небо над Берлином

      В клубешниках на Нолли духота, сколько ни глотай коктейлей — ладно, кроха, уговорил на пару шотов, — или вискаря со льдом.       Кроха говорит — не зал-ливай за шиворот, э.       Зачем же, всё по адресу. Глоток — жжение — першение.       Помутнение? Лёгкое, от пятен неонового света. К Билли они приставали, облапывали Меркелю на зависть.       На ревность?       Не, кроха, не ревную. К кому?       Есть же. Вон горстка мужиков лет сорока, мнущаяся у расписанных граффити стен, — глядели в центр танцзала, вытягивая шеи. Вдохнут — учуют какого-нибудь педиковатого малыша.       От них пахнет особенно. Меркель вдыхал, горстями загребал с тела — с самой сердцевины, будто плод вкушал. И зубы от сладости сводило, и глотка немела, и руки ходуном шли — начерпали, видно, донельзя, через край плещет.       В неоновом сахарно-розовом свете Билли будто овит нитями сладкой ваты. Лизнёшь — удивишься, что съедобный.       Лизнёшь — пристрастишься. Клянчить возьмёшься, разевая рот, — ещё накорми.       Досыта, пока цедить совсем не начнёт.       Меркель по сторонам в баре озирался — вряд ли единственный, кто охоч до такого лакомства. Вон как тени у стен зыркалками Билли жгли — чтоб в талую карамель обратился.       Капнул на язык — растёкся.       Меркель глотнул ещё вискаря — растёкся. Внутри, как бензин, вспыхивал. Он ли? Или то, что сбрызнул?       Держите руки подальше от керосина.       Меркель давно не ребёнок, чтоб сторониться, — а в рот всё равно тянул что попало. Биллины пальцы-член-щёлку — всё, что влезало.       Поозирался — нашлись бы те, кто с ним это обсудил.       Клубешник не тот, где осенью шмонался за Билли, — теснее. Зазывал по пятницам трансов, по выходным — мальчишек с алыми устами.       Билли, движ вкусив, густо свои подвёл. Во тьме взглянешь — кажется, посиневшие, как у ундины с глубины. Поцелуем окропит — Меркеля за собой потянет на дно.       Уже здесь — дышать нечем.       Слепил сияющий бар, грохотал тенор Мариана Голда, забивая уши, как землёй после взрыва в окопах. Меркель не выковыривал — ногой в такт покачивал, сидя на барном стуле. Покачивал следом стакан — мотало туда-сюда колотые ледышки.       Мотало туда-сюда кроху — от танцпола к бару. П-присоединишься? Нет. П-присоединишься? Нет. П-присое       ну и х-хер с тобой.       Билли дрыгался с другими малолетками — на разомкнутых устах помаду оберегал, не подпевая, на глазах — тушёную подводку карандашом, не жмурясь. Голову к шарам света под потолком запрокидывая, натраханным представлялся.       Натраханным не с Меркелем.       Вот с этими, гундявыми, что у стены хищниками рыскали. Какую задницу посочнее тяпнуть — чтоб мякиш дрожал, как желе, при долбёжке.       Хорошо, что Билли тощенький.       Хорошо, что мякотка у него ещё не взрослая — прут-язык давит.       Аргументы, да только до второго стакана. Переглянувшись с барменом, Меркель кивнул и вновь обернулся через плечо — на дрыгающемся Билли раззявлены полы кожанки. Футболку кажут — какой-то волевой призыв. На хуй систему.       На прошлой неделе он топчет кожанку — знашь с кого её со-одрали? — на этой топчется с Бев на зелёных митингах по заветам Клауса Дюркопа.       Дошло, что кожзам, — Меркель в рот объяснение вложил.       Кроха доверчивый — а на сказки других мудаков тоже вёлся?       