого. — Я же помню, что тебе нравятся мои ноги, и в общем.. — немного смелея, тихо мямлит Майки, — в общем да. Я вдруг понял, что ты ни разу так и не получил.. желаемого. Поэтому типо старался, весь город оббежал, пока не нашёл красивые. По страшно изменившемуся лицу Ханагаки убедившись, что попал в самую точку и все сделал правильно, Сано расслабляется и непринуждённым тоном спрашивает, чтобы лишний раз польстить своему вкусу: — Нравится? На него смотрят так долго, выразительно и буквально пожирающе, что Майки невольно ежится. — Да, пиздец как нравится, Манджиро, но.. — тень озабоченности вдруг ложится на возбужденное донельзя лицо, — ты правда хочешь быть снизу? Ещё не рано? После того, что было? Чёрные глаза немного блекнут, но тут же набирают свой цвет обратно. Дракен довольно внятно донёс до него, что Такемичи вправе ставить его раком столько раз, сколько он сам пожелает. Майки, очевидно, понял эти слова буквально, принял их слишком близко к сердцу и в данный момент отступать не собирается. — Да ебал я в рот этого Санзу, — цедит он сквозь зубы, и в его лице на миг появляется что-то сухое, ожесточенное. — Мне похуй. Я не собираюсь из-за этого ублюдка лишать тебя и себя удовольствия, — он внезапно смягчается и начинает тепло улыбаться. — Ты заслужил, Такемучи. Это победа. Полная, тотальная, торжественная победа, несмотря на сегодняшний провальный «game over».

***

Полдень только восходит, но в гостиной дома Сано — полумрак. Света хватает лишь на то, чтобы разглядеть друг друга, а остальные объекты размываются, пропадают, становятся совершенно неважными. Такемичи не торопится — как можно дольше растягивая момент, он сам медленно раздевает притихшего Манджиро, а затем аккуратно натягивает чулки на его стройные, подтянутые, рельефные ноги, попутно выцеловывая каждый сантиметр кожи. Потрясающее зрелище. — Тебе очень идет, — хриплым, низким голосом сообщает Такемичи, с упоением заглядывая в густые глаза напротив. — Да.. Ханагаки снова опускается, воздушно касается губами белой, словно чистое полотно, кожи, иногда оставляя на ней багровые пятна красок, покусывая и шумно всасывая воздух. Дразняще вылизывает влажный член со всех сторон, трепетно ловя тяжелые вздохи партнера, но в рот не берет. Доставлению таких сладостных страданий он успел научиться у одного постанывающего человека, который теперь глубоко жалеет о своих уроках. Ученик, без всяких сомнений, превзошел учителя. Сано слишком нетерпеливый и страстный для долгих прелюдий, поэтому будь он сверху, они бы валялись в пятом по счету оргазме уже полчаса назад. Откинув голову на мягкую, шелушащуюся от старости ткань дивана, Майки закрывает лицо руками и почти рыдает от сложившейся интимной обстановки. Слишком.. чувственно. Такое может сотворить с ним только Такемичи. Это даже не смущение — а пробирающее до самого нутра, расцветающее осенними листьями на лице стеснение. Но оно не мешает ему широко разводить ноги в разные стороны, открывая на себя самый лучший вид. Острые изгибы бедер испещрены белесыми, трудно затягивающимися шрамами, которые странной растительной сетью пересекаются с багровыми, ещё не зажившими до конца. Ханагаки будто в трансе целует и зализывает каждый из них, чувствуя все шершавые неровности языком. Мысленно ликуя из-за того, что новых здесь больше не появилось. И никогда не появится. — Какая все-таки хорошая вещь — клятва, — бормочет он себе под нос, зная, что Сано его услышит и горделиво улыбнется. Дыхание гулким эхом порхает по всему дому. Язык прокладывает себе дорогу по внутренней стороне бедра, оставляет влажные капли слюны на коже и шаг за шагом, осторожно приближается ко входу. Такемичи чувствует, как пораженный неожиданностью Майки резко вскидывается вверх и усиленно сжимает все мышцы, отчаянно пытаясь отдышаться. Невероятно. Матерясь сквозь зубы, чтобы наконец преодолеть ебаное смущение, Сано бессознательно вжимает лицо Ханагаки в свои ягодицы. Проникшего внутрь языка до одури мало, хотя его влажность, скользкость и старательность пьянят лучше любого алкоголя. А через несколько минут пальцы, щедро политые смазкой, проскальзывают в Майки