небо над Берлином

      К марту школьная детвора сбегала на улицы из тёплых классов, а не ныкалась по подъездам, прихлёбывая разбодяженное пойло из одной бутылки.       Год назад Билли небось бегал с ними. Облизывал горлышко за каким-нибудь хорошеньким пацаном. Ловил по телу дрожь, взглядом — встречный взор.       Слухом ждал невысказанный комплимент.       Сраные малолетки держат их при себе, будто спрятанную сладость. Угощают изредка — только когда самим выгодно будет, а в другое время опасаются спровоцировать кариес.       Зато с Меркелем кроха сластями этими закормлен.       Повод дай — капнет сиропом на язык.       Может, поэтому не торчал возле окон сквота — в ожидании, как не выгулянный пёс, когда Билли вернётся из школы. Кроху там держат на строгой диете, а попробуют соблазнить — отогнёт средний пальчик.       Если уж Меркелю не стремался его демонстрировать, облизывая, — ровесникам подавно.       На уроки он теперь добирался трамваями — то заскакивал солнечным зайчиком без билета, то восточным принцем разваливался в самом хвосте салона. Пугал, наверное, брезгливое старичьё — да сдерживался от желания закатать джемпер.       А думали, колечки ток на па-альцах носят?       Сегодня кроха обещался задержаться. Мол, заскочу к родакам, свалю шмотьё, притащу кассеты — я не говорил, что у меня ку-уча панковского говна?       Из Билли родаки обещали вытряхнуть. Ну, по его признанию.       Оттого и инициатива навестить их не его.       Билли морщился, Меркеля клича сердобольным. Цокал языком — а чё к с-своим-то не шастаешь? Закатывал глаза в этой своей подростковой манере — будто Меркель брезгливое старичьё из трамваев.       И запомни, rüpel, — не груби старшим.       Нет, этому его не дрессировал. Говно это всё — сносить помои, отмываясь от запашка всю жизнь, а самому в ответ помалкивать. Не то б так и торчали за бетонной стеной и «газонами Сталина» — огороженные от цивилизации.       Или отгородившиеся?       Может, поэтому Билли прислушался, согласившись недели полторы спустя задержаться после школы в Кройцберге. А может, у Меркеля просто талант убеждения — который применять бы, по-хорошему, только в комнате на третьем этаже в Лэнгли.       А не оттачивать на глупышках-малолетках.       Меркель называл — практиковаться. Вещи-то разные.       И этот навык — маскировать облупившуюся действительность красивенькими вывесками — унаследовал от лучшего тоталитарного режима. Der Sozialismus rupft uns alle!       К вечеру сквот напитывался рыжим солнцем и ютил под крышей бойких птиц. Билли тащил иногда на чердак — подкармливать самых прожорливых и приучать к рукам.       Да на что, кроха?       Тебе послания слать. Ни за что ведь голубей перехватывать нынче не дотумкают?       А в холле ещё прохладно. Бев куталась в пушистую шаль, как птенец в гнезде — среди материнских перьев. Глянув на вышедшего из комнаты Меркеля, предложила чаю.       — С мармеладом? — уточнил он, опёршись на стол при входе.       — С мармеладом.       — Слипнется.       — Ничего. Вам с Биллом, может, и полезно, — по-доброму хмыкнула она, встав из-за стола.       Пока наливала чай на общей кухне, Меркель прихватил мармелад. Бев уминала его с последней командировки — говорит, американский не похож на немецкий.       Говорит, немецкий — привычнее.       Билли — тоже, когда Меркель болтает на других языках ему в самое ухо. Je t’aime. I love you. Ich liebe dich.       Спрашивает — правда ли, что это са-а-амый большой секрет ЦРУ?       Правда, кроха, — такие выдают только в комнате на третьем этаже.       Бев принесла чай — и они чокнулись кружками, расположившись за столом. В телике неподалёку ворчали на проблемную молодёжь — весь Берлин приютил проблемных сыновей-племянников-братьев. Дикое племя, в которое посвящают со слюной в ритуале.       