Одни ему балакали про недавний развод, пряча в карман снятые с безымянного пальца кольца, другие — про лохани меж жениных ног.       У тебя-то точно не так?       Стакан в руке отогрелся. Меркель выпустил, лишь бы не лопнул. Поглядел — тени вдоль стен перемещались, будто пауки, и прятались по углам.       Совьют паутину для какого-нибудь мотылька.       Меркель своего в ладонях берёг — ах-х, да не порхай ты на огонь.       Рисковый, блин.       Думал, это Билли с ним тяжело. А ему с Билли?       Пригрел шебутного пацана под крылом — то ластится, то отгибает средний пальчик. К Меркелю он подскочил тяжело дышащим — натанцевался, лоснилась вон шея, будто у бесстыдных танцовщиц в стрип-клубах.       Они б гибкости Билли обзавидовались. А он — блёсткам на их скулах.       Т-тож такие хочу!       С Билли был один большой плюс — порой его можно купить. Симптом просранного детства — тогда-то этих хотелок не нахватался.       — Мож, по-отанцуем всё-таки? — предложил Билли.       В голосе улыбка припряталась, во взгляде — хитреца, как у лисёнка.       — Не сегодня.       — Ну-у, зануда.       Меркель обвёл пальцем ободок стакана — надо было глотнуть, пока кроха вихлял там задницей. На усладу мудакам возле стен, вползающим на танцпол.       А как тебя зовут, малыш?       А ты один?       Билли уже нет нужды врать. А на Меркеля небось всё равно по привычке оглядывается.       Mit deinem Geliebten?       Mit Vati.       Опёршись на его бедро обеими ладонями, Билли прильнул — давящее тепло паха ощутить можно. Качнулся, как неловкий телёнок, — и Меркель придержал его за ягодицы.       Ты хорошенький.       Па-апочка тоже так говорит.       Плотину такому дерьму в голове не проложишь. Напористое, пробьёт. Сколько Билли ни гляди ему в глаза — с преданностью танцовщиц, околдовавших клиента.       Говорил же, обзавидуются.       — У тебя п-привстал, да? Пока я там… — мотнул он головой на танцпол. — За-асмотрелся? Ну скажи. Для тебя стараюсь.       Покрутится, будто себя демонстрируя, — встанет до упора. Проверять ни взглядом, ни касанием не стал.       Ягодицу ему Меркель смял, притиснув, — чтоб точно посерьёзнел. Не о его попытках соблазнить разговаривали.       Меркеля, во всяком случае.       Билли, выдохнув, донёс до него сладкий запах жвачки. Немного — парафина помады. Или какое там ещё дерьмо в неё кладут, отговаривающее соваться?       — А ещё для кого? Знакомых, может, встретил? — спросил Меркель, для вида кинув взор за Биллины плечи — раз-два внахлёст.       — Каких ещё зна-акомых?       — С которыми сосался в ноябре. М?       Вот эти хмыканья заостряют любые беседы. Обсуждаешь сорта чая — покажется, что вместе с напитком глотнул лезвие. Болтаешь о претендентах на Биллину дырку — то же ощущение, горло изнутри жгло.       Потому, видно, что бриться выучился — ни прыщика на белой заднице. Как у лучших берлинских мальчиков.       Тех, что развозят по губам помаду, по ногам — нейлон чулок.       Билли по душе сетка — арканил в неё и Меркеля.       Крупную рыбу на берег тащил — разделывать будет с полным ртом слюны.       Он тронул языком верхнюю губу, отведя глаза, — лишь бы не смазать помаду. Обведёт по контуру — соблазнит брызнуть малафьёй.       Глотай до капельки.       Меркель ли только упрашивал?       Представишь вот так — как саднят онемевшие крохины коленки, — и проверить охота.       — Я думал, мы это об-бсудили, — заметил он.       — А по какой причине я должен тебе верить, Билли?       — По той же, по ко-оторой я верю тебе, блин. Когда ты болтаешь о своих ко-ко-омандировках. — Оттолкнувшись от Меркелева бедра, он встряхнулся — развенчавшая колдовство фавна нимфа. Перековеркал нара-ра-аспев: — «Я там никого не тра-а-ахаю».       Поморщившись, Билли качнул головой. Цеплялся за эту фразу слухом — цеплял её на Меркелев, как брелок.       На вот, приятно?       Так себе сувенир. Да и не верится толком — будто подпихнули ширпотреб.       — Хоть раз я давал тебе повод усомниться? Кажется, нет. А ты…       Осёкшись, Меркель сомкнул губы. Фу-ух, тише-тише на поворотах. Там, бывает, такой кювет поджидает, что все кости вдребезги, ни кусочка не соберёшь.       Будет ли Билли лазать за ними по трущобам, как Исида?       — Ну? Давай-давай. Раз начал.       Не разобрать — или музыка дубасила, скача от пола до потолка, или Билли постукивал ножкой о бетон.       Ну вот, смотри — кто ещё кого довёл, неженка.       — Ты мне сердце разбил. В прошлый раз. Когда я тебя увидел с этим…       — Чё ты от меня ус-слышать хошь, а, Гордан? Ну? Легче у-убеждать себя, что меня тра-ахали. Лучше, чем ты, наверное. Аж до с-слёз. Доволен? Так тебе лучше?       Билли наброситься бы впору — вздыбился, как зверёк. Рот не в помаде — крови. Меркелевой, пока доедал его сердце. Или собственной, пока зализывал раны.       Схватив стакан со стойки, он маханул виски залпом и сглотнул — будто ничего вкуснее в жизни не лакал.       Знакомый глоток, глубокий-гулкий.       Меркель — следом. Схватить его хотел, припрятав у распахнутой джинсовки, — рукой крепче вцепился в ляжку.       Биллины мягче, пуховее.       А теперь не дастся — развернувшись, опять ушёл в глубину толпы. Слёзы прятать в танце, подружкам — с такими же губами — говорить, мол, просто макияж смазался. Просто «мартинсы» до слёз натёрли пальцы.       Они будут убеждать, как старые бляди — целку, дескать, все они такие. Эти твои «мартинсы». Натирают до слёз и пальцы, и зад, и сердечко.       Своё им отдаёшь — топчут, суки.       Меркель Биллино берёг за пазухой близ своего.       Глянул — к ободку прилип след от его помады. Коснёшься — остывший, и самого проберёт.       Не годится.       Не годится и вся эта грызня. Билли тормошил вроде как без аппетита, но и не играясь.       Меркель — подавно, игры эти давно переросший. А как прикинешь натёртые крохины коленки — меж бёдер краснота? — так вгрызаться бы во что.       Бешеных собак принято и в ЦРУ усыплять. Так что вдох и выдох.       Запах пота и смешанный — духов. Одни воруют у подружек, как Билли. Других снабжают папочки.       Те, что гладят стены вместо спинок своих любовников.       Билли б не к ним пошёл искать утешения — Меркеля собирал бы по кусочкам. Весь искромсается от осколков, а ни слезинки не прольёт.       Лишь бы он, по крайней мере, не видел.       А поглядеть стоило. Точно ли ножку ему так сильно натёрло. Или коленки? Бёдра? Однажды. Меркелю благодаря.       Пальцы скрестил под барной стойкой — ну пусть хоть разок отвадит, будто глядел дерьмовый многосерийный фильм.       Следующая сцена — сочувственный взгляд бармена, принявшего оплату. У него работа такая.       Следующая сцена — нырнуть в беснующуюся толпу.       Следующая сцена?

