небо над Берлином

      Меркель никогда не рассказывает, как вербуют агентов. Когда Билл уточняет — ну для моей же безоп-пасности, — то давит улыбку. Будто речь о гондоне на быстрый перепихон — извини, сёдня запамятовал прихватить, — а не о риске вступить в ряды спецагентов.       Не связывайся, кроха, себе дороже. На меня погляди — похож на шибко довольного?       Меркель иногда хмурится до проступающих морщинок на лбу, а взгляд прячет. Биллу, когда удаётся поймать, будто редкую бабочку сачком, кажется — совсем потухший.       Будто с крылышек бабочки стряхнули пыльцу — а теперь не взлететь.       Или Билл, домахавшись сачком, переусердствовал?       Если б не завёлся в Меркелевой жизни — ему, глядишь, стало бы легче. Не надо одним глазом следить за бойким малолетком, другим — за кротами из МИ-6.       Оттого, наверное, левый глаз у Меркеля чуток косит в сторонку.       Взяв по кофе и сочному бургеру — хвала падению Стены за залитые кетчупом булки, — они уселись возле окна закусочной. Компанию в пропахшем хлоркой зале составила пара бродяг, забредших погреться. Всё косились на бумажные стаканчики на их столике — а встречаясь взорами с Биллом, таращились в меню.       Вообще-то, привычки лопать в закусочных у них не завелось — больно накладно. Провизию покупали вскладчину всем сквотом.       Меркель такие вылазки любил кликать rendez-vous, пусть и без обязательных составляющих. Сходились на том, что еде — и сумеркам — точно замену не найти, будто два политикана из разных партий, наконец пожавшие друг другу руки.       Меркель всё ж принадлежит к консервативной НДПГ — думал, что без романтических заходов штаны с Билла не снять. Может, сказалась жизнь в ГДР — никакого секса, по крайней мере на устах.       Шумел кондиционер в дальнем углу, да официантка в мешковатом свитере натирала тряпкой столы. Билл ногой подёргивал — когда знобило, сваливал на холод. Когда нет — возвращался к мысли, что любые посиделки с Меркелем временны.       Сегодняшняя закончится, когда опустеют пластиковые тарелки. А в общем — когда он словит пулю, как нахцерер из древних легенд. После этого, отряхнувшись, уж точно на ноги не подымется.       Да и Билл тоже, покуда будет плакать у его могилы.       Казалось, и машины за окном притихли, и люди не отбивали каблуками обуви ритмы. Спешные — как темп Биллова сердца, медленные — как дыхание в попытке успокоиться.       Брехня все эти советы телепсихологов.       Меркель налегал на бургер — отвлёк Билла, когда на губах хлюпнул сок из котлеты. Будто слюна на подбородке       сладко тебе?       своя же       приглашаешь меня?       натёкшая с чужой промежности.       Кондиционер гудел — а Билла уж не знобило. Молился про себя, лишь бы остудило щёки.       — А как тебя за-авербовали? — спросил он.       До этого поболтали про аркадные автоматы, дерьмовые панковские группы и перебор с горчицей под булкой. Меркель к внезапным вопросам тоже готов — иммунитет, что ли. Ночью надобно спросить — а вот шрам под ключицей не от пыток кагэбэшников ли случайно?       — Ох, долгая история, кроха. Правда послушать хочешь?       — А-ага, — откусил Билл от бургера и пробурчал, затолкав булку за щёку: — Вываливай.       — Прям тут? Я думал, мы не эксгибиционисты.       Меркель потянулся свободной рукой к ремню джинсов под распахнутым плащом — будто всерьёз. Вот сейчас потянуть хвостик из шлёвки, следом — из бляхи, и       а Билл бы это тоже проделал — пальцы привыкшие. На этот раз потянулись прервать, цепанув запястье, как игрушку из автомата.       С первого раза всё равно никогда не достанешь. И Меркель не послушается.       — Я не о… Короче, ра-расскажи. Всё-таки мы вместе тусим, — пожал плечами Билл.       Чтоб было не так обидно, если Меркель оспорит.       Он вытер рот салфеткой. Следом и усмешку стёр — Билл распознал по пропавшей со щеки ямочке.       