I want to go home.

Иногда ты идёшь, разглядывая серую стену одиноких домов, выглядываешь свет в окнах, изредка натыкаясь на яркие цвета по типу фиолетового или красного. Светодиоды были популярны до тошноты и ряби в глазах, но не в таких районах. Суна надеялся, что когда-то будет лучше. Заженная сигарета осталась не тронутой. Ринтаро сидел в каком-то парке вплоть до заката. Совсем далеко от жизни, которая протекала прямо перед ним. Вытяни руку, казалось бы, и станешь частью всемирной истории, что так важна для общества. Именно поэтому Суна был нелюдим. Пара диалогов по работе, в магазине или дома — все, что у него было и ему — как он думал — хватало. Скучная, не интересная, почти пресная жизнь сопровождала его все время, дышала в затылок и точила коготки, готовясь схватить за шею, чтобы утащить на самое дно. Наверное, Суна совсем не ожидал, что случайный новый знакомый окажется слишком ярким — словно светодиодная лента — для самого Ринтаро.

***

— Тебя обидел кто? — С чего ты взял, — Суна потягивал остывший чёрный чай уже полчаса, пока Саму возился около плиты, — тебе помочь? — Нет, я раз в пятилетку готовлю от чистого желания, дай насладиться, ты грустный какой-то. — Я расслабленный, а не грустный, — Суна ц-кнул, картинно закатывая глаза. — По-моему ты не знаешь определения слова «расслабленный» — кажется, он улыбнулся. — Что ты хочешь посмотреть? — Рин всегда съезжал с темы, которые не мог конструктивно обсудить, в конце концов кто ему запрещает? — Ужастик, только какой — я не знаю, давай ты найдёшь, мне слишком лень. " Тебе все лень. «, — однако Суна озвучивать этого не стал и послушно направился к ноутбуку.

***

— Твои волосы такие мягкие, что ты с ними делаешь? — Ничего? Наверное в этом и суть. — В смысле ничего, — Саму насупился, — почему они такие мягкие? Он был похож на ребёнка. Наивного, доброго, до безумия преданного и ворчливого, когда сладкое дома заканчивалось, ведь сегодня: «Рин, сегодня сладкий день, где моя шоколадка, как ты мог её съесть.» И Ринтаро топает в одиннадцать часов ночи за шоколадкой, потому что глаза, полные грусти, невероятно любимы последним. Мягкая кожа, приятный, пьянящий запах любимого человека клонил в сон, рука на талии, что прижимала каждый раз, стоит отодвинуться на миллиметр — Суна улыбался каждый раз, когда тот так делал, прятал лицо в подушке, чтобы не было заметно, но, кажется, тщетно.

***

— Ты такой красивый, — Ринтаро просыпается от навалившегося тела на него сверху, но не ругается. — Я сплю. — Ты не спишь, — прошептал Осаму в ответ, прижимаясь к груди, отдавая все свое тепло и любовь разом. Они могли так лежать часами, молчать, изредка поглядывая в глаза друг другу, целовать любимое лицо или перебирать волосы. Тишина окутывала, давала возможность насладиться его присутствием. Суна не признавал, но где-то внутри до безумия боялся, что в один момент будет просыпаться один от кошмара в холодном поту, ему не будут мешать во время работы внезапным приливом нежности, что будет некого укрывать одеялом среди ночи.

***

Саму стоял напротив зеркала, скептически огладывая свое отражение, но только до того, пока Рин не подойдёт сзади, не обнимет, положа голову на плечо. — На что ты так смотришь. — Вероятно на потолок. на себя, конечно. — Что тебе не нравится? — Ринтаро. — Фу, не ругайся, ты до безумия красив. — До чьего безумия, — Саму крутанулся в цепи рук, чтобы посмотреть в хитрые глаза напротив. — До моего, конечно, каждый раз смотрю и с ума схожу, честно — честно, — в глазках мелькнуло детское озорство. — Иди ты, — он почти вырвался, как снова был притянут к горячему телу, — чего надо? — Мне? — Да. — Тебя, — ещё одна ухмылка, почти неуловимая перед тем, как губы Осаму были накрыты губами Ринтаро. Мия был готов поспорить, что тот улыбался. Он был готов стоять так вечность, в обнимку с невероятным человеком, который освещал всю ту пресность, что преследовала Суну. Человеком, что светил ярче любой звезды космоса, дарил любовь и искреннее счастье. Был готов раствориться в нем, чтобы обрести нового себя — настоящего.

***

Ринтаро усмехается, глядя на серые дома где-то за тысячу километров от дома. Хотя нет, до дома было тридцать минут пешком, только там больше не было той прежней теплоты, что жила там. Не было спокойного счастья, которое заполняло все пространство. Не было приятного и пьянящего — его — запаха. «Хочется домой.» Это убивало, пожирало изнутри, заставляло выйти на ещё более угрюмую улицу, свыкнуться с отвратительным запахом пустоты и жизни. «Если ты не выносишь меня, почему мы живём вместе?» — Суна думал над этим вопросом уже так долго, что, казалось, прошли года, а он все так же не нашёл ответа. Он выносил, более того, он любил, почти впервые любил так чисто и невинно, что путался в собственных мыслях. Была ли это ошибка? Нет, он так не считал. Но вместо того, чтобы схватить, прижать и высказать все чувства Ринтаро стоял. Стоял и смотрел, как тот собирал вещи, чтобы уйти. Пустота поглощала, ему больше не казался милым этот дом. И ничего не остаётся, кроме того, как ждать. Ждать счастья, спокойствия или просто смирения. Суна не знал, что ему нужно, он знал, кто ему нужен, но нужен ли был он сам? Спросить не решался. » — Мы ведь поговорим потом? — Ты все уже сказал. » — Он молчал. Это не он говорил, говорила злость, обида, агрессия, выросшая стена между ними двумя. Жить одному невозможно, особенно, когда любимый и ненавистный запах ещё не выветрился, его чашка до сих пор стоит рядом с другой чистой посудой, а на зеркале висит приклееное общее фото. Суна просто лежал, лежал и, кажется, терял себя снова. Через месяц — другой Саму решается вернуться — его связка ключей была все ещё у него. Казалось, что дом умер. Закрытая белыми полотнами мебель, слой пыли и отключенное электричество. В квартире не было никого, лишь записка на стекле рядом с оставленной, ставшей частью дома — их жизни — фотографией. «И я снова погибаю, теряясь в закромах пресной жизни. Найди меня, пожалуйста, не дай потерять последний шанс вернуться домой.» Незнакомый адрес, но Саму едет, тая надежду, что он ещё там. Сколько прошло времени? Не опоздал ли он? Тревога, поселившаяся внутри, сдавливала и заставляла теряться в мыслях, думать только о плохом. Ринтаро там не оказалось, впрочем, вещи — то были, лежали на своих местах, как когда-то их раслкадывал Осаму. В каждой незаметной вещице Суна напоминал себе о нем, пытаясь сохранить все так, как было, пытаясь удержать последние остатки, которые и сам уже ненавидел. Саму ждал, сутки — вторые, нашёл разряженный телефон. Зарядил, включил сеть и интернет, множество отметок в соц сетях с пожеланиями спокойного сна. Суна был нелюдим, практически серым, но Саму дал ему эту жизнь. Напомнил, каким он может быть и не давал потухнуть. В конце концов кто может отобрать эту жизнь, только тот, что дал, рассказал и показал, что может быть иначе.