Отклонение от протокола

1 – Эй, кэп! – Ну? – Норвуд нетерпеливо оглянулся, затормозив на полпути к окну раздачи. – Держите! Алеш швырнул ему что-то маленькое, и Норвуд машинально вскинул свободную руку. Маленький предмет оказался камушком-голышом затрапезного серого цвета. – Призвав на помощь все свои университетские познания, могу предположить, что это камень, – он понюхал камешек и подавил детский порыв лизнуть. – У вас нет университетских познаний, – заметил Алеш. – И это не просто камень, это трофей с ФДМ-14. – Правда? – вскинул брови Норвуд. – Если я правильно помню ТЗ, нашим трофеем с ФДМ-14 должен был стать туземный организм, а не камень. – Туземный организм на месте, – заверил Алеш. – Но этот камень был у него во рту. – Что?! – Норвуд едва не отшвырнул камешек, как ядовитую змею, но в последний момент передумал и быстро положил, почти выронил на краешек стола. – Ты суешь мне в голые руки вещь, которую достал изо рта неизвестной тварюги? – Да ладно вам, я его под краном ополоснул. – Ал? – Хорошо-хорошо. Прогнал через дезинфектор. Кстати, никаких опасных бактерий не обнаружилось. – Приятно, что наш экземпляр ради разнообразия не ядовитый, – Норвуд с облегчением подобрал камешек и сунул его в нагрудный карман. – Кстати, что за экземпляр? Впрочем, можешь не отвечать. Отнесу посуду и посмотрю сам. *** Когда Мика был маленьким, мама рассказывала ему сказки про другие миры. Небо почти всегда закрывали серые тучи – в два слоя, в три слоя; нижние, похожие на клочки темного дыма, бежали быстро-быстро, все время в разные стороны, а верхние, светлые, плотные, как умятая вата, стояли почти неподвижно. Но иногда после особенно погожих летних дней небо и с наступлением темноты оставалось ясным. К тому времени Мика обычно уже видел десятый сон, но как-то раз мама разбудила его и вынесла во двор. Мика продрог и хотел спать, потому не сразу уступил просьбам поднять голову. Но потом все-таки запрокинул лицо к небу. Так Мика впервые увидел звезды. С тех пор прошло немало лет, но до сих пор черное звездное небо пугало его до одури. В маминых сказках в бескрайней ледяной пустоте жили люди. Мике было сложно поверить услышанному. Но с еще большим трудом верилось в то, что они сами оттуда, что они не всегда жили здесь, под серым небом, около стального океана, среди пологих холмов и открытых всем ветрам равнин, поросших цветным вереском. Странное дело, но старики утверждали, что так оно и есть, а Клау, который казался Мике древним, как холмы, еще помнил то время. Спрятав под краем капюшона невидящие от возраста глаза, он рассказывал детям о гигантских зданиях, огромных, залитых светом городах и бесконечных дорогах, заполненных «автомобилями», а его ловкие пальцы, будто сами по себе, чинили часы, переходники, плееры и всяческую мелочь. Работы ему всегда хватало: старые вещи выходили из строя, новые взять было неоткуда. Когда Мика подрос, все, о чем рассказывал Клау, – и многое другое – ему показали в книгах и на фотографиях; он смотрел, и увиденное было для него лишь красивыми сказками под защитным стеклом. А когда спустя несколько лет умер Клау, от их прошлого не осталось ничего. * Мика не любил звезды, однако в вечерних сумерках часто уходил подальше от Хисдейла и смотрел в пасмурное небо. Пытался представить там, за мягким слоем туч, другие миры, но видел только белых чаек и – один раз – дракона. Дракон был золотистый, подсвеченный алыми лучами невидимого, идущего к закату солнца. Он медленно, будто лениво, проплыл в небе и скрылся за холмами. Кладбище кораблей пело. Оно всегда звучало, когда ветер дул с океана. Волны шуршали галькой и гулко – буммм! буммм! – били о металл. Ветер гулял среди гигантских металлических остовов, сваленных на берегу, подобно выбросившимся из воды китам. Обшивка холодила даже через плотную ветровку и два слоя одежды под ней, но Мика все равно подумывал сбросить ботинки, носки и подставить ступни ледяным пенным брызгам. Просто потому, что никто не видит. Вдруг сквозь шум прибоя и песню ветра он услышал посторонний звук. Завертел головой, осматриваясь: океан оставался пустынным, качался вереск – ничего. Потом его словно что-то подтолкнуло, и он поднял глаза. С привычного серого неба, в котором большую часть года жили только чайки и, наверное, драконы, спускалась звезда. Мика вскочил, чуть было не поскользнувшись на влажном металле. Звезда ярко вспыхнула, подсвечивая низкие тучи. Мика зажмурился на момент, а когда открыл глаза, то звезда превратилась в корабль – очень похожий на те, что безжизненной грудой лежали у него под ногами, но живой, ревущий, подвижный. Корабль снова вспыхнул – еще ярче, и Мике показалось, что он окутается пламенем и рухнет в воду, однако корабль погас, выровнял ход и полетел к берегу. К Мике. Полетел быстрее чаек, быстрее броска змеи, быстрее, чем вообще может представить себе человек. Мика все-таки спрыгнул с мертвой громады и даже сделал несколько шагов к скрытому холмами Хисдейлу, но тут сзади словно ударили огромной мягкой подушкой. Уши заложило, в глазах потемнело. Оглушенный, Мика наступил на подол собственной ветровки, чего с ним с трех лет не случалось, и ничком повалился на мокрую гальку. Перед тем, как тучи спустились с неба и укрыли его тяжелым непроницаемым одеялом, он зачем-то втянул в рот гладкий соленый камешек, но больше не успел ничего. *** «Кейкорренс» был маленькой крейс-яхтой, так что около карантинной зоны, где собралась вся – пусть и немногочисленная – команда, стало тесновато. – Разрешите доложить, капитан. Первичную обработку провели, – отчеканил Оливер. – Ох ты боже мой, – Норвуд положил ладонь на прозрачный пластик, подавив желание по-детски прижаться к нему носом. – Мы нашли планету, населенную дементорами. Какая прелесть. Скорчившаяся в углу фигура выглядела смутно гуманоидной. Смутно – потому что была укутана во что-то темно-серое, до боли напоминающее потрепанный плащ: голову прикрывал капюшон, из-под длинных пол виднелись… ботинки? Что ж, по крайней мере руки и ноги у создания имелись. Эти самые руки и ноги создание поджимало и тряслось, как желе на блюде. – То ли у нас сбился температурный режим, то ли оно боится, – заметил Норвуд. – А чего вы его не распаковали? Вот это на нем, это ведь одежда, а не шкура? – Потому что экземпляр просит этого не делать, – мрачно отозвался Оливер. – Настолько настоятельно, что я опасаюсь нервного срыва. – Просит? – изумился Норвуд. – Оно разговаривает? – Да, совсем как мы с вами, – Оливер вздохнул. – Скажите, капитан, вы вообще деталями дела не интересовались? – Конечно, нет, – не смутился Норвуд. – Моя забота – заключать контракты и следить за их выполнением, а разбирать всё и всех на детали – это уже занятие для тебя и твоих коновалов. – Хотите, ознакомлю? – продолжил Оливер, пропустив мимо ушей «коновалов». – Еще бы. Кажется, у нас ради разнообразия наклевывается что-то занятное. Но только чуть позже, – Норвуд рывком отодвинул дверь. – Раз оно разговаривает и даже по-нашему, пойду я с ним побеседую. – Подождите, кэп, – окликнул Алеш. – Станг взяли? – Всегда при мне, – отозвался Норвуд уже изнутри. – Но знаете, если его тряхнуть сильнее, чем оно уже трясется, боюсь, от него что-нибудь отвалится. Команда отозвалась смешками. – Так что будем надеяться, шокер не пригодится. Норвуд прекрасно понимал сомнения медиков. Своим делом они занимались не первый год, работали со всевозможными животными, растениями, минералами, работали с существами, которых вообще как-либо классифицировать было затруднительно, но разумные и говорящие, да еще на общем языке, им раньше не попадались. Вообще никому, насколько Норвуду было известно, не попадались. Вот это улов! Он нечасто вмешивался во все эти дела, предпочитал наблюдать со стороны, но сейчас был заинтригован. Трофей продолжал трястись. У него даже зубы стучали. Если это, конечно, зубы, а не какие-нибудь роговые щитки. – Привет, тварюга, – Норвуд остановился, не доходя до живой скрутки на полшага. – Тебе не жарко? У нас тут вполне комфортная температура, так, может, снимешь хотя бы эту хламиду? Существо никак не ответило. Норвуд придвинулся еще на четверть шага и сквозь дробный стук разобрал сбивчивое бормотание: «…испытания в-в моих страданиях… й-я подчас теряю мужество и д-даже не решаюсь сказать: Д… д… Сказать… Да будет воля твоя…» Ух ты. Так оно не только говорящее. Оно еще и в кого-то верующее. Умереть не встать. – Эй, – Норвуд легонько ткнул его носком ботинка пониже гипотетической спины. Под ботинком подалось мягко и что-то очень странно сдвинулось. Ну упс. Он ведь не повредил ценный экземпляр? Док его без скальпеля прирежет. Создание, впрочем, никаких признаков боли не проявило, но замолчало. – Ау, – позвал Норвуд. – Сам разденешься или помочь? – Н-нельзя, – отчетливо выговорило существо. Голос был высокий, словно от подступающих слез, срывающийся, но явно мужской. – Почему нельзя? – ласково поинтересовался Норвуд, наклонившись. – Дева… к-кара… – Религия, что ли, не позволяет? – уточнил Норвуд. Существо на мгновение затихло, потом энергично задергало головой. Норвуд было решил, что у несчастного создания приключились судороги, но потом сообразил, что оно просто так усердно кивает. – Ясненько. – Норвуд выпрямился и вернулся к коллегам. Команда в самом деле собралась вся – даже те ее члены, которым полагалось дежурить. Норвуд решил не лишать их развлечения: когда еще такое на борту увидишь. Лучше лишний штраф подкинуть. – Ему религия не позволяет, – с улыбкой объяснил он. Кто-то недоуменно сдвинул брови, кто-то покивал понимающе. – Хорошо, что я не религиозен, – Норвуд перестал улыбаться. – Док? – Да, капитан? – Раздеть и отмыть. Я не собираюсь тащить на борт инопланетных блох. – Так точно. – Оливер кивнул ассистентам. – Применим седацию, если придется. – Сразу после демпфера? А если оно сдохнет? – возразил Норвуд. – С заказчиком потом проблем не оберешься. Под душем оно может постоять и без анестезии. – Анестезия и седация – это не… – Оливер мотнул головой и очень вежливо осведомился: – Капитан, вам не кажется, что в данном конкретном случае вы лезете совершенно не в свое дело? Нам все-таки лучше зн… – Так я преступно не интересуюсь деталями или все-таки не в свое дело лезу? – тем же вежливым тоном парировал Норвуд. – Короче, если его так в душ запихнуть, оно загнется? – Нет, разумеется, нет. – Вот и выполняйте. Собственно, о душе в привычном смысле этого слова речи не шло. Карантинная зона представляла собой два отсека: первый, чуть меньше, предназначался для первичной обработки – через него проходили все, кто возвращался из открытого космоса или вылазок на планеты; второй использовался для более тщательной обработки образцов, а после дезинфекции – в качестве душевой для экипажа. «Кейкорренс» был в самом деле очень маленький: душевая кабинка полагалась только капитану. В отсеке располагалась лишь пара шлангов: из них куда удобнее с безопасного расстояния обрабатывать трофеи. Ну а команда… Команда привыкла. Главное, напор воды отрегулировать и с настройками не напутать, потому как что для иголистого брюхонога мыло, то для человека серная кислота. Норвуд тоже остался посмотреть, более того, ему услужливо предоставили место с лучшим обзором, но едва медики в защитных комбинезонах вошли внутрь, как подоспел ежесуточный отчет о состоянии корабля. Он уткнулся в планшет и всю первую часть разворачивающегося за прозрачным пластиком зрелища благополучно пропустил, краешком сознания отмечая доносящиеся из открытых вентиляционных проемов звуки: отчаянную возню, сухой треск станга, короткий крик, сорвавшийся на протяжный придушенный стон, лязганье ножниц и шелест расходящейся под лезвиями ткани. Потом почти одновременно случились сразу три вещи: наблюдатели в один голос изумленно вздохнули, зашумела вода, и по кафельным поверхностям карантинного отсека ударил такой вопль, что, казалось, вздрогнули стены. Норвуд, едва не выронив планшет, чертыхнулся и поднял голову. Внушительная груда одежды валялась в углу. На полу, под струями воды, лежал, повернувшись к пластиковой стене, обнаженный человек и орал так, будто с него живого кожу сдирали. Первой мыслью Норвуда было: «Это еще кто? У нас такого нет»; второй – короткое и емкое «Бля!» Он сунул планшет за пазуху, поспешно натянул запасной комбинезон и прошлепал по залитому кафелю к по-прежнему орущему незнакомцу. Тот, правда, после двух-трех долгих воплей выдохся и принялся делать небольшие паузы. Лица Оливера и его коллег оставались спокойными. – Какого хрена это человек? – воспользовавшись заполненным булькающими вдохами-выдохами затишьем, поинтересовался Норвуд. – Если бы ознакомились с деталями задания, знали бы, – укорил Оливер. – Я никогда не знакомлюсь с деталями, – огрызнулся Норвуд. – Это человек? – Сложный вопрос. Он… – взялся объяснять Оливер, но тут предмет их разговора снова завопил. – Да заткнись ты, – Норвуд наклонился и от души отвесил ему оплеуху. Если оно похоже на человека, то, надо думать, успокаивать его истерики можно так же, как человеческие. Помогло. Тварюга подавилась и орать перестала. – Чем вы его моете, что оно так разрывается? – Норвуд подозрительно покосился на ближайший шланг. – Сэр, это обычная теплая вода, и антисептика в ней только чуть-чуть больше, чем в той, которой моется команда, – объяснил Энцо. Норвуд опустил глаза на создание. Светлая кожа порозовела, но явно от напора воды и температуры, а не от химического ожога. Ни сыпи, ни слезающих клочков, ничего такого, из-за чего стоило бы вопить как резаному. Внезапно внимание привлекло движение там, где его явно быть не могло: «трофей» лежал, обхватив руками голову и подтянув к груди колени, ладони между коленями он явно не зажимал, тогда что там такое ше… – Ну-ка, – Норвуд прочистил горло. – Ну-ка, поднимите его. Джейкоб без видимого усилия вздернул существо на ноги и прижал щекой и грудью к стене. То захлебнулось вздохом и в голос зачастило: – Во время тяжкого испытания в моих страданиях я подчас теряю!.. – Заткнись, говорю, – раздраженно велел Норвуд, подкрепив приказ подзатыльником. «Трофей» всхлипнул и снова умолк. Глаза его всё это время оставались плотно зажмуренными, веки покраснели. – Кстати, насчет религии, – ровно сказал Оливер. – Взгляните-ка. На пояснице у твари, чуть повыше копчика, темнела небольшая татуировка – легко узнаваемый католический крест, однако второй перекладиной выступала перекрещенная с обоих концов волнистая линия, а над первой были буквы: слегка стилизованная V и обычная P. Но с татуировки внимание на себя очень быстро перетянул сам копчик, а точнее, растущий из него хвост. Голый, довольно длинный хвост. Впрочем, «трофей» его так отчаянно поджимал, что разглядеть его удалось только сейчас, да и то неважно. – Ого, – проговорил Норвуд. – Я-то думал, у нас тут кот в мешке, а это… мартышка? Слушай, док, так это реально не человек, это мутант какой-то. – Мутант и есть, – отозвался Оливер. – Если хотите, я чуть позже объясню ситуацию. – Хочу. Ладно, раз уж оно заткнулось, так домывайте, – Норвуд еще раз взглянул на мутанта: тот крупно дрожал, но и орать, и молиться – что раздражало примерно в одинаковой степени – прекратил. – Как закончите, дай мне знать. Я подойду. – Будет сделано, капитан. Норвуд прошлепал обратно, стянул комбинезон и шуганул оставшихся зрителей: – Всё, коллеги, цирк уехал. Всем за работу. А, и кстати! – крикнул он в удаляющиеся спины. – Винце, Кристиан, с вас штраф за самовольный уход с поста! – Но Вуди… – на правах давней