Может, плечами пожал всё-таки по делу — уши навострив, как зверёк на охоте, слушать приготовился. Голос Меркеля, пусть и негромкий, за кряхтением «Трабантов» распознать.       И шумом кондиционера — кончики пальцев Билл вдавливал в булку, как младенец в материнскую грудь. Ещё тепловатая — вдруг и он следом согреется.       — Тусить можно без мрачных бесед про какого-то кобблера, — заметил Меркель. Нехотя как-то, будто рассуждал об отсутствии алкоголя на диком рейве. — До падения Стены тебя ж всё устраивало?       — Не так чтобы.       Меркель выиграл хит-парад в номинации «Биллово разочарование».       Наградой, правда, не гордился — поморщился маленько. Может, и горчица обожгла язык — сейчас и не угадаешь.       — Разбиваешь мне сердце, Билли. — Ах, ложку горчицы он всё ж на Меркелев язык шлёпнул. — Мне-то казалось, мы скоро заявление на регистрацию брака пойдём подавать.       — М-м… И ко-ольцо купил?       — Все ювелирки оббегал. Даже на Карл-Маркс-аллею занесло. Хрен-то найдёшь с диаметром твоего пальчика в шестнадцать с половиной.       Билл кашлянул, подавившись бургером. Меркелю откуда-то известны и такие параметры. Биллу более интимные — сколько в длине, сколько в обхвате.       — Это ещё о-откуда? — спросил он, запив бургер кофе.       — Ты, кажется, забываешь, с кем имеешь дело, — деловито ответил Меркель, откусив от своего, — и сколько таких пальчиков я уже переломал.       Может, Биллу повезло. Может, совсем наоборот — было бы лучше, если б псина не ластилась, а зарычала поперву.       А то кусалась очень уж болюче, когда приспичит.       — А! Ве-ернёмся к этому. — Билл поставил стаканчик, облизнувшись, на стол. Вкус пресноватый, как после долгих поцелуев с языком. Свой давно стёрся, Меркелев пристал к самой гортани от частых сглатываний. — Я же от тебя всё равно не от-цтану.       — Ну и подход! Никогда не оставляй свои контакты серьёзным дядькам в дорогих костюмах, — предостерёг Меркель. Голос снизил — будто готовясь рассказать страшилку перед сном.       Билл, наклонившись к нему, моргнул — до сна далеко, до страшилок рукой подать.       — Так тебя зав-вербовали? — шепнул он.       — Я ни слова не сказал, — пожал плечами Меркель, взяв ломтик картофеля.       Отчего-то с Билловой тарелки — ну и он в отместку.       — Тогда при чём тут?..       — Так, так, — оборвал Меркель с коротким вздохом — будто главную интригу страшилки Билл умудрился прогнать. Ну а теперь сладких снов, дорогой, — хватит с тебя на сегодня историй. — Пришли лет семь назад на рейв. Деловые-е — спасу нет.       Да нет, видно, — Меркель сегодня горазд тешить его сказами, как султанова куртизанка. Глаза — ну точь-в-точь насурьмлены. Уж о талантах рук-языка-губ Билл помалкивал, не то целый трактат придётся сочинять.       Меркеля всё равно в искусстве обольщения никому не перещеголять. Вон даже сейчас — не касался, а кончики пальцев покалывало.       — Серьёзные дя-адьки в костюмах? — уточнил Билл, хмурясь.       — Да ты ж знаешь, кроха, — на рейвах кого только нет.       Аргумент — Билл спорить не взялся. Вместо этого уточнил, чтобы сложилась полная картина:       — А ты там чего д-делал?       — Работал барменом, — нашёлся с ответом Меркель, стянув ещё картофеля с Билловой тарелки. Он — с его. Правда, незаметно не получилось — наградил улыбкой, мелькнувшей в уголке рта. — И хорошо работал. Чаевые, барыш, подменить кого — да бога ради. Души во мне не чаяли — Меркель то, Меркель сё.       — Ну-у-у, сейчас нос взлетит, — постучал по кончику его носа Билл. — Ну и чего же? Ба-армена искали?       — Шустрого паренька, скорее. Того, кто в теме.       Меркель в те годы, получалось, походил на уличного пса — заматеревшего в кварталах, рычащего на вздетую длань тоталитаризма и одновременно с неё жрущего.       Ну, по его словам.       По его словам вообще всё выходило ладно да складно — как в германском эпосе. Жил себе, получил снизошедшие знания от высших сил да, нацепив на пояс верный меч, отправился рубить неверных.       