У Билли он до сих пор любимый — когда тыкался языком в Меркелев рот.       — Чего-то Билл припозднился, — заметила Беверли, взяв с блюдца мармелад. Прищурилась, добавив: — А ты подозрительно спокоен.       — Заскочил к маменьке.       Бев вздёрнула брови, облизнув от сахара губы.       — Надолго?       — Вряд ли, — качнул головой Меркель, тоже угостившись. — Там он долго не держится. Ну или его не держат. Боятся, видать, что надышит в квартире — и младший обрастёт стальными шипами. А то и на мужиков с бритыми висками потянет — у-ух, вот это, блин, победа в родительской лотерее.       — А твои? — спросила Бев.       — Что — мои?       — Твои — победили в родительской лотерее?       Меркель поскрёб за ухом ногтем. Отхлебнул чаю — затянуть чтоб с ответом. Бев-то этими уловками, конечно, не обманешь, но попытаться стоило.       Тоже — практика. Не оттачивание.       Она вновь прищурилась — как мать, которая лезет в карманы к сыночку, учуяв вонь сигаретного дыма изо рта. Меркель на всякий случай похлопал по карману чёрных джинсов — не, ещё не конфисковала.       — Ты мне скажи, — улыбнулся он, стукнув дном кружки о стол. — У тебя же этот… как его? Третий глаз. Что картишки говорят?       — Что у тебя хреновая работа, Меркель, — ответила она. Может быть, резче, чем хотела бы.       — Я что, на агента Ромео похож?       — Это не самая плохая должность, — рассудила Беверли. Обхватила полупустую кружку обеими руками, чуть надув губы — будто удерживала продолжение реплики на языке, чтоб потом совесть не зажрала. Но всё же добавила: — А твоя только горе людям приносит.       — Уверена? Уже давно бы рвануло где по воле чокнутых Советов. Если бы, ну… — Он качнул головой от плеча к плечу, щуря один глаз. — Не подсуетились.       — Укрылись бы на Кудамм, — пожала плечами Бев.       — О-о, это вряд ли.       — Допустим. Ну а Билл?       — А что с крохой? — Меркель снова отпил из кружки.       — Не боишься, что рванёт у него? По твоей, — указала на него пальцем Бев, — воле.       Она таращилась — Меркель в ответ не глядел. Может, у Билли давно что-то тикало внутри. А сколько проводочков ни нащупывай, обезвредить трудно.       Тут как бы не усугубить, вообще-то, — у него путались заботы о родителях-школе-братишке. Изредка — ну хотелось бы — туда вклинивался Меркель, всех расталкивая локтями, будто человек, которого забыли пригласить на вечеринку.       Намеренно, конечно.       Может быть, Меркелю на этой вечеринке совсем не стоило появляться — всем стало бы лучше. Её хозяину — в первую очередь.       — Предотвращу, — пожал плечами он.       Бев хмыкнула, вновь взявшись за мармелад, — можно и не переспрашивать, доверяла ли. И третий глаз ей для этого совсем не нужен.       Меркель и сам уверен не был, если уж совсем по чесноку. Иной раз по Билли не распознать — скоро ли грохнет. А с такими разведданными нечего и соваться в динамит.       Сам пострадаешь.       Беверли приоткрыла было рот — опять небось предупредить, чего ей там картишки насчёт грядущих катаклизмов нашептали, — а при входе грохнула дверь. Она приподнялась — шаль съехала с плеч, — вытягивая шею.       Меркель прищурился — тоже хотел выглянуть, да причина уж сама явилась. Пронеслась мимо них, будто спешащий на отходящий поезд пассажир, — и свернула в коридор, лишь бы спрятаться в их с Меркелем комнатёнке.       Вот, блин, и сгонял к родакам. В спортивной сумке не то поклажа, не то пустота — призывающая заполнить её здешними шмотками.       Ну а потом — всё. Auf Wiedersehen, не поминай лихом.       Потусили-поперепихивались — и хорош.       