* * *

      На такие не пускают малолеток в кинозалы. Или они пробираются тайком — память мотает каждый пошлый кадр, как на бобину.       Меркель сам таких, ух, пересмотрел — признаваться стыдно. А Билли всё равно горячее — в розоватом свете клубного толчка, с темнеющими губами. С раззявленными коленками — вот, ну, втискивайся.       Со сползшими на бёдра джинсами — вот же, ну, вмазывайся.       Пока — пальцами, на смазке из стащенного саше. Хлюпала, размокнув, — то ли драл его двумя сразу очень уж… ну, блин, кроха точно подобрал бы словцо.       Ты же любишь все эти чавкающие наречия.       Скажешь — в горле слюна клокочет. Меркель вроде не до неё добраться вздумал, заперев их с Билли в вонючей кабинке, — а язык пластался далеко в рот.       Сглотнёт — подавится. А пока попискивал в ответ, направляя — как повернуть пальцы у него в тающем нутре, как вдавить язык в нёбо.       Не перепутай только.       Само выходило, ну, — когда пальцы елозили прямо по взбухшим, будто мокрая вата, стеночкам.       Ну что так хочется тебе что ли.       В одно предложение. В вопрос, в утверждение — поди разбери.       Никаких тебе серьёзных шифровок, которыми гордится Управление, по пьяни.       Билли дышал жарче, скрипя кожанкой по кафелю. Руки не знал, куда пристроить, — петлял вот пальцы за пуговицы Меркелевой джинсовки.       В глаза взглянешь — утопнешь в тумане.       Меркелю — ну… вспыхнешь наверно.       Вот отчего кроха румянился — в глазах у него всё невысказанное прочёл, как в подпольной газетёнке.       Цензуры по эту сторону Берлина уж как ни бывало. А Меркель до сих пор послания шифровал-вымарывал.       Не годится. Вслух — только грязнее.       Ты как в течке. Сцепимся?       — Я тебя разорву, Билли. Клянусь.       Меркель помаду с его губ слизывал — сладковатая, будто сиропом сбрызнуты.       Ниже — солонее. А там — будто малафьёй.       Пальцы он втащил в дырку до упора — так, что костяшки долбанули по промежности. От этого Билли голову запрокинул — к потолку с крапом крови спидболистов? Тоже поди угадай.       Пальцы волокло — всю кисть забрызгало.       Сцепимся сцепимся сцепимся?       — Ты в-веришь, что я… с к-ке-ем-то?..       — Нет. Боже, нет. Не-ет, моя ягодка. — Прихватив губами Биллино ухо, мягко подёргал, будто щенка из родной стаи. И, вынув пальцы, вскользь горячую щёлку обласкал. Лучше языком, конечно. Ещё лучше — членом, чтоб он так — ать! — забавно вздрогнул. По-оаккуратнее с такой махиной. — Прсти-мня-прсти. Злишься — кусайся.       Кусался — но не со зла. Просто чтоб пришпорить — нечего тут наглаживать, давай по-серьёзному.       А сам млел, закатывая глаза, — от того, как проходились вдоль гладкой промежности пальцы, жирня смазкой.       И Меркель млел — пальцы беспокоились. Да что там пальцы — нутро бесновалось.       Биллину слюну глотал с поцелуями — умаслить думал, а распалялось. Пуще огней на заброшках — таких же диких, Берлин спалить грозящих.       Искорка их металась в крохиных глазах.       Шептал рви рви рви, как в лихорадке, голову кидая к розовому кафелю. Распускался нежным бутоном — насколько ноги позволяли.       Синти-поп из колонок за его дыханием блёк. Тоже музыка, тоже особого жанра. Меркель наматывал на язык, целуя, — как на кассетную бобину. Записать — переслушать.       Переслушать сотни — тысячи — раз.       Хлеще подпольной порнухи с элементами снаффа.       Билли джинсы помогал расстегнуть, член вывалить, томно глядя вниз. Взор прятал, как целка, впервые увидавшая елду.       Же-есть шепнул, хватаясь ручонками. Обеими, как за жезл.       