Вот кого искали — всяких стрекозок и предателей. А Меркель, знающий Берлин от сырых подвалов до изгаженных голубями крыш, — их верный крестоносец.       Может, оттого у Меркеля частенько на лбу появлялась морщинка — вряд ли ему хотелось знать коридоры ЦРУ изнутри. Лучше б нагляделся в шпионских боевиках — ну и что, что всё там бутафорское?       А правды всей не вымолвишь, как ни пытай его, — даже о том, что скрывается за дверью в конце коридора третьего этажа в Лэнгли.       Никому-никому не шепнёшь?       Даже тебе, кроха.       У Меркеля остывшие руки. А если приглядеться, в желтоватом свете на запястье видать мурашки.       — Ты зах-ходил в ту дверь? — прошептал Билл.       Пальцем поглаживал его запястье, искал местечко потеплее, где мурашки растворились, — там, где вена тихонько пульсировала. Меркель кивнул — единожды, так, что не разубедишься и не переспросишь.       Ему в такие моменты пристало перекинуться на ерунду — как же шумит кондиционер, какой же пересушенный картофель, какие у тебя влажные глаза, сладость.       Неужто за меня распереживался?       Меркель улыбки не сдерживал — коль можно мрак осветить, оскалится. Билл поморгал — и вправду вроде маленько рассеялся.       И Меркель живой, хоть и за той-самой-дверью побывал, — вон даже кожа грела Билловы пальцы.       Вопросы свои он пока придержал — точно ведь момент заклюют, как голодные птахи. Меркель взял за руку, поглаживая костяшки пальцев.       Вспомнилось, сколько таких он уже переломал.       И сколько переломает ещё.       Может, поэтому Биллу не сознался, чего там за дверью — на третьем этаже, — чтоб не пришлось ломать и ему, если проболтается.       Об этом он тоже спрашивать не стал. А вот то, как хрустят пальцы — как треснувший винил? — было интересно.       Тоже не узнал — вдруг опять увидит мурашки на его запястье.       — Зачем им та-акой молодой агент? — вместо этого спросил Билл, свободной рукой прихватив ломтик фри — с Меркелевой тарелки.       — Стажёр, — поправил он, чуть крепче сжав Билловы пальцы. Взглядом успокоил — тихо, тихо, кроха, согреть чтоб. — Проще обучить молодняк, чем уже оперившегося. Пока молодой, запоминалка, — постучал он указательным пальцем по виску, — иначе устроена. Помнишь, что обжёгся, а всё равно сунешься. Ожоги-то с прошлого раза давно сошли.       — И много раз ты об-бжигался?       — А-а, да постоянно, — пожал плечами Меркель. — Четвёртая степень, считай.       Билл ощупал его руку — крепкая, с давно затянувшимися мозолями. То ли пресловутые ожоги — Меркелю всё ведь ощупать надо, — то ли симптомы юношеского одиночества.       Билл такие давно уж не сковыривал с руки.       — Меркель? — позвал он.       — Да, моя ягодка.       — А… — замялся на миг. Точно ли не ослышался, точно ли кондиционер уши не продул? — Ты ска-азал про восемьдесят седьмой. Когда мы х-ходили член пробивать.       Меркель нахмурился — вспоминающий, не все ли секреты повыронил из карманов плаща.       — А что я сказал?       — Что «ху-уже, чем в восемьдесят седьмом, уже не б-будет», — вздохнул Билл. — О чём ты?       — А-а, да чуть моими же мозгами на стене не написали «Пролетарии всех стран»… Это ежегодный фестиваль, — подмигнул он.       Перещеголяет Октоберфест?       — И вот так всё п-просто? — спросил Билл, помолчав.       — А ты думал? Будто я сбежавший с Зоны 51 инопланетянин, которого ЦРУ заарканило и посадило в Берлин?       — Нет, ну… Ладно. А как тебя з-звать на самом деле? — прищурился он.       — Гордан Меркель.       — Враньё.       — М-хм… Пусть будет Ханс. Ханс Мюллер, — взял он ломтик картофеля, подняв его на уровне Билловых глаз. — Или… Герхард Шиллер.       Высвободив руку, он схватил другой, выставив их в воздухе параллельно, — и уточнил:       — Как больше нравится?       — Б-больше нравится Гордан Меркель, — заключил Билл, стянув фри с Меркелевой тарелки.       — Годится. Рад знакомству, кроха.       К Биллу тоже быстро липли прозвища — как марочка двадцать пятого на мокрый язык. То гондон, то щеночек, то сладость-кроха-liebe — всего не счесть.       А подойди к зеркалу — как есть малявка Денбро, как бы ни кликали.       Засобиравшись, они оглянулись на парочку бедолаг, задремавших в углу, — и Меркель отлучился к кассе. Когда уходили, Билл обернулся — официантка подала им дымящиеся стаканчики кофе и бургеры.       Перед ночью Берлин — гэдээровский, закостенелый — почти спокойный. Ворчит последними рейсами трамваев, засыпает под крышами вместе с птахами, умыкнувшими туда в клювах свет.       Шли вдоль Шинкельплац молча — Билл прятал руки в карманах, Меркель — Билла чуть ли не за пазухой плаща. На манер считалок напевал песенку про девяносто девять воздушных шаров.       Было сто, говорил, — стащил один.       Остановились на мосту Маркса и Энгельса через Шпрее, прежде чем пойти напрямик на Карл-Либкнехт, — Меркель поделился сигаретой. Поделился огнём — из самых ладоней будто, зачерпнутый чёрт знает где.       В Меркеле было что-то крепкое, как гэдээровский бетон, из которого наскладировали коробок WBS 70, — даже тому, что прятала дверь на третьем этаже, растоптать не удалось.       Долбануть — может быть. И трещину он не латал — прятал, будто кучей гобеленов дыру в стене, пристрастием к рейвам-панку-Биллу.       У него как-то получалось всё в себе объединить. По крайней мере, то, в чём нуждался Меркель.       — Ты, вообще-то, добрый, — начал Билл, затянувшись сигаретой. Встретил Меркелев взгляд — с бровью вскинутой, словно переспросить тянуло. — Я про б-бродяг в кафешке. Дёрнуло же тебя чего-то.       — А-а… Так это на твоих чувствах сыграть, глупышка. Люди любят сердобольных, — усмехнулся тот — да взор отвёл.       — Ну ка-анеш, Меркель, — прищурившись, протянул Билл. — Если на-адуваешь вражеских агентов так же, как меня, — смени должность. А х-хотел бы другую работу?       Меркель облокотился на чугунные перила моста, сперва никак не отреагировав. Без боязни хватался за мокрый металл — а Билл вот прятал в карман руку. Куда ему до Меркеля — жал пальцы ног в гриндерсах, чтоб тот не понял — окоченел.       Вот бы в Меркелевы ладони — те, что прятали огонь для прикуривания сигарет. Спалят — ну и ладно.       Предупреждали ведь — сгоришь в ГДР, цацкаться там никто с тобой не станет.       — Я рисковый, Билли, — ответил Меркель, покуривая. Таращился в водную гладь — будто мазут опрокинули на поверхность. Вместо их отражений — скудные берлинские огоньки, не сцапанные птицами до утра. — Всё-таки родился на «Зоне». Завяжу — начнётся адреналиновый абстинент.       — Ещё и ди-иагноз новый выдумал, — хмыкнул Билл. — Какой ты у меня гений. Это ещё чего т-такое?       — Ну смотри, — выпрямился Меркель, перед продолжением как следует затянувшись — так, что щёки провалились, — отнимем у гердозеров хмурый. Конечно, часть хоть в жопу даст — а добудет. Не хмурый, на догон сойдёт. Другая часть взвесит яйца и забредёт в реабилитационку. Делай ставки, кто загнётся вперёд.       Торчков Билл перевидал порядочно — и домашних, и тамошних.       Моргнул — с каких-то пор сквот на Карл-Либкнехт сделался ему домом, будто сироте межвоенного поколения.       А там полно таких калечных — у Меркеля вон сердце сикось-накось шито. Заштопали дома, перешили на рейвах, распороли и залатали чёрт знает как в ЦРУ — и вручили вот Биллу. Как, нравится?       Не жаловался.       — Я понял, — кивнул Билл. — В жопу ты не д-дашь. Подумай о рехабе, Меркель.       Не переучить, конечно. Одно дело, если б вошкался с юнцом своего возраста — тут хоть чего вдолбить в голову можно и выдолбить неподходящее.       Сам такой. Вот уж и считал, что с Меркелевыми пропажами можно как-нибудь сжиться, чтоб потом явился, как по волшебству.       А если колдовство однажды не сработает?       