Не выдержал кроха — кому ж понравится, когда liebhaber вечно торчит в командировках, привозя оттуда поцелуи-тайны-сувенирчик.       Билли не заставляет ими отдельную полку — трофеями из таких путешествий не хвастаются. Если уж совсем по чесноку, не хвастаются и такими любовниками. А правда, что тебе, кроме хера, предложить толком и нечего?       Правда. А Билли большего и не требовал.       Гаденько внутри что-то так пошёптывало — это пока.       Пока — важно взрыв предотвратить. Циферки на таймере уж вовсю бежали к нулям.       Спросить растерянная Бев ничего не успела — Меркель, поднявшись, направился в темнеющий коридор. Будто за Билли тянулась, как ниспадающий подол, мрачная аура.       Уговаривала не приближаться. Себя хотя бы пожалеть.       Да что ты, мол, — не знаешь эту малышню? Чуток побесится и скуксится, хныча, — прости да извини.       Знал, конечно. А ещё то, что предотвратить взрывы можно. Или, по крайней мере, оттянуть.       Комнату Билли не закрыл — зацепка, как в таинственном лесу. Заходи, мол, и утешь.       Зашёл — осмотрелся сразу. Рвануть не успело — Боуи на магшоте ехидничал со стены, тлела настольная лампа, простыню от взглядов чужаков берегло покрывало.       Билли швырнул на пол и школьный рюкзак, и спортивную сумку — её пнул носком «мартинса» посильнее, чтоб больше будто не видеть. Казалось, вместе со шмотками воспоминания припёр. Не очень-то, видно, и дороги.       — В чём дело? — спросил Меркель, сунув руки в карманы джинсов.       — От-твали, Гордан.       Он сморщился. Лучше б прям в живот кулаком саданул — тут хоть сгруппироваться можно.       А от слов не защитишься.       — Кто насолил моей сладости?       — Отвли-я-скзал, — выцедил Билли, развернувшись.       В глаза смотреть побоишься — подожжёт, будто вместо слёз керосин. Меркель носом повёл — на всякий случай.       Не пахло. Ни жжёным, ни керосином.       Зарычав, он пнул стул — чем-то помешал, видно. Грохнуло — ножке мебели ущерб больший нанёс или своей. Следом слетели коробчонки из-под еды навынос — кажется, островатый карри.       Кажется, после него жгучие поцелуи.       — Круши, давай, — присвистнул, как футбольный болельщик, Меркель. — Выплёскивай это дерьмо. Ну!       Хрустнуло — кроха сдавил ногой пластиковую вилку. До лампы добрался — зазвенело так, что в ушах эхо застряло, не выковырять.       И комната окунулась в мартовский мрак.       Рвануло, блин, — не предотвратил. И сам не выжил, мерещилось, — или отчего в глазах такая темнота.       Рычала — или Билли бросался поражающими элементами горсть за горстью.       Не можешь остановить взрыв — наблюдай. Так хоть красотой перед гибелью налюбуешься.       Билли самого сразило — порычав ещё маленько, как зверёк для устрашения, он плюхнулся животом на диван и притих. Тоже естественная поза малолеток — в лицо не загляну, на своё таращиться не позволю.       И стало тихо — как после взрывов. То ли потому что в уши словно набили ваты, то ли потому что время застывает, увязая в калёном воздухе.       Керосином всё ещё не пахло. Немного — карри, брызнувшим остатками соуса на пол.       Хорошо, что света нет, — приняли бы за кровь.       Подойдя, Меркель придвинул стул к дивану и сел. Кроха не шевельнулся, уткнувшись в скрещённые руки, как мученик. Раньше насмехался бы, а теперь — нет уж, коль малышню невесть чего терзало.       Может, глубоко под рёбра зашло — как Меркелю однажды. Покопавшись на теле попридирчивее, отыщешь шрам.       — Что расквасился, Билли? — Он ласково поскрёб крохину стопу. Раз — и Билли подтянул ногу к себе, не оборачиваясь. — Ладно тебе. Мы с Бев не весь мармелад сожрали. Там ещё…       — Да заткнись! — крикнул он, прижавшись щекой к покрывалу. — Не п-понял? Я хочу, чтоб ты от-твалил. Ушёл. На хер! От-тсюда…       Повернувшись на спину, Билли со вздохом укрыл лицо ладонями. Чтоб не показывать, верно, — мокрое и красное, словно только-только с мороза окунулся в тепло.       Вообще-то, чёрт знает — дома-то кроху точно не спешили обогревать.       Скрестив руки на груди, Меркель откинулся на спинку скрипнувшего стула.       — Сколько раз люди сваливали, когда ты просил, Билли?       Да каждый раз небось. Родаки — потому что самим со сгустком негатива — черни, как бухтят по телику, — связываться не хотелось. Братишка — из страха. Сопляки в друзьях — отговариваясь личным пространством и свободой, поначитавшись брошюрок в сраных психцентрах.       Меркель там ни разу не торчал. И родился ещё тогда, когда все трахались — Берлин трахал? — под кислоту.       А за кислотой выдашь все-все секреты. И точно никуда не уйдёшь.       Поднявшись — юркий, как змейка, — Билли подошёл. Навалился на Меркелево плечо ладонями — чтоб спихнуть со стонущего стула. Говорил же — лучше, когда пихают или колотят. К этому Меркель привычнее — упёрся ногами в пол, и всё тут, будто приклеенный.       — Они не уп-прямые, блин. Как ты.       Т-т-ты.       — Я очень упрямый.       Билли дунул на прядь у носа, зачесав наспех чёлку, — да попытался снова. С таким же успехом мог и Антифашистский оборонительный вал сдвигать.       Ну, и он однажды рухнул. Билли, видно, это сил придавало.       — И никуда не уйду. Билл, — со вздохом сжал его запястье Меркель. Хорош, ну, — синяк же будет. А потом постыдные всхлипывания с кающимися поцелуями, проникающими под кожу — жало осиное. — Слышишь меня? Сядь.       Подтолкнул кроху к дивану — и он всё-таки сел, тяжеловато дыша, напротив. Схлестнулись взглядами — Биллины глаза всё ещё тлели угольками в самой тьме. Вроде даже пожигало кожу — впору бы спасаться.       Уж лучше вместе сгорать.       — Выкладывай, что ли, — сказал Меркель.       — М-м. А если нет? Под н-ногти ток пустишь?       Билли опять нацепил латы обиженной малолетки — на весь мир.       Не просто ж так признавался, что весь мир для него — это Меркель.       Ты наслушался сказок, кроха.       Ты лю-убишь их рассказывать.       Одна за другой, вернувшись из командировок.       — Нет. Я всё-таки уйду, пока ты не остынешь, — ответил Меркель. — Будешь сидеть в темноте. Один. Как, страшно?       — Я не реб-бёнок какой-то. — Но носом шмыгнул, вытирая его запястьем, совсем как малышня. — Чтоб темноты бояться.       — А одиночества?       — Ты всё равно п-придёшь.       Будь увереннее, Билли. Едва слышно же.       Хорошо, что закрыта форточка, — никаких помех в вечернем эфире.       — А вдруг нет?       — Придёшь. — Он поёрзал, отведя — пряча — взгляд. Взялся ковырять ногтями кутикулы — коль Меркель не взялся за пытку. — П-придёшь же?       В густеющем мраке Меркель нашёл его руки, продираясь сквозь тьму. Касание к ним словно чуть озарило спальню — и глаза Билли мигнули напротив.       Темнота — его давняя подружка. Помогала замазать лицо, как хэллоуинским гримом, — чтоб ни одной эмоции Меркелю не считать.       Угадывал по вспотевшим холодным пальцам.       — Ох-х, Билли… Приду. Я вообще прилипчивый, — заметил Меркель. — Как ириска к пломбе.       Вскочив, Билли прильнул к нему, обняв за шею, — так, будто весь мир его грозил разрушиться. А за Меркеля хотя бы можно держаться — он вроде как Берлинская стена.       Враг не пройдёт, своего сбережёт и укроет.       — Я-лблю-ирски, — пробормотал рядом с ухом кроха.       Ладонями Меркель поглаживал его талию — кожу скребли складки свитера. Меж петель притаились запахи, наверно дома. Женские духи, нафталин против моли, жареный картофель с чиновничьей подливой.       