Валял в глухо чавкающей смазке, отбрасывая со лба чёлку, — явил плавленый на веках карандаш.       Плакал, кроха?       Чуть не заревел.       Они с подружками глаза закатывают — «мартинсы» жмут, ага. Им нравится доводить до слёз.       Меркелю — нет. Если только во время оргазма — когда кишку натрёт до того, что пламенеть внутренности будут.       Испробуем? Потом потушим.       Билли замирал каждый раз, когда кольцо пирсинга втягивалось в мокрое нутро. Меркель — следом, после забитой в щёлку головки. Потягивало едва — ух какой ты узенький — от натяжения.       Сколько пальцев до этого в себя ни прими.       Да что там пальцы — на елде теперь кряхтел едва слышно, обмазывая губы — плавленое пятно вокруг рта — слюной. Язык верхнюю, нижнюю ласкал — не Меркелевы, а жаль.       Считал, точно. Дюймы или секунды — через сколько соприкоснутся телами.       Склеятся — сцепятся.       Кроха замычал, морщась. Не от боли — бровки не так свёл, ресницы не так порхнули.       — Что? Ну скажи. Что? — Меркель упрашивал нашёптыванием под горячим ухом, будто взмаливался ему.       Билли маленькое божество — его тоже умасливать для милости надо.       Оступишься — согрешишь.       — Ко-ольцо… так дав-вит и…       Не договорив, он прильнул к Меркелевой щеке. Поди разбери болтовню с хрипотцой — аа-х-ха-бо-оже — за грохотом музыки. За грохотом двери. За грохотом сердца.       Билли всего колотило — учуешь, если в кафель впихнуть. Пульсировал, как открытая рана.       Меркель поцелуями исцелял — куда дотянется.       А он, благодарный, ластился в ответ, натирая Меркелю щёку — помадой и слюной. Тепло внутри него обволокло со всех сторон — будто обило войлоком.       Продирался наружу-внутрь — пока легонько. На Биллином лице всё, всё-ё-ё написано. Где надавить, как двинуться.       Куда чмокнуть — в рот давай, раз не в дырку.       Там тоже влажно и горячо. Сушил дыханием вдобавок — за которым слыхать весёлый звон струи из соседней кабинки. Из динамиков в углу — неброский синти-поп.       А чё, такое все ща слушают.       А Билли — лимитированный экземпляр. Похныкивал — хорошо? ещё, да же? — и подтаскивал коленки повыше, развёртываясь. Всего принять чтоб — пока мошонка под копчиком не вплющится.       В соседней кабинке тишина. Шорох — звон ремня следом.       Ни щеколды щелчка, ни вздоха. Нашли где шпёхнуться, мол, завистливое.       Зато чавкнуло отчётливо пару раз — как когда сдвигаешь воротник с сырой головки. Следом — плевок.       А Билли зажимался, скромница херова. Будто не его щёлка вокруг члена пульсировала, обжимая, — не выпущу, не выпущу.       — На нас надрачивают, — пробормотал Меркель ему в ухо. — Поможем человеку?       — Ме-эрк…       — Давай, ты же у меня шумный. Похвастайся, как хорошо.       Упрашивал ещё — румянец с него слизывая, как с леденца. Язык, правда, от соли жгло.       Хныкал — порядочно в кишках, значит, зудело.       Порядочно по ним кольцом пирсинга гребло. Туда-сюда, попробовав, — и вот уж хриплое дааа взлетело, подпев незнакомому припеву.       Ускорился — раз одобрял, ну. Словом-поцелуем-отдачей — ноги распёр. Дёрганые, зигзаг паучьих лап почти.       А в «мартинсах» жались пальчики небось. Не от тесной же обувки.       Он потом расскажет. А пока впитывал слухом-кожей-ртом — распухшим, что к елде уже успел приложиться. Всё подряд — чтоб только ему слышно было, чтоб толчкам подмахивало вместе с его робкими бёдрышками.       Так? Так делаю?       Лучше всех в Берлине.       Меркель клялся — языком в Биллин это втирал.       Одной рукой он хватался за Меркелеву шею. Другой — вкруговую натирал сырую головку члена, как девчонка — клитор.       — Да ты тащишься, — бросил ему. — Посмотри, аж течёшь. Как мокрощёлка хренова.       Билли не глядел — таращился вместо этого в крапчатый потолок, постанывая. Не тянись у него смазка от члена к пальцам, подумал бы — до чего хороший актёр.       С таким проглотить бы все постановки.       — Это комплимент. Да? Кроха-а-а… — Напористое касание вдоль уха Меркель тянул с таким же — в горячее нутро. — Как же тебе хорошо на моём члене.       Головой не мотал, не кивал — стоны у него лучше любого ответа. Искал их в горле       тебе лишь бы в щёлку чего запихнуть       долизывая сгустки слюны с языка.       Травился ими, сглатывая. Шлёпнул по холодному бедру в благодарность, тиская, — в ладони млело, в ладони таяло.       Меркель потом слижет с неё остатки.       Заталкивал в него крепче, глубже — густело чавканье смазки. Густело мычание Билли. Густели шлепки за стеной — ребра ладони о пах.       Густели хлопки кожи. Густело в голове.       Ни одной здравой мысли через это не пройти.       Билли глаза прикрывал, не жмурил — до того хорошо, верно, пробивало кишку. Тушь-карандаш растеклись — явили чёрные пятна. Глаза — больше. Взглянешь — пропадёшь.       Меркель смотрел, не боясь, — и в самом нутре что-то подёргивало. Там тоже открытая рана?       На всякий случай припадал к Билли ртом, как к целительному источнику.       — Щс-кнчу…       — Громче.       Меркель ухо его зубами корябнул, хватаясь, протыкая заново елдой его требуху, — простит же?       — Счс-кончу… а-ай, д-да…       — Громче. Давай. Давай, мой маленький.       Билли бился, Билли одно сплошное сердце.       Скулёж со стонами мешал, разбиваясь, — только осколки подбирай. Меркель не руки подставлял — рот. Резало — куснул наверно.       Соскочил на сааамую головку, скрипнув кожанкой, — и сжался.       Следующая сцена?       Щелчок щеколды, грохот двери соседней кабинки.       Щелчок в голове — глубже, глубже чтоб в него пробиться-зарыться.       Грохот — в самых ушах вместо дерьмового синти-попа.       У Билли большой красный рот — вздутый от поцелуев, как натёртая елдой щёлка.       Оргазмы переживали на пару. Каждый раз как последний в жизни.       — Ох… — выдохнул Меркель, тряхнув головой. Привалившись к Билли, вдавил его в плитку — там, где остудить щёки можно. — Если меня однажды завалят… скажи детишкам, что папочка их любил.       Малафья кипятилась внутри — мясо забрызгала.       — Счас откушу те я-азык.       Билли полез угрозу наверно исполнять — глубже целовал, чем обычно, языком нащупывая.       Отложил на потом — отстранился с чмоком.       — Ты скажешь, детка?       Меркель поцелуй ему вернул, забормотав сквозь.       — Бож-же…       — Пообещай, — с тягучим толчком в сырое нутро.       — С-скажу-скжу! Да…       Он примолк, облизнув губы. Вытереть глаза-рот не потрудился — ждал будто, что Меркель слижет остатки его помады, будто умоет изгвазданного щенка.       Нет — вместо этого грелись напористым дыханием. Пока Билли не ляпнул:       — По-моему, бо-ольшие члены ваще для секса не п-приспособлены.       — Эволюция на мне отдохнула.       Он приложил палец к Меркелевым губам:       — Не углубляйся. Не то решу, что ты и в-вправду с Зоны 51. И не в-выт-тскивай… пока. У меня ща кишка вывалится… — Облизнув губы, кроха хохотнул, уставившись на Меркеля: — Ты весь чу-умазый. Смешной такой.       Обхватив Меркелево лицо, он взялся вытирать — втирать в щёки? — остатки помады.       Билли весь — чистое сердце. Кажется, Меркелево. Вырванное из груди.