Билл в кармане куртки пальцы скрестил — после такого точно чары не рассеются.       «Трабанты» шуршали тише — разбредались, прощаясь до утра. Берлин встретит их очередным ворчанием трамваев и сонным сопением поездов метро. Им с Меркелем этого брюзжания не услыхать — и не засыпать в вагонах под всхрапы поездов.       — Мы как Джим Моррисон и Памела Курсон, — вдруг сказал Меркель, бросив окурок в воду.       Не воспламенилась — а мерещилось, нефть то ли ещё какая вонючая дрянь.       Берлин с этой стороны Стены грязный, будто комнаты тунтенхаусов. И тоже полон торчков, педиков и прочей шмони.       Короче, как они с Меркелем.       — Э, стоп. Они оба п-плохо кончили, — напомнил Билл, докуривая сигарету. — Думаешь, нас ж-ждёт то же самое?       — А думаешь, нет?       А думал, что нет.       Всё считал, что Меркель большой фантазёр — и ловушки в разговорах сумеет подстроить так, что ступать надобно, тихонько цепляясь за слова, и потащит на какую-то развлекаловку.       Да вот гляди — сам воображал до фига.       Опустил взор в воду — отражения в черноте не видать.       — Ты думал о том, кем станешь, Билли? — спросил Меркель, повернувшись к нему и локтем опёршись на перила моста. — Об учёбе. Об экзаменах. О поступлении в университет и всяком таком. Был бы каким-нибудь… этим, блин… Конрадом Цузе.       Мама думала. Отец думал. А с Биллом они как-то не поделились.       А он и не клянчил — пусть одни давятся.       — Это в-вербовка? — покосился на Меркеля он.       — Я серьёзно. Думал?       — М-м… Иногда. Один раз, то-точнее, — сознался Билл. — Это довело меня до психов, и я на-аорал на брата.       Джорджи тоже думал — а у Билла был свой рацион. Тусовки-бухло-прогулки — всё чёрт знает где, по закоулкам ФРГ и «Зоны».       Здесь поцелуи грязнее, чем по ту сторону Стены.       — Ну-у, ц-ц, разве ж так можно? — поцокал языком Меркель.       — Потому что се-емья — единственные, кто от тя ник-когда не отвернётся, да?       — Да нет, — пожал плечами Меркель, скривив рот. Будто горькое снадобье сглотнул — лечебное вроде, а препротивное. — От меня-то отвернулась. А налажал сам.       Билл открыл было рот — вопрос просился, — а смолчал, облизнув губы. Хватит на сегодня допросов — теперь-то ясно, как истощали.       Покосился на Меркеля — по лицу его ничего не понять. Солжёт — улыбнётся, скажет правду — покривится.       — Так мы п-правда плохо кончим, Меркель? По-твоему, — спросил Билл.       Тоже пожал плечами — от этого вопросы становились несерьёзнее. Хоть любой фильм разнеси от первого до последнего кадра, хоть замахнись на своё — их, совместное? — будущее.       Правда, по-твоему?       — О да. Мне однажды продырявят башку одним точным выстрелом, — сложил он пальцы пистолетом, целясь почему-то в Билла. Может, потому что пуля срикошетит в его сердце. — А тебе повезёт, если не сторчишься. Ну или не подцепишь чего-нибудь.       Или кого-нибудь — чтоб добил.       Билл отвернулся к Шпрее, вцепившись в перила моста — дождевая влага холодила руки. Хорошо, что у Меркеля нет способности предсказывать будущее — только констатировать факты.       Ты сегодня особенно сладкий.       Не уточняй — во всех местах.       Билл проморгался — редкие огни, как рыбёшки, куда-то поплыли по водной глади. Зарябила, как сломанный телик, — может, оттого не видать их отражений?       Вздрогнул, когда Меркель сгрёб его к себе — ещё один способ сгладить дурацкие разговоры. Прячься вот, как от приснившегося посреди ночи кошмара.       Говорил же — меньше смотри свои ужастики.       Биллов любимый жанр — жизнь его отыгрывала круче любого экшена.       — Расслабься, Билли, — шепнул он, наклонившись к Билловой макушке. Билл вдохнул запах сигарет — ветер его ещё не украл, — и стало немного спокойнее. — Это всё когда-нибудь, однажды. Ну а пока шоу маст го он.       Хорошо, что Меркель не предсказывает будущее. Только констатирует факты.