А Билли на ужин приглашали?       — П-прости за… погром, — шепнул он, упёршись в Меркелев лоб своим.       Это ничего. Мир не рухнул, Боуи на магшоте ехидничал со стены. Жить можно.       — В следующий раз приглашай. Занятная движуха.       Усмехнувшись, Билли прикусил губу. Отстранился — шмыгнул носом. Может, самого бесили вцепившиеся следом домашние запахи.       Ну эй, ну оставайся.       Чернь.       — Так что стряслось, кроха? — спросил Меркель.       Билли поморщился — будто спросили за давеча разбитое окно. Признавайся — ты ведь?       Не, он умелец только сердца разбивать. Жаль, что в Управлении зашивать их намертво ещё не выучились.       — Покрыли всем, чем можно, — наконец сказал Билли. — Отец с-сказал, я пидрила. Наверное, кто-то ви-идел нас с тобой… И сдохну от СПИДа. А они даже в В-вивантес не придут. Чтоб не светиться типа.       — А кем твой отец работает?       — В посольстве.       Меркель прыснул со смеху, не удержавшись, — вот, блин, сюжетец вышел бы, пересекись они по службе.       Билли нахмурился — пришлось пояснить:       — Прости. Подумал, забавно, если он пашет на американскую разведку.       — Это п-плохой плот-твист, — через силу улыбнулся кроха. Уголки губ у него будто кто дёрнул, продетые леской, — не кислячь, не порть вечерок. — Но, в общем… лучше мне не п-приходить больше.       Старая песня. У Меркеля кассета эта заела давненько — мать зажевала плёнку зубами, как магнитофон.       Билли выклянчил — ну да-а-ай переписать!       Лови вот. Только на качество не жалуйся.       — А Джорджи? — спросил Меркель.       Этот рычажок опасный — может, если надавить, и вогнать во мрак.       Вдвоём в нём не страшно — кожей лица Меркель чувствовал крохино тёплое дыхание, плечами — лёгкий перебор пальцами, будто по гитарным струнам.       — Он всё слышал. П-прикинь? Даже его уши не пожалели. А потом, блин, ра-распинаются, типа стараются больше всех для него. Херня.       Херня.       Вот это по-панковски — небось и при родаках ничуть не стеснялся.       Билли прижался крепче, словно мрак хотел увлечь его за собой. Как делают все эти соцработнички, обхватывая плечи, — мне-то довериться можешь.       Кроха и Меркелю с трудом. Для этого надо ух какую комбинацию паролей расшифровать — слово-касание-взгляд.       И агенты ЦРУ над таким попотели бы.       Обнял его бережнее — ноготь считал петли свитера вдоль спины.       — Стараются в основном для себя, Билли, — ответил Меркель. Голос — на полтона пониже, чтобы и мрак прислушиваться начал. Лёг к ногам бездомной собакой, благодарной за приют, — и голову поднять не смел. — Чтобы потом, ну, знаешь… Хвастаться знакомым. Или нелюбимым родственникам. Вот, мол, наш сынок-то — прелесть. То, это, а ещё вот это умеет. Нынче лекарство от рака изобрёл и вот это всё.       — Ро-одаки хвастаются тобой? — вдруг спросил Билли.       Пальцы подобрались к вороту джемпера — проверить будто, нет ли и на нём невидимой удавки.       Была когда-то, да уж давно порвал, как следует рванувшись.       В розыск не подавали, сами по берлинским улочкам не лазали. Мать всё обещала — Берлин тебя поглотит, как сотни, тысячи, десятки тысяч таких же сраных бунтарей.       Помяни моё слово.       Город не обманешь, особенно — с этой стороны.       — Нет, — подумав, ответил Меркель. — Я тот самый сын, о котором не говорят на семейных застольях.       И даже прозвищ не дают — вроде Этот-Как-Его.       Выходцев из Бранденбург-Гёрден больше чествуют по возвращении домой.       — Но ты же с-спецагент! И в Управлении, и…       — Тш-ш, — мягко прервал Меркель, стирая влагу с его щёк.       У стен тоже есть уши.       У Стены тоже есть уши.       