легко, хотя и несмело — с ним обходятся настолько бережно и трепетно, будто боятся разбить одним неаккуратным движением. Боятся, что в светловолосой голове начнут всплывать одно за другим черные воспоминания. Но этого не происходит. Зато ноги в черных чулках доверчиво обхватывают торс Такемичи, незаметно подрагивают и заставляют его вжиматься ближе к паху. В ответ на такие случайные касания Манджиро, не видя смысла сдерживаться, поскуливает. Ханагаки так, так давно об этом мечтал. Начиная хныкать по нарастающей, Сано сам подстраивается под ритмичные движения внутри себя, давая понять, что ему не больно и не страшно. И что необязательно относится к нему, как к сраной жертве. Он же невъебенно сильный и давно смог все пережить. И лучше умрет, чем скажет о легкой панике от знакомой близости. Самостоятельно победит и ни единым жестом не выкажет слабости. Тем более, Майки с легкостью доверит Такемичи все, что угодно — даже собственную хрупкую жизнь, а уж о заднице и говорить нечего. — Хватит, — на грани слышимости произносит Майки и поворачивает голову в сторону, открывая шею для медленного, глубокого засоса. — Давай? — Давай. Это слово стало их случайным кодовым обычаем, знаком полного доверия, тотальной уверенности в партнере и, конечно же, согласия. Кто-то спрашивает «да или нет?», кто-то общается языком тела, взглядами или же обычным человеческим, а у Майки с Такемичи — простое, тихое «давай». Если кто-то услышит их из соседней комнаты, то подумает, что они решают, переиграть ли им заваленную партию видеоигры. Такемичи входит медленно, не отрывая внимательного, испытывающего взгляда с замеревшего Сано и его раскиданных в разные стороны волос. Кусает свои губы, чтобы позорно не замычать от удовольствия, и продолжает так же чутко, хотя уже заметно поплывшим взглядом наблюдать за человеком снизу. На уголках век у того собирается влага, но это только лишь от непривычного давления — его растягивали слишком долго и тщательно, чтобы теперь он мог почувствовать хоть каплю боли. Однако каким бы сильным он себя не считал, тело все еще помнит. Мгновенный механизм «бей или беги» срабатывает на отлично: Майки вздрагивает и пытается приподняться, ослабевшими руками отталкивая нависшую над ним опасность. Животный страх читается сквозь ущемленную гордость в его широко открытых колодцах вместо глаз. Дыхание настолько частое и сбивчивое, что воздух совсем не поступает в дрожащие легкие. Он уже не здесь, а в мире своих тяжелых, тянущих ко дну воспоминаний. Перед ним маячит кислотный розовый цвет и шрамы в уголках губ, которые уже никогда не сотрутся из болезненно четкой памяти. Грубые руки и разрывающая изнутри боль, а на губах из раза в раз лишь три холодных слова. «Я этого заслужил». Полумрак рассеивается сквозь пальцы. Такемичи, внимательно всматриваясь в каждый взгляд, вздох и жест напуганного Майки, ни капли не растерян и до мелочей знает все, что ему нужно делать. Заглядывает в черные колодцы своими спокойными, честными глазами, осторожно гладит покрытые мурашками ноги, говорит тихо и бессмысленно. Не двигается. Ждет. — Сегодня почитаем с тобой новую книгу. Не переживай, это не «тупой пафос» и не «тупые путешественники во времени». Она о простой любви. Я знаю, что тебе такие нравятся, хотя ты никогда мне в этом не признаешься, засоня, — он продолжает воздушно гладить заледеневшую кожу и размеренно говорить-говорить-говорить. Когда тишина перестает давить, розовые волосы превращаются в родные черные, полумрак вновь воцаряется в зале, а синие глаза любят, Майки возвращается обратно. В свой дом. Где безопасно, где тепло. Где он не один. Где есть Такемучи. Постепенно светлеющее лицо все говорит за себя. И «спасибо», и «прости», и «мне больше не страшно». С легкостью угадывая эти фразы в чужом серьезном взгляде, Такемичи облегченно вздыхает. Спустя время Сано, расслабленно откидываясь на диван и шире расставляя ноги, беззаботно, предательски дрожащим голосом бросает: — Что застыл? Ты трахнешь меня уже или как? На мое место захотелось? Ханагаки пропускает сказанное мимо ушей, но воспринимает это как прямой сигнал к действию и наконец разрешает себе двигаться. Кто бы знал, каких адских усилий ему стоило сдерживаться все это время. Он, толкаясь мягко и неглубоко, постепенно начинает понимать, почему Майки на его месте так быстро поддается искушению сорваться на яростную долбежку. Внутри у Манджиро просто невозможно приятно. Выдуманный им самим контроль уходит из-под пальцев, закатываются в блаженстве мокрые глаза, голова откидывается в сторону. Он прикладывает все усилия, чтобы не кончить в первые несколько секунд. Будучи сверху, Такемичи тоже оказывается тихим, по привычке глуша первые стоны в поцелуе, и лишь губами обозначая ломаное «Манджиро». В ответ на звук своего имени его носитель невольно сжимается и чуть заметно краснеет. А вот Манджиро-то как раз просто оглушительный. Как только он окончательно приходит в себя и свыкается с обстановкой, а былое стеснение уходит под напором страсти и долгожданного удовольствия, его голос почти ни на секунду не прерывается. Звучит он так красиво и музыкально, будто пытается повторить любимые ими звуки скрипки. И куда подевалась та властная, рычащая интонация, заставляющая Такемичи алеть, дрожать и выгибаться навстречу? Уши у обоих тлеют. Всегда нетерпеливый и гонящийся за яркими ощущениями, Майки мечется из стороны в сторону, на сколько это возможно в его зажатом положении, и треснувшая обивка дивана под ним рассыпается в песок. Хочется больше, грубее, быстрее. Измученный медленным темпом, Сано резко открывает глаза и смотрит в синие с таким обиженным укором, что сердце сжимается. — Что такое? Малыш чем-то недоволен? — прикрывая глаза и смачивая чужие соски языком, нарочито заботливо интересуется Такемичи, даже не собираясь ускоряться. Сам он еле терпит, но отыграться на Майки за все перенесённые ранее унижения сейчас важнее. — Я же говорил не называть меня так, — грозно начинает Сано, но тут же громко всхлипывает, когда игривые вылизывания прерываются неожиданно сильным укусом. Майки отдается весь. Целиком. Реагируя чувствительно на любое прикосновение к ключицам или лицу, рефлекторно выгибая напряжённую спину, судорожно упираясь руками в чужую грудь, дыша часто и через рот. Отдаётся с макушки и до самых стоп. Это видно и слышно, поэтому что-то внутри у Такемичи радостно надламываемся, разгорается лепестками и громко взрывается салютами в темном ночном небе. — Ты очень красивый, когда тебе хорошо, — начиная плавно ускоряться, сладко выдыхает в чужое запотевшее лицо Такемичи, будто вместо слов у него — сигаретный дым. Спина болит наклоняться так низко, но желание дышать друг другом превыше всего. Манджиро вместо ответа внезапно приподнимается и, лукаво скалясь, берет парня за затылок правой рукой, пропуская непослушные пряди сквозь длинные пальцы. Блять. Ох уж этот погано ухмыляющийся урод, знающий все эрогенные места Такемичи лучше, чем свои. Хотя именно затылок был их общим слабым местом, и они оба любили применять прикосновения к нему как тактику неожиданности, обезоруживая этим в любой удобный для себя момент. Приятная дрожь расходится от макушки до шеи и ниже, так, что член внутри Майки резко дергается. Решив добить противника, Сано делает рывок и закидывает ноги прямо на плечи ахуевшего от тяжести Такемичи. Чулки в сеточку с пышными бантами и кружевом оказываются всего в сантиметре от пылающего лица и огромных глаз. Пиздец. Это удар на поражение. Это игра без правил, это их непростительное нарушение. Не сдержанный вовремя стон наконец-то срывается с пухлых губ, и Майки довольно прикрывает глаза, пытаясь на всю жизнь запомнить этот драгоценный, редкий звук. — Давай, — облизываясь, с сжигающим предвкушением растягивает он кодовое слово, выверенным движением приподнимая бедра и впервые за сегодня прикасаясь к своему члену. Угол толчков меняется, а с ним сумасшедший, беспорядочный темп, смущающий скрип дивана, глубина погружения и частота стонов. Они начинают больше походить на крики, когда неопытный Такемичи чудом находит простату и самозабвенно попадает в нее еще, еще и еще раз. — Сегодня ты моя сучка, Манджиро, — он не может даже предположить, как давно мечтал сказать эти приторные на вкус слова вслух. — Глубже, — не слыша чужого голоса и совершенно не контролируя свой, обозначает опухшими губами Сано. Его и без того доведенная до абсурда чувствительность теперь переливается через край. То ли алкоголь после долгого перерыва сильно ударяет Майки в голову, то ли наслаждение слишком невыносимое, но он начинает скулить и по-настоящему, горько плакать, неловко насаживаясь на член и выразительно всхлипывая после каждого толчка. Этого от него не ожидал никто. Даже он сам. Видимо, от своего парня заразился. Видеть Манджиро таким — что-то безумно фантастичное, похожее на детскую, наивную сказку, которую очень редко вспоминают и ещё реже рассказывают на ночь, потому что уж слишком она неправдоподобна. От такого Манджиро можно задохнуться. Можно потерять голову, воспользоваться его слабостью, поддаться искушению и навсегда подчинить себе. Но Такемичи лишь любуется им, нежно водя ладонью по мокрым щекам. Ощущение власти пьянит, но не ослепляет. Тепло светятся синие глаза, приобретая какой-то новый, успокаивающий лазурный оттенок. Такемичи осторожно берет маленькую ладонь Сано в свою, и улыбается, когда тот сразу переплетает их пальцы. Вновь накатившая паника отступает на шаг назад, и Майки понимает, что под этими глазами ему не страшно даже умереть. — Такемучи, еще.. еще глубже… Там… — глотая слезы, бессвязно лепечет он. — Я знаю, — куда-то ему в шею бормочет Ханагаки, не переставая двигать бёдрами и теряясь в своей личной сказке, — там очень приятно. Вспоминая об этом странном диалоге позже, они сгорают от стыда и заручаются больше никогда о нем не говорить. Растяжка и гибкость тела Майки позволяют полностью выходить из него и снова входить до упора, как это никогда не получалось с Такемичи. От таких махинаций ощущения божественные у обоих. Сплетенные пальцы сжимаются все сильнее. Поза, изнуренные выражения глаз, влажные звуки, движения члена внутри и тон страдальческого голоса возбуждают так сильно, что слюна скапливается во рту и мокрой дорожкой стекает по подбородку. Совершенно забыв о своем желании символично кончить вместе, Сано делает это первым и так сильно сдавливает ногами чужие плечи, что они под напором моментально проваливаются вниз. Он неконтролируемо сжимается и привстает, дрожа, подставляясь под прикосновения и до боли зажмуривая свои черные пропасти вместо глаз. Долгожданное освобождение звенит на кончиках пальцев, звенит в воздухе, звенит в ушах. Звенит везде. Голова кружится, чувство реальности уплывает далеко и надолго, и Майки решает, что хуй он теперь когда будет сверху. По крайней мере, точно не ближайшую неделю. Следом тихо кончает Такемичи, вжимаясь так близко, как это вообще возможно, смотря глаза в глаза и даже и не подумав выйти из обмякшего после оргазма Сано. — Блять, — по привычке тихо роняет Майки, пытаясь сдуть налипшие на лоб волосы. Ему никто не вторит, потому что Ханагаки все еще приходит в себя, пытаясь успокоить сбитое дыхание и сжимая руками его обтянутые чулками, уставшие, напряженные ноги. Хочется сделать им расслабляющий массаж и напоследок пройтись губами по засосам, а чулки снять и аккуратно положить в тумбочку до следующего раза. — Боже, я только что трахнул Сано Манджиро, — по-детски изумленными глазами Такемичи разглядывает распластанного на диване парня и проклинает себя за то, что опять забыл приготовить камеру. Ведь теперь ему никто не поверит. — Умница, Такемучи, — почему-то решает похвалить обычно неразговорчивый после секса Сано и тянется для поцелуя. — Было ахуенно, хотя до меня тебе еще далеко. И в следующий раз не кончай в меня, блять, пожалуйста, или я от тебя живого места не оставлю, — он с неожиданной нежностью смотрит снизу вверх. — И твое милое лицо меня не остановит. Рдея от гордости, Ханагаки вдруг понимает и возмущенно закатывает глаза. Майки как-то слишком плотоядно и подозрительно, с знакомым огоньком улыбается, кося вниз глазами. Ему всегда, всегда мало. — Ненасытный ты, — целуя обрадованного Сано в лоб, Ханагаки отзеркаливает его улыбку. Затем встает, вальяжно садится на кресло и приглашающе хлопает себя по ногам. Видимо, следующий раз не заставит себя долго ждать.

***

Удобно устроившись на чужих коленях, отчаянно опускаясь на член и уже даже перестав стонать от переизбытка чувств, Майки целуется так вкусно, что мозг теряет кислород и отказывает. Совсем. — Нравится прыгать на мне? — в сахарные губы шепчет Такемичи, кладя ладони на талию и с силой насаживая парня глубже. — Очень, — закатывая глаза и выгибая спину в такт непрерывным толчкам, роняет доведенный до беспамятства, измученный Майки. — Очень нравится. В этой позе он чувствует намного больше контроля ситуации, нежели снизу, и сам может задавать темп, поэтому самодовольная улыбка с его уст не сходит ни на секунду. Тем более, он получил близкий доступ к синим глазам вместе с пухлыми губами и теперь может безостановочно вылизывать их столько, сколько сам захочет. Даже когда Такемичи впивается в излюбленный кадык зубами, сдирая еще не зажившую, красную кожу со старых засосов, довольная ухмылка не сходит с вспотевшего лица. — Ты звучишь, как настоящая шлюха. Не стыдно? — бессовестно украв у Сано фишку с грязными словами, утробно бормочет Ханагаки и вибрирующе стонет в поцелуй, которым Майки заткнул его неприличный рот. — А если я хочу быть шлюхой? — ерзая задницей и пытаясь найти новые точки удовольствия, уже совершенно ничего не соображая, часто прерываясь на всхлипы, с прищуром признается Сано. — Но только для-аах.. тебя. Огненные языки вспыхивают в теле от каждой буквы, произнесенной хриплым голосом вперемешку со страдальческими вздохами. Бедное кресло возмущенно кряхтит и опасно раскачивается из стороны в сторону в такт толчкам. — Без рук, малыш, — резко останавливая потянувшиеся к члену пальцы, строго приказывает Ханагаки. Боже, чужой кинк на подчинение перекочевал к нему слишком быстро. Увеличивая и без того предельную скорость, Такемичи сдавливает дрожащую талию, в последний раз опускает Сано на член и властно говорит в исплаканные, умоляющие глаза: — Сейчас, Манджиро. Кончай. Майки кричит так красиво и долго, что мозг взрывается.

***

Хината, тяжело вздохнув и немного помявшись у порога, стучится в дверь. Сводит брови, ободряюще улыбается сама себе и встает в устойчивую, решительную позу. — Мичи.. Такемичи, я знаю, что ты.. то есть, что вы дома. Откройте, пожалуйста, — робкий голос девушки разрезает тишину, аккуратно подбирая слова. Внутри особняка Сано все мгновенно замирает. Такемичи с нескрываемым ужасом обводит взглядом гостиную и, проклиная все на свете, сильнее сжимает сигарету в зубах. Дым плотной завесой заволакивает пространство, словно отравленный туман. Майки, несколько минут назад активно скакавший на чужом члене, грязный, потный и голый, в беспамятстве валяется на кресле, что-то бормоча себе под нос. Пронзительный запах спермы слезит глаза. Вещи обоих разбросаны по углам комнаты, смятые, липкие. Мохнатая пыль серыми сгустками летает по воздуху. Лужица сладкого вина так и осталась на полу, выпуская в воздух пьяные пары. Блять. Хината выбрала лучшее время для посещения. Такемичи резко отмирает, бросается то в одну сторону, то в другую, спотыкаясь о бутылку и заставляя ещё одно пятно расплыться на полу. Нужно срочно что-то делать. — Вставай, — для начала он шипит на безмятежно улыбающегося Сано, выдыхая последнюю затяжку прямо ему в лицо. — У нас несколько минут, чтобы прибраться. Моя бывшая убьет и тебя, и меня, и саму себя, если увидит весь этот ебаный бордель. Майки реагирует лениво и заторможенно, все ещё плавая где-то в остатках прочувствованного им удовольствия, но с кресла все-таки встает и молча плетется в душ. — Такемичи, оставь эти детские игры. Если не откроешь, то я просто уйду, — с твердостью в голосе произносит Тачибана. Фраза еле доносится из-за препятствия в виде двери и белого шума в ушах. — Нет-нет, Хина, — как угорелый носясь по гостиной, открывая окна, вытирая багровую жидкость с пола и тихими оскорблениями поторапливая застрявшего в ванной Майки, кричит Такемичи. — Сейчас выйдем, подожди ещё немного!

***

На порог они выходят спустя минут двадцать. Наполовину одетые, мокрые, серьезные и донельзя невинные. А Майки ещё и в чулках. С бантиками и кружевом.