дружбы попытался возразить Винце. – Возьму натурой! – пригрозил он. Угроза возымела обычный эффект. Техники, хоть и не были военными, козырнули и на приличной скорости исчезли в узком коридоре. – К пустой голове руку не прикладывают, – пробормотал Норвуд и ушел к себе: дочитывать отчет и ждать вызов от Оливера. *** Мика и не представлял, что жизнь может сделаться настоящей пыткой за такое короткое время. Мамины сказки обернулись кошмаром. Оказывается, действительно существуют другие миры, в которых действительно живут люди. Но люди ли? Они не закрывали себя. Мика, увидев такое, тут же плотно зажмурился и только несколько раз поглядывал сквозь ресницы, когда из-за потери ориентации в пространстве накатывала дурнота. Они не закрывали себя и сорвали одежду с него. Когда он пытался сопротивляться, они ударили его электрическим разрядом. Когда он кричал, они били его по лицу и голове, хуже того, били и тогда, когда он пытался просить стойкости у Девы. Они глазели на него. Он видел мельком, но кожей ощущал взгляды, будто струи кипятка. Они видели крест, который он несет. Они обесчестили его в глазах Девы. Что если теперь Она отвернется от жалкого отступника? Он не мог даже умереть, потому что это означало навечно заклеймить себя трусом в Ее глазах, пасть еще ниже, чем он уже пал. И во всём виноваты они. Детские сказки врали: в других мирах живут не люди. Люди просто не могли так с ним поступить. *** Норвуд успел не только дочитать отчет, но и набросать схему очередной главы Произведения. Наконец, в сопровождении звукового сигнала на схеме «Кейкорренса» на двери загорелся огонек вызова. Лаборатории. – Ну наконец-то, – пробормотал Норвуд, бросил исчерканные листы на стол и отправился в зал. Благо, путь занял всего несколько минут: капитанскую каюту и лабораторные залы разделяли только две двери и узкий коридорчик. Тяжелая дверь задвинулась за спиной, разом отсекая все звуки. Мутант, по-прежнему свернувшись в клубок и зажмурившись, лежал на столе. Оливер пристегнул его за руку к металлической перекладине вдоль края и прикрыл простыней. – Оно в отключке? – спросил Норвуд. – Нет, не думаю. Норвуд несколько секунд внимательно разглядывал неподвижное тело, потом заключил: – Прикольно. Имени его мы не знаем, так? Тогда я буду называть его Джам-Джам. – Джам-Джам? – озадаченно переспросил Оливер. – Ну да. Ты посмотри на него, – Норвуд взял мутанта за короткие волосы на загривке и приподнял ему голову. У него оказалась очень забавная шевелюра – жесткие песочные волосы стояли торчком, но пряди надо лбом и у висков были мягче, белого цвета. Именно белые, не седые. По вискам к подбородку сбегали жиденькие светлые бакенбарды. – Вылитая джам-джам и есть. – Вы серьезно? – Еще бы, – Норвуд бесцеремонно задрал простыню. – Ага. Вот, правда, яйца не синие… Мутант вздрогнул и издал невнятный звук, который смахивал бы на сдавленный смешок, если не знать, что ситуация для мутанта, как ни погляди, на смешную не тянет. – Уймитесь, капитан, – Оливер сделал короткое движение, будто хотел хлопнуть его по руке, но вовремя себя одернул. – Это уж тут причем? – Ты не знаешь? – укорил Норвуд. – А еще медик. У самцов мартышек джам-джам яйца синие, а член… – Скажите мне честно, капитан, – перебил Оливер. – У вас в этой жизни есть более серьезные вопросы, чем цвет гениталий мартышек джам-джам? Вы в каюте пили, что ли? Норвуд опустил простыню и заботливо подоткнул краешек. – Ты в курсе, что я не пью. Я писал Произведение. – Ах вот оно что. Теперь всё понятно, – Оливер передернул плечами. – Тогда, пожалуй, мне стоит поблагодарить провидение, что мы беседуем всего лишь о половых органах мартышек, а не… – он безуспешно поискал слова и фыркнул. – Не знаю. У меня фантазии не хватает. – Кстати, насчет Произведения, – Норвуд обошел стол и рассеянно потрепал мутанта за слабо дрогнувшим ухом, как собаку. – Я как раз вчера закончил редактировать главу. Не хочешь почитать? – Вы в курсе, что нет, – вернул колкость Оливер. – Но вы, кажется, сюда не за этим пришли? – Я пришел послушать, откуда такое чудо-юдо взялось. – Пойдемте тогда в подсобное помещение. Выпьем чаю и поговорим. – С удовольствием. А что с этим? – Норвуд кивнул на мутанта. – Так и оставишь? А вдруг оно неожиданно отрастит болторезы, перекусит браслеты и всех сожрет? – Глупости, капитан. В данном случае мы практически наверняка знаем, с чем имеем дело. Считайте, это обычный человек, просто с чрезмерно развитым хвостовым придатком. – Да из него человек, как из меня Чужой, – не согласился Норвуд. – Пусть отдыхает, – продолжал Оливер, будто не услышав замечание. – Клаус и Джейкоб работают за перегородкой. Они за ним присмотрят. Они подошли к двери в подсобку, и Оливер выключил свет. Лабораторный зал погрузился в полутьму, которую разбавляли только тусклое свечение потолочных панелей и огоньки оборудования. *** Холодно. Дева, как холодно. Не телу, хотя твердая металлическая поверхность поначалу студила бок. Холодно было внутри, будто кто-то собрал тонкий осенний ледок и полной горстью высыпал на оскверненную растерзанную душу. Внутри стыл неподвижный океан, и по темной воде плыли кровавые разводы. * Мика даже примерно не представлял, какое сейчас время суток. Он долго лежал неподвижно. Присутствия рядом не ощущалось: его оставили в одиночестве, приковав к столу. Единственная сомнительная радость состояла в том, что под сильными струями горячей воды он в какой-то момент утратил контроль над мочевым пузырем, потому нужды ходить под себя пока не было. Еще большего унижения он просто не вынесет. Мика осторожно приоткрыл глаза: вокруг царил полумрак, из которого выдвигались зыбкие очертания шкафов и незнакомого оборудования. Что ж, темнота ведь сойдет за вечер? Может, еще не поздно. Может, Дева выслушает его. Мика снова зажмурился и принялся вполголоса читать молитву перед отходом ко сну: – Услышь меня, Дева-Совершенство, огради меня своей силой и сохрани меня в эту ночь от всякого зла. Тебе вверяю мое сердце, мою душу и мое тело… За собственным голосом он не расслышал шагов. От вспыхнувшего света под веками разлилась краснота. – Схалявила твоя дева, – проговорил ненавистный голос. – Впрочем, сердце и душу можешь вверять кому хочешь, но телу, боюсь, придется задержаться у нас. – Аминь, – шепнул Мика и беззвучно заплакал. *** Затаив дыхание, Норвуд наблюдал за священнодействием, включающим в себя стаканы, чайные пакетики, сукралозу и сухие сливки. До японской чайной церемонии, конечно, очень далеко, но… Воистину, можно бесконечно наблюдать, как течет вода, горит огонь и Оливер делает чай. – Спасибо, – он осторожно взял горячий стакан. – Что ж ты коком не пошел? У тебя даже модифицированные углеводы аппетитными кажутся. – Не хочу отбивать хлеб у Андраша, – хмыкнул Оливер. – А если серьезно, вам не приходило в голову поинтересоваться, умею ли я готовить что-нибудь, кроме чая? – Ну, учитывая специфику твоей деятельности… – Норвуд показательно задумался. – Отбивные? Оливер фыркнул и с неодобрением покачал головой: – У вас, капитан, превратное представление о моей деятельности. – Ой да ладно. Я видел этого… как его… сфеницида после всех твоих чего-то-там-метрий и чего-то-там-скопий. Несчастная животина только на мясо и годилась. – Думаю, его не особо заботило, в насколько целом виде отправляться в дезинтегратор, – возразил Оливер. – Заказчикам нужны данные. – Да я как бы в курсе, – Норвуд немного помрачнел. – Проехали, давай к делу. – Хорошо, – Оливер поставил стакан на стол. – Вы слышали про «Меривит-2000»? * Приблизительно в одно время с лекарством от СПИДа был разработан революционный препарат, который полностью исключал появление на свет детей с пороками физического развития. Незначительные и средние отклонения от нормы активное вещество «Меривита» успешно исправляло на ранней стадии развития. В случае же вероятности возникновения сколько-нибудь тяжелого порока на этой же стадии эмбрион погибал и оставалось только удалить плодное яйцо. Возмущения вспыхнули и отгремели, за последующие десятилетия общество свыклось с новым укладом настолько, что абсолютное большинство населения даже не подозревало, что некогда дело обстояло совсем по-другому. – Вы к этому большинству как раз и относитесь, капитан, – проговорил Оливер. – Вы молоды и далеки от генетики. Вы даже не подозреваете о существовании таких сравнительно нередких когда-то отклонений, как, скажем, альбинизм или расщепление нёба. Вот поэтому человек с хвостом для вас и не человек вовсе. – Еще бы, – нахмурился Норвуд. – Какой же он человек, если у него хвост? – О том и речь. – Боюсь, мне твои моральные дилеммы несколько чужды, – раздраженно фыркнул Норвуд. – А вообще, жуткая сказочка. Продолжение у нее имеется? – Имеется, – вздохнул Оливер. – Так вот, речь о «Меривите»… У препарата «Меривит-2000» существовала более ранняя версия. Испытания на животных, в том числе на высших приматах, прошли с таким невероятным успехом, что большую контрольную группу людей, состоящую из семейных пар, набрали безо всякого труда. Заключительные испытания проходили по обыкновению не на Земле, а на Стабии – далекой, небогатой, но всё же пригодной для жизни планете, чьи климатические условия после терранизации примерно соответствовали земным скандинавским странам. – Стабия? – перебил Норвуд. – Да. ФДМ-14. У нее есть и другое название – Стабия. Сейчас оно практически не употребляется. Неладное испытатели заметили уже при проведении ультразвуковых исследований. Тем не менее, не желая прерывать эксперимент, они решили дождаться родов. И когда один за другим на свет стали появляться дети… – Даже тогда эксперимент не остановили, – Оливер отошел к небольшому книжному шкафу, встроенному в стену, и достал толстый черный том. Норвуд наблюдал за ним с любопытством: бумажные книги стали нечастым явлением. На «Кейкорренсе» была маленькая библиотека, но своим существованием она была обязана исключительно тому же Оливеру, который обожал бумажные книги. Сам Норвуд всю жизнь читал с планшета или с ридера на худой конец. Исследователи хладнокровно дождались появления на свет всех младенцев. Примерно четверть из них не пережила роды, некоторые погибли через сутки-двое, другие – через месяц-другой, а остальные выжили. Но нормальных, физически полноценных детей не нашлось – ни среди мертвых, ни среди живых. Оливер отодвинул стакан и положил книгу на стол. – Вот, поглядите. Думаю, вы получите некоторое представление о том, кто живет на этой планете. Норвуд перелистнул плотные глянцевые страницы с цветными фотографиями и брезгливо отдернул руку. – Хочешь сказать, это всё люди? – Самые настоящие. Собственно, тераты никогда не были массовым явлением, но… – Теракты? – не понял Норвуд. – Тераты, – поправил Оливер. – Физические аномалии. Уродства. Они встречались на протяжении всей истории человечества: одни исключительно редко, другие относительно часто. Норвуд, скривившись, разглядывал существо… мужчину, чьи раздутые конечности покрывал толстый слой белесых наростов. – Верруциформная эпидермодисплазия, – проследив его взгляд, прокомментировал Оливер. Норвуд подозрительно вскинул глаза. Шутит он, что ли? Но издевательски длинная надпись под фотографией показывала, что именно так этот кошмар и называется. – Жуть какая, – выдохнул он. – Повезло, что наш всего лишь с хвостом. Заказали бы мне такую образину, я б ее и за миллион голдов на борт не взял. – Ну, до такой степени болезнь развилась буквально в единичном случае, если это вас утешит, – Оливер перевернул несколько страниц. – А вот, скажем, эктро- и полидактилия… – А, – перебил Норвуд. – Я такое про кошек слышал. Лишние пальцы, да? Жил когда-то, вроде, писатель, который держал тьму кошек, и у всех по шесть пальцев было. Жесть, а? Оливер ничего не ответил, а Норвуд быстро и невнимательно просмотрел книгу до конца, время от времени кривясь и качая головой. Неудивительно, что местные обитатели ходят, закутавшись с головы до пят. Тут сам себя увидишь во сне – не проснешься. Он закрыл книгу и даже отодвинул подальше, будто из нее могло вылезти что-нибудь жуткое. Например, рука с двести пятой страницы, больше смахивающая на клешню. – И что было дальше? – Дальше? – Оливер вернул том на полку и разлил по стаканам остатки чая. – Ученые некоторое время работали, пока не выяснили, как именно нужно усовершенствовать препарат, потом покинули планету. Дальнейшие испытания проходили уже в другом месте и были, как вы можете видеть, абсолютно успешны. – А что стало с… этими? – Их оставили в карантине, – пожал плечами Оливер. – Никто ведь не знал, как еще может аукнуться неудачное лекарство. Так что на ближайшие лет шестьдесят… – И они не хотели обратно? – удивился Норвуд. – Может, и хотели. Но им объявили, что они представляют потенциальную угрозу для всего человечества, и обратно просто не пустили. Норвуд попытался проникнуться ужасом ситуации: выброшенные на чужую планету жертвы неудачного эксперимента, которых соотечественники не пускают домой… Попытался и не смог. Он бы тоже не пустил. Чтобы среди нормальных людей ходили такие вот? Бррр! – А когда «Меривит» получил глобальное распространение, – продолжал Оливер, – вопрос о том, чтобы забрать обитателей Стабии обратно, отпал сам собой. – Ну да, – рассудил Норвуд. – Не для того от одних мутантов избавлялись, чтобы других тащить. Собственно, участникам эксперимента – тем, кто еще не умер от старости, – в конце концов предложили вернуться. Без потомства, естественно. Сами-то они были абсолютно нормальными и из детородного возраста уже вышли. Вернулись единицы. В итоге на Стабии образовалась колония с количеством жителей, сравнимым с населением маленького города. Все это время и еще несколько десятков лет после контакты с планетой были регулярными. Со Стабии никого не выпускали, но исправно доставляли на нее всё необходимое для того, чтобы население поддерживало жизнедеятельность и не особенно отставало в развитии. Стабия стала паршивой овцой в семье: ее существование не афишировалось, но о ней кое-как заботились. – Постой-ка, – Норвуд хлопнул по столешнице. – Лекарство нашли. Почему бы не прервать цепочку мутаций? – Попытки, разумеется, предпринимались, – кивнул Оливер. – После тех первых инъекций экспериментального препарата у подопытных развился иммунитет к активному веществу «Меривита». Передающийся по наследству и чрезвычайно стойкий. – Печально, – без особого сочувствия заметил Норвуд. – Но почему я об этом никогда не слышал? – А здесь начинается самое интересное. Всё случилось еще до вашего рождения… Когда очередная партия ничего не подозревающих «попечителей» высадилась на планету, их встретили вооруженные люди, наглухо закутанные в плащи. Сбитая с толку команда, применив необходимые меры самообороны, поспешно покинула Стабию. – Секта? – предположил Норвуд. – Вероятно, – согласился Оливер. – Об этом стоит спросить нашего хвостатого друга. Он, видимо, как раз из их числа. Предложение уничтожить местных вместе с планетой отклонили: такие меры противоречили положениям Кодекса Жизни и могли вызвать возмущения пацифистов. И тогда было принято другое решение. О Стабии просто забыли. Нигде в открытом доступе не найти информации о существовании Стабии и ее обитателей. Есть только далекий и неинтересный космический объект ФДМ-14 – с отработанными месторождениями полезных ископаемых и без разумной жизни. – Удобно, верно? – Оливер снял очки и повертел их в пальцах. – Никого не надо убивать. У них нет пригодных к дальним полетам космических кораблей, нет ресурсов – ни материальных, ни человеческих – чтобы их построить. И средств межпланетной связи тоже нет. Никуда они со Стабии не денутся. Только представьте себе: спорадические дефекты развития со стопроцентной вероятностью повторения у следующего поколения. Сложно поверить, что подобное возможно. Если принять в расчет отсутствие материальной и информационной поддержки, прогрессирующую амплификацию да прибавить имбридинг… – он водрузил очки обратно и щелкнул пальцами. – Население Стабии постепенно деградирует и вымрет. – То есть, энное количество десятилетий они сами по себе? – Норвуд половину слов не понял, но общую ситуацию уловил. – Именно. – Но… я видел одежду этого чудика. На шкуры пещерных людей не похожа. – Не утрируйте, капитан. Так быстро ничего не делается. Пройдет еще много лет, прежде чем ситуация станет критической. Но они определенно обречены, – Оливер помолчал немного, потом предостерегающе поднял указательный палец. – Кстати, я вам ничего этого не рассказывал, ясно? – Куда уж яснее, – Норвуд встал и стряхнул с футболки невидимые крошки. – Мне аж интересно стало, как они там у себя живут. Как думаешь, реально разговорить эту тварь? – Думаю, да, – Оливер тоже поднялся. – Кстати, эта, как вы выразились, тварь расплачивается за то, что сейчас вы, как и процентов восемьдесят населения Земли, даже не подозреваете, что у человека может быть больше пяти пальцев. Подумайте об этом на досуге. – А больше одной головы не может быть? – Норвуд поймал его осуждающий взгляд, вскинул брови и рассмеялся. – Даже так? Ужас, – он посерьезнел. – Сорри, док. Я, может, подумал бы, но на досуге у меня и без того есть, чем заняться. 