Вложив лицо ему в ладони, Билли шмыгнул носом и прошептал, как заинтригованный подарком на Рождество ребёнок:       — Ты же спецагент.       И брови приподнял — ну расскажи-и-и?       Ну что тебе стоит.       — Мамаша гэдээровка до мозга костей. — Ничего не стоит — бери за бесценок. — Даже медалькой Клары Цеткин одно время бренчала. Верит, что в правительстве америкосов есть владельцы сети педофилов, типа Индейской коммуны. И вот они крутят бабками, что я — серьгу на члене.       Билли поднял брови выше — да наши мамаши, дескать, отлично бы спелись. Такие дуэты рвут все чарты за счёт скандальных песенок. У них — о детках, которые бегут, что крысы, в тесноту берлинских подвалов.       — Так что меня для неё не существует, — закончил Меркель, вернув ладони на Биллину талию.       — Д-думает, ты детей заманиваешь, что ли?       — Ну. Серьгой на члене.       — Фу-у, — скривился Билли, прикусив на миг язык. — Как погремушкой.       Со смеху прыснули оба, обменявшись сверкнувшими, как молния во тьме, взглядами.       — А каким ты был в д-детстве? — спросил Билли.       — Как все, — пожал плечами Меркель. — Маленький служитель культа Эрнста Тельмана. Зарабатывал на орехи от матери, если изгажу галстучек.       Улыбка на лице Билли потихоньку растаяла:       — Ты никогда о ней не го-говорил, Меркель.       — Теперь знаешь почему.       Чужие тайны и чувства выторговывают по цене своих.       — Не п-представляю, каково… каково, когда ты ни для кого не су-уществуешь, — сказал он, вновь понизив голос до шёпота.       Будто выдавал самый большой страх, которому суждено потонуть в темноте.       Назовёшь его — и боишься меньше.       — Представь, что ты фэйри. Все орут, что тебя нет. А ты вон… — мотнул Меркель головой к окну, — да вот цветы хотя бы будишь поутру.       Под Биллиными пальцами они бы капризничали, как дети. Пять минуток ещё до рассвета — а он бы дозволял.       Меркель проверил — вот бы только рассвет не наступал подольше.       — Тогда ты — К-крампус. Я в него верил, а в Вайнахтсмана — нет.       — Почему?       — Меня чаще на-аказывали, чем хвалили.       Захочешь — на теле Билли тоже скопище шрамов отыщешь, будто следы, оставленные кометами на небе. Точно ли на коленке — от падения со скейта?       Спросит, спросит. Впереди целая ночь — а сонливого мартовского рассвета ещё дождаться надо. Билли пробудит его касанием ко лбу — и след от поцелуя расцветёт первым весенним цветком.       Меркель обнял его крепче, будто пряча фэйри в горсть:       — Ты ж моя кроха.       А он в ответ притиснулся, изредка вдыхая носом глубже.       — Ты в-вкусно пахнешь, — сказал, вновь понизив голос, Билли.       — Правда? Чем?       — Ну… Домом. Моим д-домом.       Грудь у него еле вздымалась под свитером — запахи сберечь хотел. Чтоб убедиться, может, — теперь точно дома, теперь наверняка в безопасности.       Потёршись носом меж его ключиц, садня кончик о шерсть свитера, Меркель поцеловал, объяснив:       — Говорят, здесь душа прячется.       Говорят, иногда просится в ладони, если им доверяет.       Шмыгнув носом, Билли попробовал скрыть это за вздохом — не вышло, конечно. Ты же с-спецагент — сам вот убеждал шёпотом, а всё обдурить пытался.       Отстранившись, Меркель кашлянул в кулак — а вот Билли обставить ещё можно. Ещё не выучил все эти приёмчики — только поступил к Меркелю в стажёры.       — Лады, — заключил он, похлопав ладонями по ляжкам. — Ну-ка глянем, что ты тут припёр. — Едва Билли шагнул назад, Меркель поднялся в поисках его спортивной сумки. — Кроме трусишек с Микки Маусом.       — У меня нет «трусишек», — передразнил кроха, — с Микки Маусом.       В этом точно обмануть не пытался, конечно.