наш сладкий game over

Ночь огромной ладонью ложится на шумный, суетливый город. Свет фонарей отвратительным сочетанием с лунным заставляет глаза устало прикрываться. Алкоголь знакомым пламенем растекается по венам и приливает в голову, освобождая, раскрепощая, делая все в этом мире простым и понятным. Майки, привалившись к стене в какой-то подворотне, ловит ощущение дежавю. Убеждение в собственной ничтожности, слабости, опасности и низости под градусом постепенно становятся смешными, родными и правильными. Будто все наконец-то встало на свои места. У него просто не может быть все хорошо. Он ждал этого. Он знал, что рано или поздно что-то плохое произойдёт, вмиг уничтожив лживый мираж в щепки. Все в этом мире — мои враги. Я — враг всего мира. Накрапывает ледяной дождь, недостаточно сильный, чтобы смыть грязь с его кровавых волос и рук. Недостаточно слабый, чтобы он вспомнил синий цвет. Майки забыл фотографию дома. Однако Майки понимает. Тот человек был единственным, кто удерживал его здесь. Но он смог потерять даже его. Навредил ему. Убил его. А почему? Да потому что внутри — ужасный, неукротимый, опасный для окружающих монстр, не поддающийся контролю. Который только и умеет, что ранить близких и разрушать все на своём пути, одним прикосновением умерщвляя их надежды и мечты. На время Майки забыл об этом, или же просто притворялся, что забыл, но теперь он видит правду слишком явственно. Обманывал и себя, и других, позволил себе глотнуть чуть-чуть сладкого счастья, совсем немного пригубить, посмаковать на языке и с отчаянием выплюнуть. Ведь он не заслуживает ничего, даже самой жизни, потому что постоянно делает несчастными людей вокруг себя. И наверняка не заслуживает любви. И уж тем более — его любви. Как он мог забыть эту простую истину? Выпитого алкоголя становится ужасно мало. Единственное, чего по праву заслуживает Сано — уйти гордо, тихо и безболезненно, в последний раз утонув в синих глазах. Он знает, что нужно делать. С этим всем давно пора заканчивать.