2 Слезы иссякли быстро. Глаза горели, будто под веки попал песок. Наверное, все-таки не стоит жмуриться так сильно. Мика немного расслабил мышцы. Кто-то из стоящих рядом людей будто подходящего момента дожидался: на веки правого глаза надавили пальцы и силой раскрыли их. Мика сопротивлялся некоторое время, видя только размытые сумеречные очертания, но вскоре жжение стало невыносимым. Он собрал последние крупицы самообладания и широко распахнул глаза. Поначалу все застилала пелена, но постепенно картинка прояснилась. Людей было двое. Первый стоял совсем рядом и вытирал пальцы об футболку; второй, отвернувшись, перебирал что-то на столе. Тот, что ближе, был молод, рост его из своего положения Мика оценить затруднялся: тут кто хочешь будет возвышаться, как башня. Задержать взгляд на его лице Мика не смог, отметил только глаза – голубовато-серые, хмурые, как океан в непогоду – и волосы забавного цвета: перемешанные светлые и темные прядки. У второго человека прямые русые волосы закрывали шею и спадали еще чуть ниже; две пряди проходили над ушами и были собраны в хвост на затылке. Одет он был в светло-синий медицинский костюм. Молодой (Мика слышал, как его называли «капитан») окликнул: – Эй, док. У нас тут открытие века. Даже двух. Второй обернулся и вскинул брови над затемненными очками. – Ага. Ну здравствуй, парень. Как самочувствие? Мика молчал. – Меня зовут Оливер, – доктор приблизился. – А тебя? Было в нем что-то такое, что захотелось тут же выложить не только свое имя, но вообще всё: как невыносимо холодно – и снаружи, и внутри; как жгут взгляды, от которых хлипкое укрытие в виде тонкой простыни совершенно не спасает; как болят глаза и как отчаянно хочется поверить, что это просто сон. Что он уснул на кладбище кораблей – плотнее закутался в ветровку и задремал прямо на холодном металле. Что сейчас – через секунду или пять – в жуткое муторное сновидение, наполненное тихим низким гулом неизвестных приборов, ворвутся знакомые с детства крики чаек и рокот прибоя. Надо только зажмуриться и… Правую сторону лица обожгла пощечина. От неожиданности Мика дернулся и стукнулся бровью о поверхность стола. – Не смей, – велел капитан. – В спящую красавицу наигрался. Хватит. Это не сон. Дева, это не сон. На этот раз он не сумел сдержаться и разрыдался в голос, даже не попытавшись заглушить всхлипы свободной рукой. *** – Теперь я знаю, зачем ему такие здоровенные прозрачные глазищи, – мрачно заметил Норвуд. – Чтобы из них слезы лить. Это тоже какая-то мутация? Он со вздохом смерил взглядом давящегося всхлипами мутанта, гадая, как в том столько воды помещается. Похоже, у этого создания только четыре варианта поведения: либо оно орет, либо молится, либо пребывает в анабиозе, либо изображает вселенский потоп. – Чья бы корова мычала, – парировал Оливер. – Я? – возмутился Норвуд. – Я не по пять раз за вечер рыдаю. И только по уважительным причинам. – Ах ну да. Разумеется, гибель собаки в художественном произведении намного трагичнее, чем ситуация, в которой вас похищают из дома, попутно нанеся серьезную психологическую травму, а в ближайшем будущем… – Оливер покосился на мутанта и кашлянул. – Сами знаете, что. – Трагичнее, – из чистого упрямства не согласился Норвуд. – Знаете, капитан, я все никак не пойму: вы из подросткового возраста выйти забыли или обманули тесты на психопатию? – Эй, ты кого психопатом обозвал? – Ну извините, – усмехнулся Оливер. – Только эмпатии в вас ни грамма, ни полграмма. Несколько минут они в молчании смотрели на мутанта, который начал всхлипывать чуть тише, но и только. – Вам лучше идти, – наконец сказал Оливер. – Копия ТЗ у меня есть. Все исследования проведем, как обычно. Собственно, могу начать хоть сейчас, только с психологическим обследованием придется подождать, пока он немного успокоится. – Ладно, я перед отбоем зайду. Расскажешь, что новенького. Звуковой сигнал возвестил о том, что готов ужин. Уже с порога Норвуд окликнул: – Эй, хвостатый! Мутант, странное дело, притих и забавно шевельнул ухом: не так явно, как кошка или лошадь, но все равно заметно. – Когда с тобой будут беседовать док и компания, ты лучше не молчи, – благожелательно посоветовал Норвуд. – Чем больше о себе и своих сородичах ты расскажешь, тем меньше придется выяснять… хм, опытным путем. – Капитан, – укоризненно пробормотал Оливер. – Да ладно, – Норвуд широко улыбнулся. – Ладно, я пошутил. Болтай сколько угодно, но они тебя всё равно разберут на запчасти. Мутант вполне предсказуемо заскулил и, уткнувшись лицом в сгиб свободной руки, затрясся с новой силой. – Капитан, валили бы вы уже жрать, а? – тон не изменился, но выбор слов подсказывал, что Оливер вспылил, что с ним случалось крайне редко. – Вам что, тут медом намазано? Вы же раньше в лаборатории даже не заглядывали! – Раньше тут не было ничего интересного, – справедливо заметил Норвуд, но, бросив взгляд на Оливера, примирительно вскинул руки: – Всё-всё, ухожу. Не обижай Джам-Джама. – Это объект исследования, – слова нагнали его уже в коридоре, – а не подобранная на улице зверюшка. Не привязывайтесь. Потом дверь задвинулась, надежно отсекая все звуки, так что подобрать подходящий ответ Норвуд не успел. В столовой аппетитно пахло: Андраш был отличным поваром и не доверял напичканным питательными веществами концентратам. Таким образом, еда, не отличаясь особым разнообразием, была тем не менее похожа на еду, а не на сопли. – Это мы еще посмотрим, – вслух сказал Норвуд. Оресте, который стоял рядом, изучая меню на завтра, вопросительно покосился на него. – С умным человеком разговариваю! – рявкнул Норвуд. – Кстати, ты чего тут прохлаждаешься? Бери две порции и дуй в Третий зал. Док там мутанта колет, поможешь. Заодно тварь угостите, если она такое жрёт. Оресте будто ветром сдуло. Отлично, теперь команда будет весь вечер шутить, что у капитана снова ПМС. Норвуд не злился на коллег. Да, на борту не было ни единого человека, который хоть раз в сердцах не обозвал его избалованным придурком. Возможно, не так уж сильно они ошибались. Как бы то ни было, Норвуд всегда получал именно то, что хотел. Всегда. *** Старый дом просторный, бревенчатый, утепленный пеноизолом. Такие же дома двумя рядами стоят у подножия холмов, поэтому улица получается только одна, зато широкая. За вторым рядом домов тянется поле, засаженное овсом и ячменем. Под порывами ветра поле волнуется, будто странный – светлый и шуршащий – океан. По краю поля высится стройная колонна белых ветрогенераторов, изредка об их лопасти, не справившись с коварными воздушными потоками, разбиваются птицы. Если по едва заметным тропкам пересечь поле, ведя пальцами по лохматым колосьям и украдкой перехватывая зернышко-другое, а потом перевалить через холм, выйдешь к лесу. Лес могучий, древний, пропитанный запахом смолы и соли. Некоторые деревья не обхватишь и вдесятером. Сюда из Хисдейла ходят за дровами и сушняком, но вглубь лучше не забираться: лес кажется безграничным, как океан, и таким же, как океан, смутно угрожающим. Только иногда солнечные лучи пробиваются через двойную преграду – тучи и густые вечнозеленые кроны – чтобы раздробиться и просыпаться на низкую поросль горстями мелких солнечных зайчиков. Если улучить минутку, выбежать из дома, не обращая внимания на коз и овец, норовящих зажевать рукав или подол ветровки, подняться на затянутые пестрым ковром вереска холмы и посмотреть вниз, то можно увидеть на гальке перевернутые брюхом кверху лодки и растянутые на просушку рыбацкие сети. Пройдешь направо вдоль побережья, выйдешь к лежбищам котиков; пройдешь налево – к кладбищу кораблей, любимому месту игр хисдейловских ребятишек. Мойра Мелисса много рассказывали обо всем, что было, есть и будет, об этом мире и о других, показывали такое, от чего захватывало дух и колотилось сердце, но о кладбище кораблей говорили неохотно. – Груда мертвого металла, – повторяла Мойра. – Бесполезного мертвого металла, – эхом откликалась Мелисса. – Не пускайте туда детей, – велела Мойра. – Еще одно свидетельство нашего Греха, – хрипела Мелисса. – Молитесь Деве, – заканчивали они в унисон. – Молитесь. Но дети всё равно убегали играть на кладбище кораблей, потому что место было странное, не похожее на все прочие. Оно оставалось загадкой на протяжении многих лет, оно напоминало детям о сказках. А кому, как не детям, любить сказки. Собирались тучи, лопасти ветряков мерно взрезали воздух, и разгулявшийся ветер разносил тоскливые крики чаек далеко над океаном. Мика спал крепким тяжелым сном, но глаза под веками беспокойно двигались и дрожали мокрые ресницы. *** Норвуд ввел код комплексного доступа и проскользнул в лабораторию. Оливер переставлял пробирки с кровью, делал какие-то пометки, рядом россыпью лежала тонкая стопка снимков. Медицинский стол был пуст. – На сегодня мы закончили, – не оборачиваясь, сказал Оливер. – Джейкоба, Клауса и Оресте я отпустил. – И где же наш Джам-Джам? – поинтересовался Норвуд. – Ты его разобрал по пробирочкам без остатка? – Его зовут Мика, – Оливер стянул перчатки и кивком указал на дальнюю часть помещения, отгороженную пластиковой ширмой. – Здорово. У моей кузины так собачку звали, – пробормотал Норвуд, заглядывая за ширму. Здесь особенно сильно ощущался ни на что не похожий, но безошибочно узнаваемый запах дезинфекции. Вдоль стены – от пола до потолка – громоздились разномастные вольеры: большие и маленькие, затянутые обычной сеткой, забранные стеклом и какими-то сплавами; к некоторым прилагались фильтры, аэраторы и штуковины, названий которых Норвуд не знал. Мутант обнаружился в нижнем, самом просторном. Впрочем, там все равно нельзя было ни сесть нормально, ни даже вытянуться во весь рост. Он спал тесным клубком, закутавшись в плед, но хвост выбился из-под края, и часть его гладкой бледно-розовой змейкой лежала на полу. – Он явно замыслил побег, – сказал Норвуд подошедшему Оливеру. – Смотри, хвост уже через сетку лезет. – Не вздумайте наступить. – А если дернуть, проснется? – к хвосту тянуло, словно магнитом. Останавливал только закрепленный собственной кровью детский опыт: если мышку потянуть за хвостик, с большой вероятностью ей это сильно не понравится. – Разве что если очень сильно дернуть, – отозвался Оливер. – Я дал ему сока с «Безмятежностью». Этот лекарственный коктейль он смешал сам, используя довольно скудный набор подходящих для людей ингредиентов. Финансирование едва-едва покрывало стоимость минимального набора необходимых препаратов. Сильнодействующие рецептурные средства во избежание злоупотребления стоили для частных лиц бешеных денег, особенно транквилизаторы и седативные. За легкие наркотики тоже просили немало, плюс употреблять их разрешалось только в специальных салонах, а иначе можно было улететь далеко и надолго на разработку не слишком полезных для здоровья минералов. Приходилось выкручиваться. В маленьких дозах «Безмятежность» служила универсальным успокоительным, действующим почти мгновенно; в дозах побольше – сильным снотворным. Правда, в последнем случае самочувствие с утра не радовало, да и Оливер, отговариваясь недостаточным количеством клинических испытаний, порции выдавал крайне неохотно. Решительно отвернувшись от заманчиво подрагивающего хвоста, Норвуд вернулся в лабораторный зал и сел на неудобный стул. – Мика, значит. Эй, док, помнишь, ты сказал, что я забыл выйти из подросткового возраста? – Сказал и готов повторить, – Оливер улыбнулся краешком губ. – Честное слово, иногда мне кажется, что вам каждый год заново четырнадцать. Норвуд поморщился, но комментировать не стал. – Ага. Неважно. Так вот, когда я был подростком, то очень хотел завести собачку или котика. – И? Не завели? Странно. Вас родители не особенно ограничивали, насколько я знаю. – У них обоих аллергия на животных, – объяснил Норвуд. – Дурость, скажи? От СПИДа лекарство придумали, от этих твоих двухголовостей придумали, а от аллергии не придумали. – Да, упущение. – В общем, мне разрешили завести только мышку, – продолжал Норвуд. – Да и то маман входила в мою комнату, предварительно вооружившись кипой бумажных платочков, – он ностальгически вздохнул. – Может, оно и к лучшему. По крайней мере, можно было не бояться оставить на компе открытую вкладку с… – Не отвлекайтесь, – посоветовал Оливер. – И не думал. Тем более, куда тем сайтам до моего… – Теперь тем более не отвлекайтесь, – поспешно перебил Оливер. – Ладно-ладно, – ухмыльнулся Норвуд. – Короче, можно как-нибудь провести все эти твои исследования, не угробив при этом мутанта? Он мне понравился. Стремный, но прикольный. Оливер несколько мгновений смотрел на него, потом снял очки, протер, снова надел. – Кажется, я понимаю, к чему вы клоните… А что, кстати, с мышкой вашей стало? – Сдохла через пару лет, – пожал плечами Норвуд. – Как и положено мышам. – Капитан, вы не обижайтесь, но это идиотизм. Во-первых, держать разумное создание в качестве домашнего животного неэтично. Во-вторых, я бы вам таракана не доверил, не то что человека. Норвуд беззвучно рассмеялся. – Док, чья бы корова мычала. Это ты мне сейчас про этику говоришь? То, чем ты сейчас занимаешься, этично? Что-то я не уверен, что ты взял у него письменное согласие на всё, что собираешься проделывать. Оливер согласно хмыкнул. – Отрицать не могу. Только в протоколе исследования четко прописано... – Ну так внеси поправку. Или как там это у вас называется? – отмахнулся Норвуд. – Это уже не поправка, а довольно серьезное отклонение, – проворчал Оливер, но потянулся к интеркому. – Клаус, завтра документируем отклонение от протокола СТ-14. Заказчику не сообщать. – Что касается второго пункта, – приободрившись, продолжал Норвуд, – он не рыбка. Сам может сказать, когда пора поменять воду в аквариуме. – Ладно, капитан, – сдался Оливер. – Воля ваша. Помните только, что он в самом деле не рыбка. И даже не собачка. Кстати, ему нужно где-то жить. Этот вольер для существа такого размера совершенно не приспособлен. – Хороший вопрос, – лишнего пространства на корабле не было совершенно. – Может, в библиотеку? Всё равно туда никто не ходит. – Если вы туда не ходите, это не значит, что туда не ходит никто. И вообще, вы решили его оставить, вот себе и забирайте. На ночь хотя бы. – Да не вопрос, – без особого энтузиазма откликнулся Норвуд. – У меня ведь не каюта, а фешенебельная гостиница. – Площадь вашего жилого помещения на пятнадцать процентов больше стандартного, – напомнил Оливер. – Уж выделите уголок. И советую предпринять меры безопасности. – Безопасности? – переспросил Норвуд. – И чем же он опасен? Будет рыдать, пока я не утону? – Не будьте так легкомысленны. Все по-разному реагируют на сильный стресс. Сейчас он просто не может поверить, что это с ним происходит, но за отрицанием зачастую идет гнев. – Спасибо, я в курсе стадий принятия неизбежного. Только он, по-моему, как сразу на стадию депрессии прыгнул, так там и застрял. – Ну так это по-вашему. – Хватит уже передергивать, а? – Норвуд закинул ногу на ногу. – Ладно, завтра с утра он все равно у тебя, а до вечера я что-нибудь придумаю. Расскажи лучше, что вы из него вытянули, помимо литра крови и… э, – он вытянул шею, заглядывая в верхний снимок. – Ух ты. И десятка фоток в жанре ню. – Пока немного. – Оливер ловко выхватил снимки у него из-под носа и упаковал в пластиковый конверт. – У них там действительно что-то вроде секты или культа. Мика, ясное дело, уверен, что все в порядке вещей. Дивинитас – так они это называют. Если вкратце, они верят, что их внешний вид – расплата за какие-то смертные грехи. Все носят плащи с капюшоном – Мика называет эту одежду «ветровка» – и даже лица показывают только близким людям, а уж раздеться можно только в одиночестве, перед Девой и ближайшими родственниками в крайних случаях. – Так он поэтому орал? – сообразил Норвуд. Ну да, десяток незнакомцев ни на ближайших родственников, ни на Деву не тянут никак. – Дева – это та… – он щелкнул пальцами, – та штуковина, которой он молился? – Видимо. – Постой-ка, – Норвуд нахмурился. – Что значит, раздеваться можно только перед Девой? Он же не будет у меня в каюте голяком молиться? Оливер плотно сжал неуклонно расползающиеся в ухмылке губы. – Вот завтра и выясните, – весело сказал он. Прозвучал мягкий, на три тона, сигнал. Через несколько минут в коридорах начнут одна за другой с характерным гулким звуком выключаться лампы, пока не останется только тусклое свечение, испускаемое напольным покрытием. – Спокойной ночи. – Норвуд поднялся и, поправив стул, направился к выходу. – Ложись спать, док, не жги нам электричество. – А вы не пишите с фонариком под одеялом, – с улыбкой парировал Оливер. – Зрение посадите. Свет начал мерцать. Верный знак, что вот-вот в другом конце коридора мигнет и выключится лампа, а за ней – неумолимо, как эффект домино, – начнут гаснуть другие. Норвуд собирался задвинуть дверь капитанской каюты, когда Оливер вышел и окликнул его. – Последний вопрос, капитан, – улыбки в его голосе уже не слышалось. – Что вы будете делать, когда он вам надоест? – Выкину на улицу, – отозвался Норвуд. – Кажется, именно так принято поступать с надоевшими щенками. 3 Мика раньше не видел таких птиц. Она была крупная, серовато-белая, похожая на чайку, но в очертаниях головы и клюва не было ни высокомерия, ни хищности. Круглые глаза подернулись белесой пленкой, точеная голова безжизненно повисла, когда Мика поднял птицу на руки. Птица была мертва: она – как и многие другие – разбилась о лопасти ветряка. Из широко раскинутых крыльев выпадали перья. От птицы странно пахло. Мика смотрел, нахмурившись. Перья летели и летели, их вдруг стало много, как снежных хлопьев. Они окутали его вихрем, и воздух словно потяжелел, уплотнился. Сдавило грудь, от запаха к горлу подступила тошнота, а потом все перья разом окрасились в черный и наступила ночь. * Мика очнулся в полной темноте, хватая воздух ртом. Он стянул с лица плед, попытался сесть и тут же стукнулся головой, затем раскинул руки – ладони тоже уперлись в твердое. Несколько секунд он бездумно бился в узком, ограниченном со всех сторон пространстве, но опомнился прежде, чем успел нанести себе вред. А опомнившись, снова лег и попытался привести в порядок мысли. Несколько часов назад (сколько он проспал?) его окружили трое незнакомцев, не считая давешнего доктора, отобрали простыню, приказали стать к стене, фотографировали. Фотоаппаратов в городе не было, но Мика про них читал и почти сразу понял, что именно происходит. Он смотрел прямо перед собой застывшим взглядом и почти ничего не видел то ли от вспышек, то ли от потрясения, сам послушно поворачивался, куда скажут, лишь бы избежать прикосновений затянутых в перчатки рук. Зато потом вместо противной простыни выдали тяжелый плед: закутавшись в него, Мика почувствовал себя более защищенным, даже зрение прояснилось. Лицо, правда, закрыть не разрешили. «Мне надо видеть твои глаза», – сказал Оливер. Такие же синие костюмы носили, кроме него, еще двое. Четвертый одевался по-другому, но ветровки не было ни на ком. Они задавали много вопросов. Мика не мог долго смотреть на них, шарил взглядом по комнате, становилось не по себе, и он невольно возвращался к лицам людей, но и там взгляд не задерживался. Его спрашивали о каком-то культе и о Деве, и он пытался упоминать Ее пореже, не хотел впутывать Ее, но откровенно отмалчиваться боялся. Оставалось отвечать односложно, предоставляя им самим высказывать догадки, а в ответ кивать или мотать головой, выдавать одно-два слова, не больше. Потом они брали кровь, и Мике стало жутко. Крови он не боялся, но казалось, что в конце концов в стеклянные трубки перетечет всё, и в венах не останется ни капли дивинитас. Потом Оливер поил его прохладной, чересчур сладкой жидкостью (сок, наверное, но незнакомый на вкус) – стакан в руки не дал, держал сам, после чего сознание померкло так стремительно, что Мика успел только пожалеть, что, кажется, пролил последний глоток. И вот он здесь. Только сейчас, успокоившись, Мика ощутил, что его сильно мутит и очень хочется в туалет. А рядом никого. Дать себе волю в таком маленьком пространстве означало неминуемо испачкать плед, а ведь другого может и не перепасть. И потом, лежать в собственных нечистотах? Он опустился низко, но не настолько. Одновременно со звуком открывающейся двери вспыхнул свет. Мика накинул плед на голову и с удивившим его самого облегчением подумал, что вернулся доктор, но, услышав голос, понял, что ошибся. – С утречком, Джам-Джам, – это был капитан, и Мика мысленно застонал. – Не прикидывайся, я вижу, что ты не спишь. А здесь сухо? Странно. Я думал, придется воду откачивать. Издевается, Змей его побери, подумал Мика, чувствуя очередную судорогу в переполненном мочевом пузыре. Спустя миг, правда, он понял, что капитан не об этом. Но издевка, на что бы ни была направлена, ощущалась явственно. – Мне надо в туалет, – глухо сказал он. – Сначала плед, потом в туалет, – отозвался капитан в рифму. Мика не понял. – Плед скидывай, говорю, потом отведу. Мику затрясло от унижения и злости. Проклятье. Как можно получать удовольствие, издеваясь над другими? – Я принес тебе нормальную одежду, – вздохнул капитан. – Ну, почти нормальную: док все равно потом раздеться заставит. Так что я открываю дверцу, ты оставляешь плед там, выходишь и одеваешься. С «выходишь» капитан преувеличивал: вылезти получилось только на четвереньках. Когда Мика поднялся на ноги, его повело, пришлось ухватиться за выступающий край одного из вольеров. У Мики дома в похожих держали кроликов и иногда голубей. Капитан был едва ли выше его, но плотнее. – Надевай, – он протянул Мике светлый сверток в заклеенном прозрачном пакете. – Стащил у дока, надеюсь, не обидится. И без фокусов, у меня шокер, если помнишь, что это такое. Как же, Мика помнил, было больно. На запястье у капитана он заметил темную татуировку браслетом: в узоре многоугольников было что-то изображено, но что именно, он разглядеть не успел. Сверток оказался рубашкой. Рубашка была дурацкая: в мелкий горошек, на ладонь выше колена да еще запахивалась сзади. Капитан затянул завязки и подтолкнул Мику к двери. Они шли по тускло освещенному коридору. Рассеянный свет исходил будто прямо от пола. По пути не встретилось ни одного человека, и Мика был этому невообразимо рад: ему более чем хватало взгляда, которым его сверлил шагающий сзади капитан. Мика вполне догадывался, куда он смотрит. Очень хотелось поджать хвост и спрятать его между бедер, но он заставил себя этого не делать. Они свернули за угол. – Налево. В тесной, выложенной холодной плиткой уборной обнаружилось три кабинки и столько же белоснежных умывальников. – Внутри сам справишься? – ответа капитан ждать не стал. – Дверь не закрывай, я не смотрю. Несколько мучительных минут Мика не мог выдавить из себя ни капли, затем дело пошло на лад. В наступившем облегчении был только один отрицательный момент: теперь ничто не отвлекало от накатывающей волнами тошноты. Он вышел, сунул под теплую воду дрожащие руки, а потом не выдержал и склонился над раковиной, но его только тряхнуло сухим спазмом, изо рта потянулась вязкая струйка слюны. Перед глазами снова поплыло, Мика вцепился в бортики раковины и испугался, что сейчас упадет. – Ничего страшного, – капитан положил ладонь ему на затылок и, сунув головой под кран, сделал воду холоднее. – «Безмятежность» на поверку не такая уж и безмятежная: после ударных доз почти всем плохеет. Сейчас станет легче. Не паникуй, просто представь, что у тебя короткое, но очень сильное похмелье. – Откуда ты знаешь про похмелье, если не пьешь? – отфыркавшись, спросил Мика. После прохладной воды ему в самом деле полегчало. – С чего ты взял, что я не пью? – Ты говорил. – Всё-то ты слышишь, – капитан сунул ему две нераспечатанные упаковки. – Держи. Зубная щетка и бритва. Дозаторы пасты и мыла справа. Приведи себя в порядок. Есть у вас хоть такое? «Нет, зубы чистим пальцами, а бреемся топором», – вертелось на языке, но Мика сдержался и только кивнул в ответ. Щетка была непривычная: со слишком толстой рукоятью и, напротив, маленькой круглой головкой. Бритва от обычного станка отличалась еще сильнее. – Электрические. Выдавливай пасту, суй в рот, потом жми на кнопку. А электричество у вас есть? Мика осторожно водил щеткой по зубам. Сначала он пытался двигать ею вверх-вниз, вправо-влево, но капитан сказал, что нельзя: можно повредить десны. Пучки щетины вращались, рукоять слегка вибрировала в руке. Он намеренно чистил зубы дольше обычного, но в конце концов щетка пискнула так пронзительно, что он ее чуть не выронил. Кажется, вредная вещица самостоятельно рассудила, что с него хватит. – Есть, – прополоскав рот, Мика решил всё же ответить. – С перебоями, – и потянулся за бритвой. * Сигнал побудки застал их на обратном пути. Звук, несмотря на мелодичность, напугал Джам-Джама. Тот резко остановился, и Норвуд едва не влетел ему в спину. Немного пожалел, что не влетел: можно было бы пощупать хвост и сказать, что нечаянно получилось. Над головой начали по очереди включаться лампы. – Не стой. – Норвуд подтолкнул его в спину. – Это сигнал к подъему. Я тебя специально пораньше вывел, а то сейчас народ повыползает. Джам-Джам тормозил еще пару секунд, а потом припустил по коридору хоть и не бегом, но с такой скоростью, что чемпионы по спортивной ходьбе обзавидовались бы. Норвуд бы решил, что он задумал сбежать, если бы на «Кейкорренсе» в принципе было, куда сбегать. Внезапно вышедший из Северного коридора Оливер вздрогнул от неожиданности, но машинально поймал Джам-Джама на грудь. Тот дернулся, как пойманная рыба, отскочил и замер. – А мы уже разговариваем, – похвастался Норвуд. – «Мы» это в смысле вы и он, или как мамочки на форумах пишут: мы покушали, мы пописали, мы покакали? Оливер улыбался, но вид у него был уставший. – В смысле я и он, – со смешком отозвался Норвуд. – У них есть зубные щетки и электричество, но не всегда. – Спасибо за ценную информацию. – Да не за что. Коридор наполнялся обычным утренним гулом, и Оливер жестом поторопил их в лабораторный зал. – Покормить его? – спросил Норвуд. – Сразу видно, входите в роль заботливого хозяина, – иронично похвалил Оливер. – Пока не надо. Хочу взять кое-какие анализы. – Что за анализы? – Вечером выдам вам весь список процедур, – пообещал Оливер. – Чтобы вы убедились, что вашу зверюшку не травмировали больше необходимого. – Чтоб я еще в этом что-то понимал, – хмыкнул Норвуд. – А вы погуглите. Например, забор материала из носоглотки и полости рта. Но это позже, если он зубы чистил. Потом общий анализ мочи… – Упс. Жаль тебя разочаровывать, док, но мы уже пописали. Именно в том смысле, что мамочки на форумах. – Что ж, – пожал плечами Оливер, – возьму катетером. – Удачи, хвостатый, – Норвуд скорчил гримасу и хлопнул Джам-Джама по плечу. – Не завидую я тебе. Тот стоял неподвижно, с отстраненным видом, и даже не вздрогнул. – Как Винце? – спросил Норвуд перед уходом. – Приступ закончился. Жить будет. – А долго? Оливер вежливо, но твердо предложил Джам-Джаму занять стол, а Норвуду ничего не ответил. * Мика не слушал их. Отгородившись от неприглядной реальности, он судорожно соображал, как из своего времени, которое взяли под контроль эти люди, уделить несколько минут общению с Девой. Дева Совершенство предпочитала, чтобы с ней разговаривали вслух, но один раз капитан уже ударил его за это. А вдруг доктор и другие поступят так же? Он пришел в себя, налетев на твердый край вчерашнего стола. Не без труда сообразил, чего от него хочет доктор, лег на спину и нашел взглядом едва заметную темную трещину на потолке. Смысла сопротивляться он не видел, да и не было его, наверное. *** – Моя последняя исповедь была… – Мика задумался. – Была непростительно давно. С тех пор проступки мои таковы… С минуту он не мог собраться с мыслями, просто сидел, поджав к груди колени, и бездумно наблюдал, как струйка крови сбегает по запястью и собирается в сложенной чашечкой ладони. Обвил щиколотки хвостом, вздрогнул, когда хвост прошелся по твердому холодному браслету, обхватившему лодыжку. – Выслушай меня, Совершенная, ибо я оступился. Я осквернил нас чужим взглядом, я осквернил нас чужим касанием, и слишком мало моего во мне осталось. Они взяли даже кровь, и все же я молю, я надеюсь, что Ты не покинула ту толику меня, ту толику нас, что еще есть во мне. Я не хочу умирать, ведь это оскорбит Тебя, но позволив себе жить, не брошу ли я на нас тень еще чернее? Он вглядывался в темную глянцевитую поверхность, надеясь увидеть хоть какой-то знак, что Дева не оставила его. Потом понизил голос почти до шепота и тоскливо спросил: – Ты здесь, Дева Совершенство? Я понимаю… Я пойму, если Ты оставила меня, но… Тусклый свет начал дробиться на ресницах крохотными звездочками. Мика сморгнул и изо всех сил вгляделся в быстро затягивающуюся пленкой лужицу крови. И на мгновение, всего на мгновение ему почудилось, что на тускнеющей поверхности задрожал силуэт – очертания, изменяющиеся так быстро, что они непостижимым образом выглядели прекрасными и уродливыми одновременно. Дева Совершенство – средоточие собственной красоты и чужого уродства. Она всё еще с ним. – Спасибо, – сказал Мика. – Я покаялся Тебе во всём. Дверь с тихим щелчком открылась. – Какого?.. Кажется, капитану не сообщили, что Мика здесь. По крайней мере, зайдя в каюту, он чуть было не подскочил. – Помилуй меня грешного, – поспешно закончил Мика. – Это ты мне? – капитан явно пытался компенсировать секундную слабость, перейдя в наступление. – Что ж, отпускаю тебе грехи, сын мой, во имя… кого там тебе надо. Мика молчал, глазел на ладонь. Образ Девы ушел, осталась только темная лужица начавшей сворачиваться крови. – А говорил я доку… – непонятно пробормотал капитан, потом обратился к Мике. – Эта ваша религия обязательно требует молиться голышом и в кровище? Если да, то тебе лучше переметнуться в атеисты или подыскать себе другое место для молитв. – Я не специально. Ощущение единения ушло окончательно, и Мика нехотя облизал ладонь. На языке отпечатался неприятный стылый вкус меди. – Доктор забрал рубашку и сказал, что ты дашь мне что-то приличное. – А, ну если так, – капитан опустил глаза и криво улыбнулся. Мика постарался подтянуть хвост под себя. Он бы предпочел, чтобы капитан смотрел выше, а в идеале не смотрел совсем. Но эти люди из лживых сказок, кажется, любят пялиться туда, куда как раз не положено. – Готовая иллюстрация для «Шлагцайлен», – все с той же кривой улыбкой заметил капитан. – Правда, до ксенофилии даже они не докатились. А ключик док случаем не оставил? – Вон там, – Мика указал подбородком на другой конец комнаты. Капитан отошел к узкому стенному отсеку. Возился он довольно долго, чем-то шуршал и лязгал, но через несколько минут к ногам Мики упал ворох одежды и – наконец-то – ключ. Он сразу освободил щиколотку и начал ее растирать. Скорее машинально, чем из реальной необходимости. – Ну? – поторопил капитан. Мика смотрел на кучку одежды, не пытаясь дотронуться. – Это уже кто-то носил? – по-прежнему не двигаясь, спросил он. – Нет, – ядовито отозвался капитан. – Я смотался в «Нордстром» и купил тебе брендовых шмоток, – он закатил глаза. – Ну конечно носил. Никто не будет распечатывать для тебя запасные комплекты, обойдешься секонд-хэндом. Мика сгорбился сильнее. – Я это не надену. – Значит, на ужин пойдешь так. Хотя твое внезапное решение удариться в эксгибиционизм меня озадачивает. – Хочешь устроить еще одно представление для команды? – зло выплюнул Мика. – Ты помнишь? – удивился капитан. – Да. Тогда Мика и вправду мало что осознавал, но память о пережитом унижении начала потихоньку возвращаться: мокрый кафель под боком, чужие настойчивые руки, светлые пятна лиц за прозрачной перегородкой. На лицах читались любопытство и брезгливость – больше ничего. – Мы можем поесть здесь? – спросил он. – Нет. Но ты можешь вообще не есть. Мика задумался. Сколько он не ел? За последнее время у него во рту побывали только несколько глотков сока: стакан вчера, стакан сегодня днем. Кажется, утром капитан что-то говорил про завтрак, но тогда доктор не позволил, а потом и сам обедать не отходил, и Мике не предложил. Просить Мика не стал. Он протянул руку, осторожно дотронулся да одежды – та была бархатистая, приятная на ощупь. – Учитывая уровень очистки, можешь спокойно считать, что ее никто не надевал, – проговорил капитан чуть мягче. – Давай одевайся. Твоя Дева разницы и не заметит. – Она не моя. – Мика все-таки взял предложенные вещи: толстовку с капюшоном, свободные штаны и плотные носки. – Она везде и во всех, – он нахмурился. – В штанах дырка. – Это для хвоста. – Зачем? – не понял Мика. – Я его в штанине ношу. – Видишь ли, – капитан привалился спиной к стене и скрестил на груди руки. – Пудель не спрашивает у хозяина, зачем его стригут подо льва. Провести аналогию Мика не сумел. Кажется, пудель – это порода собак. При чем тут собаки и львы? – Дырка – для хвоста, – с нажимом повторил капитан. – Натягивай штаны, а то пойдешь без них. Мика оделся, накинул капюшон, натянул рукава толстовки на ладони, выпростал в отверстие сзади хвост… и почувствовал чуть ли не большую неловкость, чем без одежды вообще. Может, не ходить никуда? Поесть в другой раз. Как-нибудь потом. Да и голода не ощущалось: просто неприятная сосущая пустота в животе. – Ну? Пойдем? – Нет, – Мика соскользнул по стене на прежнее место. – Я не хочу есть. – Слушай, тварь, – ласково сказал капитан. – Притворись уж как-нибудь нормальным человеком и живо вали в столовую. – Ты сам не даешь его прятать, – горько проговорил Мика, махнув хвостом. – А теперь хочешь, чтобы я притворялся… Он замолчал. Просто не мог заставить себя сказать «человеком», потому что не хотел притворяться человеком. Потому что он, Змей бы побрал этого капитана, и так человек, самый настоящий человек. Да, он носит на себе отпечаток Греха, как все дети дивинитас, но «тварью» это его не делает. – Сам ты тварь, – шепотом сказал Мика. Он тут же съежился, ожидая оплеухи или того хуже разряда шокера (короткая черная дубинка висела у капитана на поясе), но на этот раз пронесло. – В чем дело? – спросил капитан. – Ты полностью одет, руки спрятал и лицо тоже, прямо почти как в своей этой… ветровке. – Вот в этом, – Мика постучал кончиком хвоста по полу. – С какого перепугу? Всего-то часть тела. В противовес небрежным словам в голосе его читался болезненный интерес пополам с… ну, не с отвращением, пожалуй, но около того. Фраза прозвучала фальшиво. Мика понятия не имел, как всё объяснить. Тому, кто не отмечен печатью, этого не понять. Тому, кто в понимании не заинтересован, тем более. Пришлось прибегнуть к грубому и очень отдаленному, но яркому сравнению. – То, что у тебя между ног болтается, тоже часть тела. Но если тебя вдруг вытолкнут на люди полностью одетого, кроме… – Мне определенно нравится ход твоих мыслей, – в голос ручейком скользнула улыбка. – Продолжай. Мика поднял голову. Капитан действительно улыбался – широко и плотоядно. Ему такая реакция совсем не понравилась, однако мысль он решил закончить: – Так вот, для меня это почти то же самое. Конечно, не совсем так. То есть, совсем не так, но… – он беспомощно умолк, не желая запутывать всё еще больше. Капитан не поймет. Просто не захочет понять. Его ожидания полностью оправдались. – В общем, понятно, что ничего не понятно. Вставай, Джам-Джам, пошли. – Меня зовут Мика, – безнадёжно проговорил он, поднявшись на ноги и чуть не наступив на наручники. – А меня – Норвуд Сантана, очень приятно. Теперь, когда мы, наконец, познакомились, шагай уже. Они вышли в знакомый коридор. Норвуд пропустил его вперед. – Мы пойдем в обход, – сказал он. – Можно пройти напрямую по Северному коридору или через рубку, но раз уж ты тут задержишься и с большой вероятностью не познакомишься с дезинтегратором, проведу тебе экскурсию. Дез… Де-зин-те-гра-тор? Мика такого слова не знал. Впрочем, оно навевало смутную угрозу, поэтому он решил не спрашивать. – Вышли из капитанской каюты, идем по Восточному коридору, – Норвуд шагал сзади, почти вплотную, и Мике пришлось обвить хвост вокруг бедра, чтобы его не задевать. – Всего коридоров четыре, а вообще, тут всё рядом, потому что яхта маленькая. – Яхта? – Мой корабль, – уточнил Норвуд. – Крейс-яхта. Называется «Кейкорренс». Экипаж десять человек плюс неведома зверюшка в качестве балласта. Мика подумал немного, потом спросил: – Вы пираты? – Типун тебе на язык! Не упоминай, а то накликаешь. Мы исследователи. Правда, работаем в основном по частным заказам и не всегда вписываемся в этические нормы, но… – Норвуд перебил сам себя. – Только что прошли мимо тренажерного зала. Дальше по этой стороне каюты экипажа. Они свернули направо. – Где уборная, ты уже в курсе. Отдельных душевых нет, если моей не считать. Команда моется там же, где ты завел бурный скоротечный роман со шлангами и шокером. Мика чуть не споткнулся. Память о скользкой плитке под щекой, первом животном ужасе и короткой, но интенсивной боли, однажды вернувшись, тускнеть не собиралась. – Есть еще вельбот, но он пришвартован снаружи. Ты его видел и даже в нем прокатился, правда, был не в том состоянии, чтобы оценить. Они снова свернули направо. – Угадаешь, какой коридор, получишь конфетку. В смысле, ужин. – Западный, – догадаться было несложно. – В точку. По этой стороне снова каюты. Центральное пространство отведено под три лабораторных зала, они так по номерам и называются, а ты можешь смело любой называть «дом, милый дом». Туда примыкает архив, он же библиотека. Ну, в хвосте еще машинное отделение, но это уже не интересно. Мика увидел перед собой тупик и остановился. Справа располагалась большая дверь. – А вот и столовая, – объявил Норвуд. – Пришли. Вопросы? – Там очень тихо, – сказал Мика. – Мы опоздали? – Нет, – рассмеялся Норвуд. – Здесь везде звукоизоляция. Корабль маленький: я бы из рубки слышал, что в сортире творится. Не говоря уж о лабораториях… Оно мне надо? Мика не стал отвечать на этот заведомо риторический вопрос. Равно как и представлять, что именно творится в лабораториях. – Еще вопросы? – Да. Что такое дез… дезинтегратор? – Дезинтегратор? – с явно напускной небрежностью переспросил Норвуд. – А, это такая штучка, которая полезные ископаемые измельчает. Полезные ископаемые? Тогда при чем тут… Больше вопросов Мика задавать не стал. Норвуд отодвинул дверь и втолкнул его в столовую. Тишину сразу наполнили звуки разговоров, на смену непонятному запаху пришли ароматы еды. Гомон моментально стих. Мика застыл столбом, спрятав лицо под краем просторного капюшона и пытаясь зажать хвост между ногами, чтобы его совсем не было видно. – Коллеги, знакомьтесь, это наш новый талисман, – объявил Норвуд. – Взглянув на него, все сразу поймут, чем мы тут занимаемся. Раздались сдержанные смешки. – Капитан, – упрекнул доктор. – Ладно-ладно, – фыркнул Норвуд. – Я пошутил. Это мое новое домашнее животное. Второе в жизни после мышки. Смех усилился. – Но это чистая правда, – притворно возмутился Норвуд. Он взял Мику за плечи и рывком развернул спиной к своим людям. – Поздоровайся с командой, Джам-Джам, повиляй хвостиком. Мику бросило в жар, сердце колотилось так, что стало трудно дышать. – З-зачем ты… это делаешь? – задыхаясь, прошептал он. – Поздоровайся, – почти касаясь губами его щеки, холодно повторил Норвуд. Мика всхлипнул, сжал зубы и размашисто дернул хвостом из стороны в сторону. На этот раз никто не смеялся. – Вот и молодец, – прежним легким тоном похвалил Норвуд, подцепил его за рукав и потащил к крайнему столу. – Пойдем кушать. Надо ли говорить, что, несмотря на привлекательный вид и запах еды, аппетита у Мики совсем не было. 4 Время, здесь, на корабле, почти незаметное, все-таки текло куда-то. Мика не хотел за ним следить. Норвуд выделил ему угол в своей каюте: за тонкой ширмой соорудил высокую лежанку из нагроможденных друг на друга матрацев и бросил пару пледов. Мика, хоть в помещении было очень тепло, спал под обоими. Норвуд со смехом называл его принцессой на горошине. Мика как-то раз попросил у доктора объяснений, и тот рассказал сказку о девчонке, которая проснулась вся в синяках из-за того, что под уйму матрасов и перин кто-то подсунул маленькую горошинку. Мика снова не понял, при чем тут это. Шутки Норвуда вообще часто оставались для него загадкой. Сам Норвуд спал на забавной полочке, похожей на гамак, но твердой. Иногда по вечерам он просто покачивался на ней, отталкиваясь ногой от стены, и курил сигарету. Сигарета выпускала обильный белый пар, приятно пахнущий чем-то сладким. Еще в каюте жил цветок с толстым стеблем, тяжелыми мясистыми листьями и темно-синим бутоном. У цветка даже имя было – Луноход. Периодически Луноход дурным голосом орал: «Жрать давайте, падлы!» Мика каждый раз дергался и посматривал на цветок с опаской: дома растения не разговаривали. Норвуд поначалу развлекался его испугом, потом объяснил, что это не цветок говорит, а индикатор полива. Он сказал, что растения есть в каждой каюте, а индикаторы запрограммированы на разные голоса и разные фразы. Мика спросил у доктора, какой цветок стоит в каюте у него. Тот с улыбкой сказал, что его комнатный цветок зовут Квадратура Круга, а фразу, которую говорит индикатор, Мике все равно не понять. Мика плыл по течению. Точнее, медленно тонул в вязкой холодной жиже, не видя ни поверхности, ни дна. Просыпался он всегда за некоторое время до сигнала, объявляющего подъем. Сдвигал с лица край пледа и долго лежал с открытыми глазами, таращась в темноту и слушая тихое сопение Норвуда. Он думал об океане – о ветре, несущем холодные брызги, о протяжных тоскливых криках чаек. Воссоздавал в памяти ощущение перекатывающейся под ногами гальки, вспоминал стремительные тучи в низком небе. Но каждый раз в грезы неумолимо врывались три ноты побудки, и с каждой из них внутри всё сильнее закручивалась пружина тупой боли, которая немного отпускала только к вечеру. Из-за двери не доносилось ни звука, но Мика будто наяву слышал, как в узком коридоре с коротким гулким гудением одна за другой вспыхивают лампы. В каюте тоже включался свет. Мика не хотел вылезать из-под пледов, тянул до последнего, однако ширма неизменно бесцеремонно отъезжала в сторону и появлялся хмурый со сна Норвуд, обещая «за хвост из кровати вытащить», если «мартышечье недоразумение» немедленно не поднимется. Душевая кабинка была крохотной: даже нормально повернуться не получалось без того, чтобы не биться локтями о стенки, однако Мику этот вариант полностью устраивал. Стыдно сказать, когда Норвуд заикнулся о мытье в карантинной зоне, он закатил безобразную истерику. Стоило только представить кафельные стены и пластиковые перегородки, как хотелось свернуться в клубок и орать так, чтобы собственных мыслей не слышать. Небольшим утешением был завтрак: готовили здесь вкусно. Хорошая еда отчасти компенсировала необходимость есть в общей столовой. Норвуд обычно болтал с командой, Мика молча копался в тарелке. Поначалу он прятался под капюшон, но потом Норвуд достал ему другие вещи, уже не такие закрытые: водолазку, футболку с длинным рукавом. Мика немного привык, но в лицо никому не смотрел и помалкивал, если не обращались с прямым вопросом. Собственно, кроме Норвуда и доктора, с ним никто и не заговаривал. * С командой Норвуд познакомил его заочно. – Экипаж маленький, – он водил пальцем по экрану разворачивая на мониторе, вмонтированном прямо в рабочий стол, несколько больших групповых фотографий. – Только чтобы хватало для работы. Смотри, – он вывел на передний план фото, – в первом ряду Алеш, Кристиан, Винце и Андраш, а во втором Клаус, Джейкоб, Энцо и Оресте. Ну и Оливер. – Кто что делает на корабле? – спросил Мика. Спросил для порядка, без интереса, тем более, чем занимаются Джейкоб, Клаус и Оресте, он примерно представлял: те помогали доктору. Норвуд ухмыльнулся. – Одна половина копается в железках, другая в потрошках, – сказал он. – Подробности тебе все равно ни к чему. – А ты? – спросил Мика, кивнув на фото. – А я фотографировал. – Нет, я имею в виду, что делаешь ты? – Ааа, – осклабился Норвуд. – Я всеми командую. – Значит, ничего, – заключил Мика. Норвуд расхохотался и легонько хлопнул его по затылку. * Через пару часов после завтрака доктор уводил его в лабораторию, где Мике каждый раз заново и каждый раз одинаково мучительно приходилось смиряться с тем, что его тело ему больше не принадлежит. Это всегда было неловко, иногда унизительно, временами – больно. Мика старался не закрывать глаза, потому что так только обострялось восприятие, а сверлил взглядом либо темную царапину на потолке, либо небольшой скол напольного покрытия, либо блики ламп на стеклянной дверце шкафа – смотря как приходилось лежать. Блики ему нравились больше: они завораживали, позволяя погрузиться в подобие транса и, если повезет, на какое-то время выпасть из действительности. Первые два дня он едва осознавал, что происходит вокруг, поэтому послушно, словно загипнотизированный, выходил из каюты и плелся вслед за доктором. На третий и четвертый день он уже вполне представлял, что его ждет, поэтому до лабораторного зала его тащили вчетвером, хотя едва оказавшись внутри, он тут же терял весь пыл. На пятый день Норвуду надоело на это смотреть. * – Снова здорово? – Норвуд поднялся из-за стола. Стоящий около двери доктор пожал плечами. Мика сидел на полу и, вжавшись лопатками в свою постель, сверлил взглядом колени. Будто вернулось давным-давно развенчанное детское заблуждение: если сидеть совершенно неподвижно и не смотреть, сам станешь невидимкой. Это было очень глупо, но Мике хотелось за что-нибудь зацепиться. Пусть и за полную глупость. Доктор вздохнул: – Я позову… – Подожди. – Норвуд приблизился. – Не хватало еще из-за его капризов ребят отрывать от работы. Эй, – он обратился к Мике. – Вставай и иди, хватит у занятых людей время отнимать. Голос у него был деловитый и немного усталый, без злости. Мика, затаившись, ждал. – Если сейчас же не поднимешься, без ужина оставлю, – пригрозил Норвуд. Без ужина так без ужина, невелика беда. Несмотря на таланты корабельного повара, аппетит, едва появившись, исчез: Мика ел, чтобы поддержать тело, а не для удовольствия. Да и похоже было на то, что Норвуд говорит не всерьез – словно ребенка пугает. – Нет? Считаю до трех, – продолжал тот. – Не встанешь на счет три, трахну. – Капитан, – укоризненно проворчал доктор. Мика словно наяву увидел, как тот закатывает глаза. Будь он в лучшем расположении духа – сделал бы то же из солидарности. Похоже, юмор Норвуда казался сомнительным не ему одному. – Раз, – начал Норвуд, – два… Три. Мика уперся ногами в пол и сильнее пригнул голову. Тон не изменился. Пока, вроде, ничего. Он хорошо улавливал настроение по голосу. Когда люди начинают всерьез злиться и готовятся перейти от слов к действиям, тон становится либо сдавленным, либо угрожающим, либо нарочито ровным и даже ласковым. Пока ничего такого. Можно еще поупираться. В исходе всего действа он практически не сомневался, но чтобы по доброй воле… Оказалось, в людях он разбирался не так уж и хорошо. К действиям Норвуд перешел безо всяких промежуточных стадий. Оглушительно громкий в тишине сухой треск, короткая боль, спазм, белая муть облаком перед глазами. Норвуд сдернул с ремня станг так быстро, что Мика даже вздрогнуть не успел, пока все не случилось. Он просто внезапно обнаружил, что лежит на боку и баюкает онемевшую руку. На тыльной стороне ладони расползались небольшие красные пятна. Норвуд подкинул и поймал станг. – Следующий пункт – спина, – проинформировал он так буднично, будто сообщал за обедом, что на второе. – Когда решишь, что хватит, скажешь. Оглушенный, Мика все же решил продержаться, сколько получится. Правда, получилось у него куда меньше, чем хотелось бы. Сухой треск, короткая боль, спазм, белая муть облаком перед глазами. – Следующий… – Хватит, – пробормотал Мика. – Уже? Похвальная сговорчивость, с нее и начинать надо было, – но возвращать станг на место Норвуд не спешил. – Раздевайся. – Что? – Что слышал. Вроде, глухота среди твоих многочисленных достоинств не значится. Мика растерянно взглянул на доктора. Тот хмурился, но молчал. – Следующий пункт – шея, – спокойно сказал Норвуд. Кончик станга очутился прямо перед носом, между электродами прошла голубоватая дуга. Мика отшатнулся и принялся поспешно выпутываться из одежды. Когда он выпрямился, Норвуд поднял с пола его штаны и толстовку и отдал доктору. – Сэкономил вам, ребята, время, – улыбнулся он, потом повернулся к Мике и добавил уже без улыбки: – Что стоим? Вперед и с песней. Тут недалеко, не простудишься. Мика на подгибающихся ногах направился к двери, которую открыл и придержал для него доктор. – И чтобы я больше такого не видел, – сказал Норвуд ему вслед. – А то позову команду и сниму историческую короткометражку с пиковой аллеей. В главных ролях ты и станги вместо шпицрутенов. За спиной негромко щелкнул замок. Снаружи было прохладнее, чем в каюте. Воздух холодил моментально взмокшую от шока и унижения кожу. Мика, опустив голову, разглядывал ровный пол. –Я ни слова не понял, – отстраненно проговорил он. – Неважно, – доктор сунул ему мягкий сверток. – Надень штаны и пойдем. * Доктор во время работы вел себя примерно так, как вел бы себя человек, внезапно решивший обращаться ровно и вежливо с куском мяса. Он или комментировал свои действия или заводил разговор ни о чем, не дожидаясь ответов. Его помощники к Мике не обращались совсем, общаясь между собой. Очутившись на столе, Мика не пытался сопротивляться намеренно, но порой самообладание подводило, и тогда он молча дергался и рвался, стирая кожу под фиксаторами. Иногда эту вспышку обрывал укол, чаще он в конце концов выбивался из сил сам и обмякал, задыхаясь. Позже отчаянно хотелось выбраться из собственной кожи. На запястьях и лодыжках на несколько дней оставались следы. То, что доктор называл «психологическое обследование», было чуть легче. Правда, во время долгих бесед у Мики появлялось ощущение, что его выскабливают, как шкурку морского котика. Куда терпимее было, когда его усаживали за гору тестов, анкет и картинок и, объяснив, что со всем этим делать, оставляли в покое. Во время обеденного перерыва медики уходили в подсобное помещение, куда приносили еду. Доктор неизменно приглашал Мику, а Мика так же неизменно отказывался и, предоставленный самому себе, бродил – если был в настроении и состоянии – по залу. Совал нос в записи, однако пестрящие словами типа «индуцированные мутации», «аутомутагены» и «эффект основателя» строчки ему ровным счетом ничего не говорили. Вечером он отмокал в душе, пока не выгоняли, потом они вместе ходили на ужин, а потом Норвуд усаживал его за просмотр фильмов или разрешал свободно лазить в сети. За это время Мика узнал столько нового об окружающем мире, сколько не узнал за всю жизнь и – скорее всего – не узнал бы никогда. Что-то его восхищало, что-то ошеломляло и приводило в смятение, но Мика жадно поглощал всю найденную информацию без разбора. Фильмы о жизни на Земле особенно увлекали его, но снились всё равно не чудеса чужой планеты, а низкое серое небо, шум прибоя и большие белые птицы, насмерть разбивающиеся о лопасти ветряков. Там, во сне, Мика чувствовал на губах привкус соли и меди, а всепроникающий запах дезинфекции ненадолго сменялся ароматами смолы, хвои и горькой морской соли. Но только ненадолго. Потом приходилось просыпаться и лежать в темноте, зная, что утро встретит не тоскливыми криками чаек, а гудком на три тона и фантомным глухим звуком вспыхивающих в полумраке узкого коридора ламп. Зная, что утро определяется не светлеющим небом, а корабельными часами. Небо. Мика давно не видел небо. *** – Когда вы меня отпустите? – спросил он, теребя манжетку пульсометра на пальце. Норвуд непонимающе посмотрел на него, потом слегка улыбнулся. – Отпустить я тебя могу только в одно место, но там тебе не понравится, уж поверь. – То есть? Норвуд мотнул головой. – Неважно, забей. Видишь ли, нельзя просто так слетать на планету, особенно такую отдаленную, как твоя. Это требует ресурсов и немалых, а у нас их нет. – Но за мной-то вы слетали. – Ага, но вовсе не потому, что мне в голову пришло, а дай-ка я метнусь вооон на ту планетку и стырю вооон того смазливого мутанта. Мика раздраженно дернул ухом. Ему очень не нравилось, когда Норвуд называл его мутантом. – Тебя заказали, хвостатый, – Норвуд щелкнул пальцами. – То есть, не лично тебя, разумеется. Просто кого-нибудь с вашей занятной планетки. Теоретически на твоем месте мог оказаться любой, просто ты забрел достаточно далеко, чтобы тебя можно было позаимствовать, не привлекая внимания. Родные всегда сердились, когда Мика совершал свои прогулки. Как оказалось, не без причины. – Заказчик оплачивает рейс и исследования, – продолжал Норвуд. – Возвращение образца в естественную среду обитания не предусматривается. Проще говоря, нам заплатили только за транспортировку тебя сюда и всё то, что док и компания с тобой вытворяют. Обратный билет в стоимость не включен. – И так… со всеми? – непонимающе уточнил Мика. – Ну да. – Но вы не можете оставлять у себя всех, кого уже… – Мика запнулся, – изучили. – Не можем. И не оставляем. Мика медлил. Он понимал, что может узнать что-то, насчет чего лучше оставаться в неведении, но остановиться уже не мог. – И что вы с ними делаете? – Оно тебе надо? – вздохнул Норвуд. – У тебя и так нервы ни к черту. «А из-за кого?» – хотел парировать Мика, но вслух только сказал: – Да. Норвуд снова вздохнул: – Бывает, продаем, если они остаются в товарном виде, но чаще всего… Помнишь, я говорил тебе про дезинтегратор? – Штука, которая измельчает полезные ископаемые. – Точно. Только наш измельчает еще тщательнее и не совсем ископаемые. Точнее, совсем не ископаемые. Хотя, конечно, для этой цели он тоже годится. Мика открывал-закрывал рот, как выброшенная волной рыба. Так получается, его хотели… – Если б не я, тебе бы в итоге обеспечили такое расщепление личности и всего к ней прилагающегося, что мама не горюй, – Норвуд хлопнул его по плечу. – Ты у нас отклонение от протокола и жив только из-за хвоста и знания языка. Преимущественно из-за второго, хотя хвост тоже ничего. Мика все еще силился что-то сказать, но голос не слушался. В ушах нарастал шум, будто волны бросались на линию прибоя. – Хвост, правда, у тебя какой-то неправильный, – Норвуд помял пальцами самый кончик. – Не пушистый. Почему он у тебя не пушистый? – Пусти, – прохрипел Мика. – Отпусти меня… Отпусти! Пульсометр зашелся пронзительным писком. – Да не держу я! – Норвуд вскинул руки. – Не психуй. Но Мика просил совсем не об этом. 5 – Вот и всё. Готово, можно отправлять. Копия в архиве: протокол, отчеты, ИРК объекта исследования, всё как обычно. – И что там? – спросил Норвуд. – Не думаю, что данные вам что-то скажут. – В смысле, он здоров? – Практически, – пожал плечами Оливер. – Разве что аллергологические пробы показали слабоположительный результат на пыльцу злаковых да давление спинномозговой жидкости чуть повышено… Но последнее, думаю, исключительно из-за того, что во время исследования вы крутились рядом и пугали его какой-то чушью. Норвуд фыркнул. Оливер не одобрял его присутствия, но тогда он воспользовался тем, что Джейкоб и Оресте отлучились, а сам Оливер с помощью Клауса возился с устрашающе длинной иглой, еще более длинной трубкой и пробирками и не мог его выгнать. А дразнить Джам-Джама было весело. Когда дело касалось медицинских процедур, тот верил любой выдумке Норвуда и пугался до чертиков. Благо, фантазия у Норвуда всегда была богатая. Сейчас, впрочем, назрел вполне серьезный вопрос: – А он, случаем, не беременный? Оливер закашлялся. Похоже, ему вопрос серьезным не показался. – С какой стати? Он же мужчина. – Кто этих мутантов знает, – пожал плечами Норвуд. – Вдруг у них и мужики залетают. – Оставьте эти фантазии, – Оливер поджал губы, – для своего Произведения, капитан. Ничего подобного произойти не может. – Ну нет так нет, – легко пошел на попятную Норвуд. – Разрешите поинтересоваться, с чего вам в голову пришло такое… э, оригинальное предположение? – Просто последнюю неделю его завтрак с завидным постоянством оказывается в унитазе минут через сорок после возвращения из столовой. Я сначала думал, что-то с едой, но мы все едим одно и то же, да и после ужина всё в порядке. – Следовало сказать мне раньше, – укорил Оливер. – Хотя скорее всего, это чистейшей воды психосоматика. Так и у детей бывает, если они очень не любят ходить в школу. Думаю, когда Мика узнает, что сюда ему больше не нужно, его состояние нормализуется. – Надеюсь, – проворчал Норвуд, – потому что до санузла он добегает через раз, а мне убирать. – Положим, убираете не вы, – хмыкнул Оливер. – Но тем не менее. В общем, он физически здоров и уж точно не беременный. Правда, теряет вес. – По дому скучает? – предположил Норвуд. – Может быть. – И что дальше? – Трудно предположить наверняка, – Оливер надел перчатки и снова занялся пробирками. – Может, привыкнет, а может, сдохнет через пару лет, как ваша мышка, только что не от старости. * Крови было непривычно много. – Во время тяжкого испытания в моих страданиях я подчас теряю мужество… День за днем одно и то же. Темнота; тугая пружина боли закручивается в животе; сигнал, мелодичный и безжалостный; невидимые лампы глухо вспыхивают одна за другой; узкий коридор; потерявшая вкус пища комом ложится в желудок и давит, давит, пока пружина не раскручивается так резко, что рвотный позыв не всегда удается сдержать на время, необходимое, чтобы добраться до туалета. В желудке теперь пусто, но от этого ничуть не легче. Потом – холодный лабораторный стол. – И хотя временами я падаю духом, всё же я готов принять все те скорби, которые по воле Провидения выпали на мою долю… Готов ли? День за днем одно и то же. Безысходность. * – Эй, как… Черт, ты офонарел, что ли? Мика опустил глаза и засопел. Он понимал, что виноват. Доктор, упомянув «образцы тканей», просто-напросто отхватил у него кусочек хвоста – самый кончик, но вместе с позвонком. Когда отошла анестезия, было дико больно, ранку до сих пор дергало, а хвост ныл так, что, кажется, даже в копчике отдавалось. Пытаясь заглушить одну боль другой, Мика немного перестарался, прокусывая предплечье для молитвы. Крови получилось более чем достаточно, даже на пол попало немного. – Олли решил ампутировать тебе хвост по кусочкам, а ты в качестве протеста настроился на суицид? – Норвуд достал из ящика стола салфетки и бинт и быстро наложил повязку. – Так, пока сойдет, а потом пойдешь к доку и попросишь, чтобы обработал нормально. Надеюсь, он вкатит тебе какой-нибудь укол от дурной головы. Мика молчал и медленно тер руки, только больше размазывая кровь. Норвуд потоптался немного, потом вздохнул и хлопнулся на пол, скрестив ноги. – Эта твоя Дева – садистка какая-то. Да как он смеет так говорить?! Мика вскинул голову и зарычал без слов. Норвуд не впечатлился. – Не очень получается, – заметил он. – Лучше шипи. Тем более, ты уши прижимаешь, почти как кот. Но вообще, будешь на меня зубы скалить, останешься без них. – Не говори так про Нее, – угрожающе сказал Мика. – Вот так-то лучше. Пообщаемся, как цивилизованные люди. Вы всегда молитесь в крови по уши? – Нет. Дева Совершенство везде. Молиться можно на что угодно и где угодно. Норвуд указал на пятна крови на напольном покрытии. – Тогда это что? Специально, чтобы меня позлить? – Нет. Просто Дева только в моей крови. – Ты сам себе противоречишь. Только что говорил, что она везде. – У нас везде, – проворчал Мика. – Здесь только во мне, да и то Ее осталось немного. Твои люди взяли много моей крови. – Кровопотери восстанавливаются, – возразил Норвуд, помолчал немного и спросил: – То есть, если б у тебя было что-то с твоей планеты, ты бы мог молиться на это? – Да. – На свои подтяжки тоже? – прыснул Норвуд. – Я не ношу подтяжек. Но да. А вы даже мою одежду отобрали. – Печалька, – Норвуд выпрямился. – Хотя… Возможно, я смогу помочь. Мика вскинул голову. – Врешь? Хотел сказать утвердительно, но получился скорее вопрос, и Норвуд воспринял его именно так. – Нет, я вообще редко вру. Пошутить люблю, не договорить могу, да, но предпочитаю не врать. – Разницы не вижу. – Мика снова уставился в пол. – Хм, с юмором на вашей планете неважно, – вздохнул Норвуд. – И над доверием стоит поработать. Мика не ответил. Раздраженно щелкнул хвостом и чуть было не взвыл от боли. – Эй, полегче! – хохотнул Норвуд. – Придется временно выражать эмоции более человеческими способами. Мика, обозлившись от накопившихся отчаяния и боли, так и поступил: – Пошел ты на хер. И тут Норвуд наступил ему на хвост. Каблуком тяжелого ботинка прямо на забинтованный кончик. Далеко не всем весом, иначе бы хрустнули мелкие косточки, но и того хватило с лихвой. Мика заорал, гигантским усилием воли сумел не рвануться в сторону, пытаясь выдернуть хвост, а вместо этого схватил Норвуда за ногу, чтобы приподнять ее. Но тот стоял, словно каменный. – П-пусти, п-пожалуйста, – сквозь зубы взмолился Мика. – Так мне больше нравится, – заметил Норвуд. – Но, пожалуй, нет. – Й-я б-больше не б-буду. – Уже лучше, – одобрил Норвуд. – Сделаем так. Ты пообещаешь, что не будешь на меня рычать и меня посылать, потом вылижешь мой ботинок, и тогда мы помиримся и пойдем пить какао. От боли перед глазами расплывались яркие красные пятна, но даже сквозь алую муть Мика заметил, что подсунутая под нос обувь чистотой не блещет. Он всхлипнул, неудобно извернулся и… вцепился зубами в ногу чуть повыше язычка ботинка. Норвуд выругался и отпрянул. Мика шатнулся назад, стукнулся затылком о стену и, освободившись, завалился на бок, баюкая пульсирующий острой болью хвост. Повязка быстро стала тяжелой и горячей, по верху проступило красное. – Шагай к доку, – Норвуд отвернулся. – И впредь следи за языком, а то как бы в самом деле не пришлось тебе хвост по частям ампутировать. *** После перевязки доктор вколол обезболивающее. Когда резкая боль в хвосте немного утихла, Мика почувствовал, как глухо ноет затылок, и потянулся потереть. – Что такое? – Я еще головой ударился. – Голова не кружится? Не тошнит? – доктор ощупал пострадавшее место. – Так больно? – Немного. – Отделаешься шишкой, – доктор отошел и через минуту сунул ему холодный пакет. – На, приложи. Первое ледяное прикосновение было довольно болезненным, но потом под воздействием холода быстро стало лучше. – Капитан нередко руки распускает, – сказал доктор. – Он не сдерживает себя и, если хочет ударить, – бьет и только потом задумывается о последствиях. Так что лучше с ним не ссорься. Или дай сдачи так, чтобы больше не лез. Последний вариант озадачивал. Дева осуждала физическое насилие, и в последний раз Мика дрался совсем еще несмышленышем – лет в шесть-семь. Да и то, попробуй подерись. Ведь если спадет капюшон, другие мальчишки тут же наябедничают взрослым, а там и до выговора от Мойры Мелиссы недалеко. Сейчас ему такие мысли и вовсе в голову не заглядывали. Когда схлынул первый страх, вся ситуация начала вызывать оторопь и апатию, но не желание активно ей сопротивляться. К тому же, было еще одно препятствие… – У него шокер, – сказал Мика. – Верно. Но если он увидит, что ты способен дать отпор, лишний раз подумает, прежде чем все разногласия решать кулаками. По крайней мере, шанс на это есть, насколько я знаю капитана. Мика плохо знал Норвуда, но опасался, что наткнувшись на агрессию, тот начнет эти самые разногласия решать шокером. При таком раскладе лучше уж кулаки. Наверное, не стоит его злить. В конце концов, Мика дал себе слово не поддаваться на провокации: главное, чтобы капитан Деву не оскорблял. Если бы только была возможность общаться с ней не через кровь, а как-нибудь по-другому… Норвуд, кажется, предлагал помощь. Врал или нет? Пока Мика решил оставить эту тему. – Что означает «возьму натурой»? – спросил он. – Я иногда слышу, что он кому-то грозит это сделать, и этот кто-то явно приходит в ужас. Доктор негромко рассмеялся. – Внутренняя шутка в некотором роде. Дело в том, что карцера на «Кейкорренсе» нет: места мало, да и каждый человек на счету, поэтому наказывать провинившихся принято двумя способами: либо денежный штраф, либо та самая «натура», которая тебя смутила. Ты, наверное, замечал, что капитан что-то пишет? – Да, – вспомнил Мика. – Почти каждый день. – Ручкой на бумаге, что характерно. И это при том, что бумажную книгу он в руках держал считанные разы, – доктор покачал головой. – Он называет это Произведением, с большой буквы. А «взять натурой» означает, что он закрывается с провинившимся у себя в каюте и читает ему Произведение вслух и с выражением. Мика немного опешил. Неожиданно, но... Ладно. Только почему это должно расцениваться в качестве наказания? – Он так плохо пишет? – Вопрос не в том, как он пишет, а в том, что он пишет. – И что он пишет? Доктор открыл было рот, но потом покачал головой и принялся протирать очки. Показалось, или у него слегка порозовели скулы? – Если интересно, почитай, – наконец, проговорил он. – Эти листы по всей каюте разбросаны. Но ради бога, сам загляни, не проси зачитать, а то потом пожалеешь, но больше уже не отвяжешься. – Хорошо, – с сомнением сказал Мика. – Я попробую. – Только помни, – доктор улыбнулся уголком рта. – Я предупреждал, так что за возможный культурный шок ответственности не несу. Мика бы с удовольствием остался здесь: при всей его ненависти к лаборатории и медицинским процедурам общество доктора успокаивало – но тут одновременно с сигналом вызова на схеме корабля у двери загорелся тревожный красный огонек. Взгляд доктора сделался серьезнее и холоднее. Он подхватил небольшую сумку и быстрым шагом направился к двери. – Выходи, Мика, – велел он. – Мне надо бежать. – Что случилось? – встревожился Мика. – Ничего особенного. Иди гуляй. Доктор торопливо прошел по коридору и скрылся за дверью одной из кают. Мика топтался на месте. «Иди гуляй». Легко сказать. По кораблю много не нагуляешь. В каюту он возвращаться не хотел: встречаться сейчас с Норвудом не тянуло совершенно. Вдруг он еще зол? Надо дать ему остыть. Мика заглянул было в тренажерный зал, но там кто-то занимался. Заводить знакомство с экипажем желания не ощущалось по-прежнему. На повороте он чуть было не столкнулся с кем-то и прижался к стене, но человек не обратил на него внимания. Тогда Мика отправился в библиотеку, надеясь скоротать время там. Относительно крупное по сравнению с каютой пространство занимали шкафы с книгами и папками и несколько столов с компьютерами. Вдоль стен стояли табуретки с мягкими сиденьями – пуфы. На квадратном диванчике в центре сидели четверо и играли в карты. Мика, не поднимая глаз, попытался распознать их по обуви и не смог, поэтому быстро мазнул взглядом по лицам и снова опустил глаза. Дома он запросто узнавал знакомых по голосам, фигуре и тому, как они двигались, но эти люди не говорили и сидели на месте, поэтому пришлось смотреть. Наверняка он узнал только Клауса. Память на лица у Мики была плохая, потому что пользоваться ею доводилось редко. Может, научиться различать людей по запаху? Ветровки плохо пропускали запахи, но эти люди ничего подобного не носили, пользовались дезодорантами и туалетной водой. Наверное, если хорошенько потренироваться… Мика все еще торчал в проходе и обдумывал, как бы провернуть вариант с запахами, не особенно привлекая внимание, и не легче ли все-таки переступить через себя и разглядывать лица, когда его заметили. – Ого, какие гости! Это точно Клаус. Его голос Мика распознал моментально. Он сделал попытку вернуться в коридор, но один человек вскочил, схватил его за локоть и втянул внутрь. На человеке были высокие ботинки с красной шнуровкой, и при виде толстой рифленой подошвы у Мики снова заныл кончик хвоста. – Садись, не бойся. Мика опустился, почти упал на край дивана и едва подавил желание отползти и вжаться в уголок между спинкой и подлокотником. Вопреки тому, что ему говорили, он боялся. Боялся не чего-то конкретного, а просто испытывал непонятный иррациональный страх, каким некоторые боятся темноты или маленьких закрытых помещений. От близости этих людей и собственной беззащитности его начало мелко трясти, а сердце забилось так громко, что казалось, несмотря на всю хваленую звукоизоляцию, глухие частые удары услышит даже Норвуд. Ага. Услышит, прибежит и спасет. А потом догонит и еще раз спасет. Какие глупости. На кого на этом корабле точно не стоит надеяться, так это на Норвуда. Может, попробовать вырваться, сбежать и поискать доктора? – Мика, успокойся, – снова голос Клауса. – Дыши глубже. Горячие пальцы сомкнулись на запястье, и Мика рванулся было в сторону, но тут сообразил, что Клаус просто щупает пульс. – И впрямь нервный, – со смешком сказал Красная Шнуровка. Его сосед носил потрепанные кеды, а четвертый человек – тоже кеды, но напротив, новехонькие, точно с иголочки. Мика решил называть их Старые Кеды и Новые Кеды, пока не определится с именами. – У моего братишки была обезьянка, как ее… эта, мармозетка, что ли, – вступил в разговор Старые Кеды. – Тоже от каждого шороха в кому впадала. Так вот, как-то раз… – М-мне не нравится, когда меня сравнивают с животным, – негромко, но отчетливо сказал Мика. Голос предательски сорвался на первом слове, но остальное вышло гладко. В библиотеке тотчас же воцарилась тишина, и Мика пожалел, что открыл рот. Ну послушали бы про мармозетку, велика беда. А теперь неизвестно, чем всё обернется. – И слова «во блин, эта штука говорящая» повисли в воздухе, – мрачно сказал Норвуд, делая шаг в помещение. – Парни, через три минуты сбор в Первом зале: он умер. Джам-Джам, рысью в каюту и сиди там, пока я не приду. С этими словами он развернулся и скрылся из виду. По-прежнему было тихо, но тишина эта – Мика чувствовал – приобрела иной оттенок. – Кто умер? – спросил он. – Во блин, эта штука говорящая, – тускло сострил Новые Кеды. Кто-то нервно захихикал, но Мика не обиделся: он понимал, что произошло что-то очень плохое. – Слышали кэпа? – ожил Клаус. – Пойдемте. Мика, шевели ластами. Мика хотел возмутиться, что нет у него никаких ласт, но сообразил, что Клаус не буквально. Трое вышли через другую дверь, не входную, а Клаус отвел его к каюте, около которой нетерпеливо переступал с ноги на ногу Норвуд. Мика заглянул ему в лицо. Норвуд был бледен, играл желваками и бросил на него взгляд, от которого продрало зловещим холодом. Потом молча втолкнул Мику в каюту и заблокировал дверь снаружи. Через несколько минут прозвучал сигнал к отбою, но томительное беспокойство не давало уснуть. Вспомнив слова доктора, Мика подобрал несколько разбросанных по рабочему столу листков и принялся за чтение. * Над ветряками кружил золотой дракон. Небо было затянуто черными грозовыми тучами: весной дули сильные ветры и нередко штормило. Дракон сначала летал так высоко, что казался золотой искоркой, но потом спустился ниже, паря в изменчивых воздушных потоках. Когда он пролетал над ветрогенераторами, было видно, как сверкает чешуя у него на животе и как выгибаются, борясь со штормом, широкие кожистые крылья. За холмами пророкотал первый гром. Мика стоял внизу, задрав голову, когда порыв ветра внезапно сорвал с него капюшон и бросил чуть ли не в лицо чайку. Совладав с прихотливым ветром, птица резко взмыла вверх, но там ее подхватил коварный воздушный поток и швырнул прямо на… «Осторожно!» – крикнул Мика, будто его голос мог хоть как-то помочь. Не помог, разумеется. Чайка врезалась в лопасть и, теряя перья, упала в траву. Мика подошел и поднял ее. Птица оказалась не чайкой, хоть и напоминала ее. Она была мертва: изящная голова безжизненно болталась на обмякшей шее. В небе заревел дракон, и Мика снова вскинул голову. Гром зарокотал громче, заглушая хриплый рев. Над холмами несколько раз полыхнуло, а потом ослепительно яркая молния расчертила тучи и… На этот раз Мика даже крикнуть не успел. Молния попала прямиком в дракона, и золотой зверь, замерев на миг, рассыпался светлыми хлопьями пепла. Приглядевшись, Мика понял, что это не пепел: в небе мягко кружились мертвые белые птицы. Мика стоял, оцепенев, и держал в руках птицу, а с неба лилась кровь и сыпались, словно поздний снег, белые перья. А потом ударила еще одна молния. Теперь – прямо в него. * Мика вскочил, упал, но подхватился на четвереньки. Он сразу осознал, что видел очередной сон, но тело пульсировало вполне реальной остаточной болью, и, откуда она взялась, Мика сообразил не сразу. А потом он понял, что горит верхний свет, и увидел над собой Норвуда. В руке у того поблескивала короткая лаково-черная дубинка. Станг. – З-за что? – пробормотал Мика. Может, зря он послушал доктора и полез читать? Может, нельзя было? Норвуд ничего не ответил и снова ткнул его шокером. Первый удар спросонку показался сильнее, чем был на самом деле, и уж точно в комнате с кафельными стенами всё было намного хуже, но мышцы все равно резко и болезненно сокращались, а потом слабели. Третий удар угодил в поясницу: хвост на момент разом распрямился, жесткий, как палка, кончик его словно в кипяток опустили. Не так давно Мика с разрешения Норвуда без какой-то определенной цели шарил в сети и наткнулся на древний, абсолютно дурацкий ролик. На видео один мужчина повсюду преследовал другого и колотил обычной столовой ложкой. Один удар абсолютно никак не сказывался, пять тоже. А если пятнадцать? Сорок? А разряд станга, хоть и слабый, определенно больнее удара ложкой. Мика почти ползком кружил по каюте, а Норвуд, как в том видео, преследовал его – молча, ничего не объясняя, – и раз за разом причинял боль. Потеряв голову, Мика в конце концов добрался до двери, но та оказалась заперта. – Доктор! – заорал Мика. – О... – он подавился: перехватило горло. – Звукоизоляция, забыл? – тусклым, не своим голосом проговорил Норвуд. – Он не услышит тебя, даже если будет стоять прямо под дверью. Мика привалился к двери, свернулся клубком и закрыл голову руками. Ощутив прикосновение, он дернулся всем телом, но это был не шокер: Норвуд просто легонько пихнул его носком ботинка. – Раздевайся, – сказал он. В голове звенела пустота. Путаясь в рукавах и штанинах, Мика стянул одежду и только потом прошептал: – З-зачем? В самом деле, зачем? У доктора он уже был. Внутри, словно игла, внезапно выглянувшая из клубка пряжи, кольнула тревога. – Помнишь, ты уперся как осел, и я пообещал, что если не будешь делать, что сказано, я тебя трахну? Да. Мика помнил. Но это была шутка. Дурацкая, неуместная и неприличная шутка. Одна из тех, которые, похоже, так любил Норвуд. – Ты пошутил, – слабо проговорил Мика. Он крупно вздрогнул и невольно всхлипнул, когда станг коснулся уха, однако электрического разряда не дождался. Прохладный твердый пластик медленно скользнул через щеку к подбородку. Повинуясь несильному удару снизу-вверх, Мика задрал голову и зажмурился: смотреть на Норвуда было страшно. Конец дубинки толкнулся в губы, прижав их к зубам с намеком на боль, и Мика машинально открыл рот. Станг был относительно тонким, вывихнуть челюсть не угрожал, но от легшей на язык тяжести Мика начал давиться и судорожно задышал носом. При мысли что будет, вздумай Норвуд нажать на кнопку, он обмер, не пытаясь вытереть потекшую из уголков рта слюну. – Я не пошутил, – ровно сказал Норвуд. * То, что было дальше, запомнилось урывками, будто происходящее тонуло в ночной темноте и только время от времени освещалось луной, выглядывающей из-за стремительно бегущих облаков. Вот Мика сидит на постеленном на пол полотенце, сгорбившись и подобрав под себя хвост, а Норвуд ведет ладонью по его спине от взмокшего загривка к пояснице, потирая пальцем позвонки. Он бы передернул всей кожей, если бы имел нужные мышцы. Темнота. Вот под локтями и коленями слишком твердо: тонкая тканевая прослойка ничуть не спасает. На затылок тяжело давят, пока он не тычется, сдавшись, лбом в пол. Темнота. Вот Мика, неловко до рези в боку изогнувшись, рычит, потому что Норвуд бесцеремонно ухватил его хвост у основания и дернул вверх и в сторону. Мика не думает и не ощущает эмоций, огрызнуться требует инстинкт: хвост – нельзя. Мика ничего не видит, хотя глаза широко распахнуты. Пощечина обжигает щеку и губы, но туман в голове не рассеивается, а напротив, будто сгущается еще сильнее. Темнота. Вот скручивающей внутренности болью простреливает, по ощущениям, до самого горла, но Мика не успевает даже вскрикнуть, потому что его накрывает чужое тело, обнаженное, горячее, и постороннего присутствия становится много, чересчур много, ошеломляюще много, невыносимо много, и… Темнота. Вот Мика лежит на боку и смотрит на пальцы, шнурующие высокие ботинки. Движения стремительные и ловкие, у него так никогда не получается. Вдруг поняв, что хвост по-прежнему откинут и безвольно лежит на полу, Мика заполошно поджимает его и вздрагивает от боли. Темнота. Вот Мика сидит под шелестящими струями воды. Сидеть больно. Вода бежит по лицу, заливается в нос и в рот. У нее нет вкуса. На голову падает полотенце и долго ерошит волосы. Шелест струй давно стих, но капли все равно текут и текут. Мика облизывает губы – эта вода соленая. Темнота. Вот Мика валится на мягкое и темнота накрывает его сверху, теперь уже окончательно. 6 В лаборатории, ясное дело, никого не было, но, когда Норвуд подошел к его каюте и вбил свой код, Оливер открыл так быстро, что стало ясно: спать он не ложился. – Доброе… – он глянул на часы. – Нет, еще не утро. Чем обязан? – Меня интересует один вопрос, – Норвуд привалился к стене. – Почему он зовет именно тебя, хотя, казалось бы, ты привязывал его к столу и тыкал всякими страшными железками? – Войдите, – Оливер посторонился. – А зачем ему было звать меня? Что вы с ним сделали? – Ничего сверхъестественного, – Норвуд бесцеремонно уселся на расстеленную постель. – Ладно, поставим вопрос по-другому, – если Оливеру не пришелся по вкусу его выбор, то виду он не подал. – Он жив хоть? – А что ему сделается? Мощность почти минимальная. – Мощность чего? Норвуд закатил глаза. – Светового меча. Взгляд Оливера упал на станг у него на поясе. – Угадал, – Норвуд перехватил его взгляд. – Именно. – Так вы для этого решили его оставить? – спросил Оливер. – Плохое настроение вымещать? Что, Произведения стало недостаточно? – Говоря про плохое настроение, ты несколько преуменьшаешь. – Винце был дорог нам всем, – Оливер отошел к столу и начал ощипывать сухие листочки с цветка. – Существуют другие способы справиться с горем. – Я в курсе, каким способом справляется с горем команда, – фыркнул Норвуд. – И даже им это позволил, хотя мое отношение к пьянкам ты знаешь. Но я-то не пью. – Я тоже не пил, – парировал Оливер. – Однако не считаю, что это дает мне право измываться над парнем. Займитесь чем-нибудь, капитан. Поработайте, посмотрите в иллюминатор, идите поплачьте в конце концов. Оставьте его в покое. Норвуд вздохнул и отмахнулся. Пара минут прошли в молчании. – Дай мне «Безмятежности», – наконец попросил он. – Лучше бы виски глотнули. Для здоровья и то полезнее. – Наткнувшись на выразительный взгляд, Оливер сдался и извлек из сейфа маленькую ампулу. – Держите. – Это всё? – возмутился Норвуд. – Я хочу вырубиться! – Утром будет плохо, – напомнил Оливер. – Я в курсе. Поблюем с Джам-Джамом в один унитаз. Говорят, это сближает. – Уверен, если бы вы звали его по имени и не использовали в качестве мальчика для битья, это сблизило бы вас куда больше. – Оливер подошел и сунул ему ампулу. – Берите, сколько дают, а то вообще ничего не получите. – И на том спасибо, – пробормотал Норвуд. – Ладно, спокойной ночи. – Вам того же. * Проваливаясь в темноту, Мика почему-то думал, что не вынырнет из нее уже никогда, однако в какой-то момент он открыл глаза и понял, что лежит на своем обычном месте, за ширмой, полностью одетый. Он не умер, Змей не забрал его, мир, стянувшийся до небольшой каюты, не перестал существовать. Убедившись, что вокруг ничего не изменилось, Мика сосредоточился на себе и сразу об этом пожалел: остро болел кончик хвоста, ныли живот и поясница, саднило между ягодиц и внутри. Будто этого было мало, волнами накатывали дурнота и дрожь, а ладони так взмокли от холодного пота, что с них, по ощущениям, едва не лило. Мика попробовал отвлечься от скверного самочувствия, заполняя темные провалы в памяти, но мысли упрямо текли мимо, как вода огибает брошенный в ручей булыжник. Щелкнул замок. Мика затаился, попытался успокоить быстрое прерывистое дыхание и притвориться спящим, чтобы не привлечь к себе внимание. Лучше всего было в самом деле уснуть, но тошнота и боль не позволяли. Шаги по каюте. Звук открывающейся дверцы холодильника. Бульканье и плеск жидкости. Снова. Тишина. Опять шаги. Ширма с шелестом отъехала в сторону. – Эй, хвостатый, – окликнул Норвуд. – Не спишь? Мика замер, но, ощутив толчок в плечо, крупно вздрогнул и сжался. – Не спишь, – констатировал Норвуд. – Выпей. – Не хочу, – пробормотал Мика, не поворачиваясь. – Мне плохо. – Позвать дока? «Он ведь не услышит», – хотел сказать Мика, но вовремя сообразил, что речь о вызове по внутренней связи. – Не надо. Просто нервы. – Правда? С чего бы, – сухо хмыкнул Норвуд. – Что-нибудь болит? – Нет, – соврал Мика. Он сумел не поморщиться, но сесть пришлось на бедро. Тяжелый оценивающий взгляд скользил по коже, как горячие ладони. Ежась и стараясь не касаться пальцев Норвуда, Мика взял стакан, на четверть наполненный красной жидкостью. Понюхал и с усилием сглотнул. Кажется, вишневый сок. Что-то подмешано? – «Безмятежность», – ответил Норвуд на его невысказанный вопрос. – То, что доктор прописал. Кроме шуток. Точно. Он уже говорил об этом средстве. И о побочных эффектах. – Я не хочу, – повторил Мика, вертя стакан в непослушных пальцах. – От него тошнит. – Тебя и так с утра тошнит. Подумаешь, обнимешься с унитазом лишний раз. Мика сунул стакан обратно. Норвуд стакан не взял. – Не трясись, там половина небольшой дозы. Ты не уснешь сразу, просто полегчает, и утром будет всё нормально. – Норвуд фыркнул. – Ну, по крайней мере, не хуже, чем обычно. Так что наши совместные обнимашки с унитазом откладываются на другой раз. – Зачем нам обниматься с одним и тем же унитазом? – Мика сделал крохотный глоток и прислушался к ощущениям. – Там ведь их три. Норвуд только рассмеялся. – Пей залпом, – посоветовал он. – И постарайся уж не вернуть обратно, чтобы не вышло, что я зря делился своим любимым соком и с боем отвоеванной у дока дозой. Мика так и сделал, потом отдал стакан и осторожно откинулся на матрас. Вопреки его опасениям жидкость мягко улеглась в желудке, и уже через несколько минут действительно стало гораздо легче: боль, правда, притупилась едва ли, зато отпустила мучительная дурнота, ушла дрожь, ладони и ступни согрелись, а внутри разлилось искусственное, но желанное спокойствие. Мика даже поленился плотно укутаться в пледы. – Каааайф, – нараспев протянул Норвуд. Мика машинально повернул голову. Ширма так и осталась открытой. Верхний свет уже не горел, но над спальным местом Норвуда тускло мерцал светильник, испуская рассеянный голубоватый свет. Норвуд лежал на своей полке, голый до пояса, и курил. При таком освещении его лицо с полузакрытыми глазами казалось очень резким и словно выбеленным, как у статуи. Одну руку он свесил с полки и в пальцах покачивал стакан. Тоже принял успокоительное? Ах да, он же об этом говорил. Мика проследил взглядом от стакана выше, снова обратил внимание на темнеющую на светлой коже татуировку-браслет. Интересно, она что-нибудь значит? Он пробежался взглядом по медленно вздымающейся груди и запавшему животу, испытывая одновременно глухую тревожную неприязнь и смутное любопытство. Вживую видеть неодетых людей ему не доводилось, кроме себя и совсем маленьких детей. Даже… тогда Норвуд постоянно держался сзади: Мика если и взглянул на него, то ничего не увидел или не запомнил. Разумеется, на видео он в последнее время повидал многое, но то ведь на видео. – Поздравляю, – проговорил Норвуд, не открывая глаз. – Ты пялишься. Можно сказать, достижение. – Извини, – Мика отвел глаза с таким облегчением, будто до этого смотреть его заставляли. – Я не обиделся. Ты, главное, предупреди, если за горячими взглядами последует нож в печень. – Это ты так шутишь? Норвуд хмыкнул и ничего не ответил. Разговор был неприятен, Мика не понимал, куда он заведет, поэтому решил сменить тему. – Кто умер? – спросил он. – Ну чего ты такой унылый, а? – с досадой отозвался Норвуд. – Умер и умер. Тебе какая разница? Мика промолчал. – Винце, – сдался Норвуд. – Старший механик. Собственно, он уже давно болел одной гадской штуковиной, так что… Не дождавшись продолжения, Мика снова повернул к нему голову. Со своего места ему был виден жесткий профиль, влажно поблескивающий приоткрытый глаз и мокрая серебристая дорожка, сбегающая из уголка глаза по виску и теряющаяся в волосах. Мика давно не видел, чтобы кто-нибудь плакал. От Норвуда он точно подобного не ожидал, хотя с чего бы? Что он, не человек что ли? Стоит ли ощущать удовлетворение от того, что человеку, причинившему тебе боль, плохо? Мойра Мелисса твердили, что злорадствовать нельзя. Дева наказывает по заслугам, и этого вполне достаточно. Радоваться заслуженной кем-то каре нехорошо: в следующий раз она может обрушиться на тебя. При этих мыслях в горле набух ком, ресницы намокли, и Мика неожиданно для самого себя разрыдался с такой готовностью, будто только и ждал повода. – Ну а ты-то чего ревешь? – спросил Норвуд. – Я-то ладно, мы с ним еще школу вместе гуляли, а ты его, небось, и в лицо не знаешь. Ответить на это было нечего, а если бы ответ и нашелся, выговорить ничего внятного все равно бы не получилось. – Или ты решил поплакать за себя и того парня заодно? Ну поплачь-поплачь. Легче станет. Рыдания душили так, что пришлось перевернуться на бок из боязни захлебнуться, но все закончилось быстро. Слезы иссякли так же стремительно, как полились. Пока Мика всхлипывал и шмыгал носом, Норвуд сходил к шкафу, и на грудь ему прилетело маленькое полотенце. Мика вытер лицо, высморкался и обмяк: сил после лекарства и приступа плача не осталось даже на то, чтобы снова перекатиться на спину. Норвуд лег, глубоко затянулся и неторопливо выдохнул. Подсвеченный голубым светом пар окутал его голову и медленно рассеялся. – Док утверждает, что эмпатии мне не досталось. Наверное, вся тебе ушла, – он фыркнул. – Иди сюда, Джам-Джам, обнимемся и поплачем еще чуток. – Я, пожалуй, – хрипло проговорил Мика, – воздержусь. Куда больше, чем ошеломление и боль, его потряс плотный и продолжительный телесный контакт. Норвуд накрывал его всем телом, терся, трогал везде – руками, губами, а то и языком, будто собирался съесть. Мика еще не вошел в тот возраст, когда в Хисдейле было принято сходиться с женщиной и заводить детей. Но даже этот процесс – он не сомневался – настолько тесного взаимодействия не подразумевал. Кажется, Норвуд хотел что-то добавить, но Мика поспешно продолжил: – Я думал, ты должен быть с командой. Когда у нас кто-нибудь умирает, люди, которые его знали, собираются вместе и поддерживают друг друга. – Да ну нафиг, – поморщился Норвуд. – Они там и без меня отлично справляются. Наверное, уже пару-тройку бутылок уговорили за упокой. А поскольку слова «выпивка» и «пьяный» для меня как красная тряпка для пикормского полорога, то лучше не буду портить им… – он запнулся, – черт, чуть было не ляпнул «веселье». Мика не понял выражение, но догадался по интонации. – Не любишь пьяных? – Не люблю? «Прибил бы к чертовой матери» подходит лучше. – А, – только и сказал Мика и принялся ждать объяснений. Что-то подсказывало ему, что Норвуд в настроении поговорить. – Когда я был мелким, на мой день рождения заваливалась куча маминых и папиных знакомых. Обычно они чесали языками между собой и ко мне не лезли, но один тип – какой-то дальний родственник – повадился по пьяни доводить меня до слез. Ну казалось ему, что это весело. – И как он это делал? – Нес всякую хню, – Норвуд отмахнулся. – Мне было пять. Думаешь, пятилетнему ребенку много надо? Даже родители его развлекушки всерьез не воспринимали, так что, думаю, ничего ужасного там не было. Блин, да я даже не помню ни слова, только то, что заканчивалось всё отчаянным ревом. Короче, так случилось на мой пятый день рождения, и на шестой, и на седьмой, и я уже почти начал ненавидеть этот праздник, но… – он замолчал, тяжело спрыгнул на пол и принялся заправлять картридж сигареты, потом сходил к холодильнику и налил себе еще сока. – Будешь? – Сок или сигарету? – Сок. Хотя могу и сигарету дать. Там ароматизатор барбарис: как конфетку сосешь. – Нет, спасибо. Что было дальше? Норвуд опрокинул в себя сок и снова лег, свесив руку и вертя в пальцах стакан. – Дальше? А дальше мне исполнилось восемь, я был уже совсем большим мальчиком, и когда этот старый хрен подкатил ко мне, воняя перегаром, и открыл свой большой рот, я попросту ткнул его вилкой в глаз. Повисло молчание. Наконец, Мика осторожно спросил: – Это… шутка? Норвуд тихо рассмеялся. – О нет. Я был убийственно серьезен в тот момент. – Нет, я имею в виду… – Мика мотнул головой. – И что с ним стало? – Ничего. Я же не пытался ему гляделку выколоть, просто поцарапал веко и переносицу. Но намек он понял, и больше я его у себя в комнате не видел. – А что сказали родители? – Ничего цензурного. – А другие дети? – Дети? – рассеянно переспросил Норвуд и ничего не ответил. Мика почувствовал сонливость. Тело налилось тяжелым густым теплом, боль отошла на дальний план и ощущалась чем-то посторонним, оторванным от него. Чудилось, что при желании ее получится умять, скатать в шар и выкинуть. На краю сознания уже шуршали волны, звали к себе. – Но метод этого хрыча я взял на вооружение, – снова заговорил Норвуд. – Поразительно, что можно сделать одними только словами. Не только с пятилетними детьми. – Ага, – сонно пробормотал Мика. – Пока не получишь вилкой в глаз. – Есть такая вероятность, – согласился Норвуд. – Но жить вообще опасно. Он явно не собирался пока заканчивать разговор, и Мика с усилием стряхнул дрему. – Печальная история. Норвуд вытащил изо рта сигарету и задумчиво посмотрел на мигающий индикатор. – Похоже, моя очередь интересоваться, не шутка ли это. А что ты ожидал услышать? Как пьяный папаша до полусмерти порол меня по субботам? – Нет, – поспешно сказал Мика. – Спаси Дева, конечно, нет. – Ну и… ладно, – Норвуд зевнул. – Это была моя печальная история. Твоя очередь. У тебя есть печальная история? – Нет. – Сна внезапно не осталось ни в одном глазу. – А хотя вру, есть. Она началась здесь, и ты ее прекрасно знаешь. – Туше, – Норвуд отсалютовал ему стаканом. – Но ты все равно должен мне историю, поэтому расскажи про свою Деву и вообще, как оно там у вас. – Тучи и океан, – помолчав, сказал Мика. – Чайки в небе. Я скучаю по небу. – Небо, – повторил Норвуд. – Напомни мне утром про небо. Я отведу тебя в рубку и покажу столько неба, что из ушей полезет. Мика прогнал из головы очень странную картинку. Наверное, его все же одолела дрема. Открытый космос. Мика видел фотографии и мог себе представить: черная пустота с искорками звезд. В реальности будет еще страшнее. Зря он поднял эту тему. – Я… не по такому небу скучаю, – торопливо исправился Мика. – Такого неба я… «Боюсь» он не договорил. Нельзя рассказывать капитану о своих слабостях. Настанет подходящий момент, и тот непременно сыграет на них всех. Норвуд многозначительно молчал. Поздно спохватился. – Расскажи про Деву, – велел он. Мика засомневался можно ли. