Ещё одна Васнецова?

Поразительно, иногда кажется, что нас так много, посмотришь вокруг – всем тесно, а иногда кажется, что нас так мало в этом мире, и так легко потеряться.

Был холодный осенний вечер. Моросил мелкий колючий дождь. Дул пронизывающий ветер. Яркими огоньками светился далёкий проспект. Некоторые прохожие с сожалением думали о шапках и перчатках, которые оставили дома, и с завистью поглядывали на горящие окна, мечтая поскорее оказаться дома. Было уже поздно, и постепенно окна начали гаснуть одно за другим. Но одно окошко всё ещё сверкало весёлым жёлтым светом. Однако прохожие и не догадывались, что в той комнате происходил совсем нерадостный диалог. – Понимаешь, я ничего не сделал. Просто пришёл домой и увидел записку: «Прощай». Да я и сам не понял из-за чего она... – Сергей Алексеевич замолчал, уставившись в окно. Маруся плакала уже беззвучно. Весь мир рушился на глазах, мир, в котором не было бед и несчастий, который существовал с её рождения. Но нужно было принять факт – теперь их семья совсем другая, без мамы. Словно специально, в голову лезли тёплые воспоминания о детстве в виде фотографий, которые девочки рассматривали до прихода папы. Яркие, цветные, наполненные счастьем картинки из фотоальбома полностью заполнили голову. И Маруся вспомнила всё... Как она пошла в первый класс. Как её всей семьёй провожали в школу. Как она звонила в колокольчик, сидя на плече у старшеклассника. Как подарила своей первой учительнице цветы. Как получила первую пятёрку. Как перешла в старшую школу. Как сдала экзамены. Как прозвенел последний школьный звонок, и как она уехала из дома. И в каждом воспоминании, везде и всегда, её поддерживали родители: папа и... мама. Но этого больше не будет. Маруся закрыла глаза, сделала глубокий вздох, чтобы успокоиться, но слёзы брызнули из её глаз с новой силой. – Не плачь, пожалуйста, – попросил Сергей Алексеевич. Глядя на дочь, ему самому хотелось заплакать, аж сердце ныло при виде её слёз. Ведь это он перепутал её с Людой, надавил на больную мозоль, насыпал соль на рану. Хотя кто же знал, что она так отреагирует? – Может... Может быть, она вернётся? – с надеждой произнесла Маруся, глубоко в душе понимая, как всё это глупо звучит. «Конечно, вернётся она. Скорее Даша закончит школу с золотой медалью», – хотел было ответить Сергей Алексеевич, но вовремя остановился. Маруся сейчас была такой хрупкой, такой беззащитной, что ответить так грубо было бы просто бесчеловечно. – Может быть, – пожал плечами он. Но Маруся знала, что в жизни не как в сказке – хэппи энда не бывает. – У нас всё будет хорошо. Я обещаю, – прошептал Сергей Алексеевич, обнимая дочь. – Я люблю тебя, – тихо сказала Маруся, сильнее прижимаясь к папе. – И я тебя люблю. Сколько они просидели так, обнявшись, они и сами не знали. Просто сидели и молчали, размышляя каждый о своём. Сергей Алексеевич думал о том, как изменилась его дочка. Он помнил, как в один июньский день ему на работу позвонила Антонина Семёновна и сообщила, что у него родилась дочка. Его счастью не было предела. На радостях он даже отпустил Тамару пораньше домой, кажется, с тех пор она начала отпрашиваться каждый день. Он прилетел в роддом даже раньше тёщи, что безусловно было везением. Медсестра вынесла маленький свёрточек, который в отличие от остальных детей не пищал и не плакал. На него уставились маленькие глазки-бусинки голубые, как у него. И, кажется, девочка даже улыбнулась ему. В тот день он стал самым счастливым человеком. Он до сих пор помнил её маленькой девочкой с чёрными кудряшками, которая каждый раз, когда он забирал её из садика, неслась навстречу ему с криком: «Папа! Папочка!». Он помнил, как она звонила в колокольчик в первом классе, потому что была самой маленькой из первоклассниц, и во втором классе звонила, и в третьем. Она вообще с детства была маленькой и слишком худой. Недаром в садике воспитатели звали её Дюймовочкой. Он помнил, как она в седьмом классе пришла домой и рассказала ему одному, что ей нравится мальчик; как она плакала из-за тройки по физкультуре за прыжок в длину – ножки-то были совсем коротенькие; как жаловалась на соседа по парте, который не хотел дежурить и отвлекал её на уроках своей болтовнёй; как в одиннадцатом классе говорила родителям, что станет юристом, а сама втихаря готовилась к поступлению в педагогический, зная, что им это не очень понравится; и как одним пасмурным летним вечером она уехала в Питер, одна маленькая шестнадцатилетняя девочка. – Так ты теперь насовсем? – спросил наконец Сергей Алексеевич, перейдя на другую более важную, но менее эмоциональную тему. Перестав вытирать глаза, Маруся кивнула. – Наш ректор помог мне с документами, и со следующей недели я учусь в московском институте. Теперь я никуда не уеду. – Ну и отлично. Я давно говорю: перебирайся в Москву. – Как видишь, перебралась, – улыбнулась Маруся. – Только вот, где мне спать... – Об этом не волнуйся, что-нибудь придумаем завтра, – пообещал Сергей Алексеевич. – А пока ложись на диван. – А ты? – А я на раскладушке, на кухне лягу. – Хорошо. Спокойной ночи, – произнесла Маруся. – Спокойной ночи. Квартира погрузилась в темноту. После такого эмоционального разговора им обоим нужно было отдохнуть. Сергей Алексеевич уже засыпал, когда в гостиной вновь загорелся свет. – Пап. – А? – сонно отозвался он из кухни, включая свет. – Я люблю тебя. Два выключателя: в гостиной и на кухне – щёлкнули почти одновременно. И в Москве погасли ещё два окошка, но вряд ли редкий прохожий заметил это. За окном всё так же дул пронизывающий ветер, и моросил противный дождь. Яркими огоньками светился далёкий проспект. Ничего, казалось, не изменилось в мире за то время, пока холодный осенний вечер перетекал в холодную осеннюю ночь.