***

— Манджиро… Книга падает из дрожащих рук Такемичи, когда мокрое, безвольно тело, пошатываясь, заходит в дом и идёт мимо него к кухонной стойке. Бутылка какой-то дряни, звеня, катится по полу, а не допитое ими вино оказывается плотно прижатым горлышком к чужим губам. — Манджиро, я все знаю. Чифую звонил и рассказал, — осторожно подходя к незнакомому, чужому человеку, сознается Такемичи. — Поставь бутылку на место, и давай спокойно поговорим. Широкая улыбка, бессмысленная и пьяная, багровой ниткой тянется по искаженному лицу. Страшные, белые глаза без намёка на родной чёрный выдают беззаботно смеющегося Майки с головой. — Мне не о чем с тобой говорить, Такемучи, — он прерывается и делает громкие, частые глотки, не вытирая влагу с кончиков губ. — Ты врал мне все это время, блять, врал мне каждую ебаную секунду. Мне не нужна ещё одна ложь. Головокружение бьет по расплывающимся конечностям, и он держится за край стола, чтобы не упасть. — Мой герой оказался не таким уж непогрешимым, д-да? Сано сквозь пелену ярких цветов, острых форм и оглушительного белого шума видит. Видит синие глаза в самый последний раз. Злые, разочарованные и панически открытые, но такие же синие, как и всегда. Предсмертное желание исполнено. Ком встаёт в горле. Тиканье часов изрезает ножом пальцы. Скоро все закончится, и он наконец-то сможет сбежать. — Манджиро, ты пьян. Я просто не буду тебя слушать, — пытаясь унять загнанное сердцебиение, как можно ровнее произносит Такемичи. — Давай.. — Почему ты тогда не послушал Санзу? Он ведь сказал правду, — откидывая бутылку в сторону и подходя близко-близко, перебивает Майки. — Ты не справишься со мной. Пригрел ебаную змею на груди и надеешься, что она никогда тебя не отравит. Я, блять, убил тебя, слабоумный дебил, а ты все равно продолжаешь бегать за мной! Хотя мог просто спасти свою задницу. Молодец, Такемучи, — холодный тон голоса и взвешенные, гулкие слова. Это совсем другой Майки. — Да кем ты себя вообще возомнил? Всесильным спасителем? Господом богом? Во взгляде ненадолго появляется осознанность, и Сано, напряжённо сгорбившись, произносит куда-то в пол: — Так пусть этот святоша водится с людьми подстать себе. Вы так на друг друга, сука, смотрели... Думаешь, я не заметил? Такемичи молчит, страшно меняясь в лице. Слова подобраны будто специально для того, чтобы задеть его, вывести тайную боль наружу и возненавидеть этого пьяно икающего, слабого человека. — Ты должен бояться меня. Я хочу, чтобы ты боялся меня, Такемучи, — стоя всего в сантиметре от чужого лица, Майки делает все возможное, чтобы к нему не прикоснутся. Смотрит остро и угрожающе. — Выметайся из моего дома. Давно пора было это сказать. — Но это же наш дом. Удар в живот несильный, но с ног все равно сбивает. Нервно сглатывая и сгибаясь, Ханагаки встает с пола, сжимает губы и отшатывается на шаг назад. Холодная боль расползается внутри совсем не из-за удара, а из-за того факта, что Майки все еще может поднять на него руку. Такемичи знает, чего добивается Сано. Хочет оттолкнуть и защитить от себя — его базовое, много раз задействованное поведение. Такемичи все понимает. Майки чувствует себя преданным из-за лжи и больше никогда до конца ему не доверится. Майки считает, что не имел никакого права вмешиваться в их отношения с Хиной. Считает, что с ней Такемичи будет счастлив, а с ним — нет. Выхода не видно. Для Такемичи, который сумел разглядеть подвох, вся устроенная на кухне сцена — просто плохо сыгранная театральная постановка, хотя на эмоции она его вывести все-таки смогла. Жалкий подонок. — Я уже сказал это однажды, и скажу ещё раз. Я никуда. Отсюда. Не уйду, — ожесточение в белых глазах напротив не исчезает, и Такемичи вновь захлёстывает паника. А что, если на этот раз он просто не станет его слушать? — Как же ты не поймёшь, блять, Манджиро, я люблю тебя, а ты любишь меня. Все до безумия просто. А остальное уже неважно, это в прошлом, — он с надеждой вглядывается в чужое лицо и хочет притянуть к себе за затылок. — Вместе мы со всем справимся, верь мне. Его руку отталкивают. Он теряет его с каждой потраченной впустую секундой. — Знаешь, Такемучи, — вновь берясь за бутылку, дрожащим голосом начинает Сано. — Когда ты сказал, что играешь на гитаре, то допустил огро-оо-мную ошибку. Через время.. у меня вдруг открылись глаза. Будто.. будто пазл наконец сложился. Ты геройствуешь, гордишься своей слабостью, куришь, стараешься заменить мне с-семью… Весь мнимый контроль Ханагаки в следующий же миг летит к чертям. Языки пламени слизывают синий цвет с потрясённо открытых глаз. — Ты просто подделка, — наигранное поведение Сано сменяется еле сдерживаемой истерикой. Они оба знают, что это — его настоящие мысли, от которых он прятался слишком долго и наконец решился посмотреть им в глаза. — Хуевая подделка моего брата. Тишина. Тиканье старых часов отсчитывает их последние секунды. — Я не люблю тебя, Ханагаки Такемичи. Я люблю только его. Пощечина. Сухая и тихая. Лучше бы накричал, разрыдался и набросился с кулаками, впечатал в пол и бил так долго, чтобы сердце перестало биться, а от лица осталось лишь кровавое месиво. Дверь осторожно прикрывается вместо ожидаемого яростного хлопка. Размытый силуэт отделяется от пустого, холодного дома и медленно бредёт в чёрную пустоту. Хочется курить. Такемичи промокает под дождём, а Майки настигает губительная засуха. Он добился своего. Они остались одни.

***

На набережной влажно и черно. Бушуют внизу волны, поглощая собой хаос мыслей. Качает деревья промозглый, резкий бриз. Такемичи делает глубокую затяжку и долго выдыхает, смотря в никуда. Слишком темно, чтобы можно было разглядеть очертания своих дрожащих пальцев, но курить он будет способен даже лежа в гробу. Соленый воздух колет губы. Для Майки он — всего лишь замена давно умершего человека, со смертью которого никто до сих пор не может смириться. И вся эта любовь — не больше, чем его нежелание отпускать, святая привязанность, глубокое чувство скорби.. по Сано Шиничиро. Такемичи совершенно не важен. Не особенен. Не любим. Он — никто. Возможно, Майки и прав. Нужно наконец отпустить его и начать свою жизнь заново, лишившись постоянно угрожающей ему опасности, психической неустойчивости и утомляющих горестей этого проблемного человека. Наконец-то подумать о себе и вернуть все на круги своя, осуществив последнюю надежду на счастливое будущее. Поступить так было бы разумнее всего. Следующая затяжка глубже настолько, что Ханагаки закашливается. Глаза сухие и растертые, хотя слезы сейчас были бы совсем не лишними. На душе глухо и пусто, а от сердца вместе с коркой крови отрывается что-то большое и незаменимое. Хотел бы он познакомиться со старшим Сано, чтобы понять, почему. Почему все вокруг так боготворят его, так скучают и медленно сходят с ума после его глупой смерти? Болезненные мысли топят Такемичи заживо. Почему Майки каждый день вдыхает запах его вещей так, как никогда не вдыхал запах Такемичи? Почему говорит о нем с такой необъятной, ни с чем не сравнимой нежностью? Почему все еще путает цвет их глаз? Почему?.. Брызги высокой волны долетают до застывшего лица, и Такемичи вдруг распахивает глаза. Вскакивает и непонимающим взглядом мечется по темноте, будто очнувшись после очередного кошмара и еще не до конца свыкнувшись с реальностью. Эти мысли.. не имеют никакого смысла. В его сознании на миг возник образ маленького человека, сидящего на бортике набережной. Так же, как он возник когда-то давно, в начале этого июня — энергичный, пламенный, юный и прекрасный. Тогда Такемичи твердо решил спасти его. И что же изменилось? Бросая сигарету на асфальт и затаптывая ее, парень вымученно, слабо улыбается ночному мраку. Ничего не изменилось. Это все не имеет никакого значения. Такемичи и не должен быть особенным. Особенным всегда был он. Его сонливость и глупость, шоколадное мороженое, красота и гордость, сила и слабость, необъятное горе, магнитные черные глаза. Мягкий голос, смерть на его руках, сладкий вкус губ, пули в самое сердце. Судьба и неразрывная связь. Манджиро. Холод отступает, ведь в сердце вместе с морским прибоем хлещет волна безусловной, абсолютной, всепоглощающей любви, которую ничто не способно остановить. А Чифую когда-то сказал ему, что любовь нужно не только чувствовать. — Я спасу тебя, — еле сдерживая слезы, обращается к тишине Такемичи. Пустой воздух с жадностью впитывает каждое его слово. — Только дождись. Он срывается с места, оставляя набережную, деревья и ледяную воду далеко за собой. У него ещё есть шанс сохранить эту странную, хрупкую, до ужаса глупую, но до трясучки любимую жизнь. — Только дождись, — задыхаясь, шепчет Ханагаки, уже видя очертания старого дома Сано вдали. Своего дома. — Пожалуйста, только дождись меня! Глухой стук эхом проносится по пустынным переулкам. Кто-то, подойдя со спины, ударил в висок чем-то металлическим и тяжёлым. Мир трещит от неожиданной боли и искристо двоится. Такемичи, не оглядываясь на своего противника, останавливается в паре метров от порога дома. До последнего сражаясь с головокружением, шатается и падает на холодную дорогу. Ветер продувает ноющие кости. — Манджиро.. Он ведь был так, так близко. Запах крови резко ударяет в ноздри, зрачки синих глаз сужаются. Цвета плывут, и Такемичи медленно теряет сознание, изо всех сил цепляясь за знакомую дверь и закрытые ворота гаража. Ведь за ними сейчас умирает его большая любовь. — Манджи… Обрывком мелькают чьи-то шершавые руки. Ветер крепчает.

***

Гнилые стены гаража дарят ощущение умиротворения и приятной опустошённости. Майки предстоит очень долгий путь домой. Дуло холодным металлом упирается куда-то в висок. Его руки не дрожат. Глаза никуда не смотрят. Священная клятва огромным усилием воли втоптана в грязь и разбита на тысячи кровавых осколков. Без него будет лучше. Только без него синие глаза наконец-то обретут покой и счастье. Другого выхода нет. — Прости меня. Девушка с медовыми волосами. Парень с красными серьгами. Семья. Друг. Сигарета между зубов. Его место не здесь. Его место рядом с ними. — Мы скоро встретимся. Тьма. Он все сделал правильно.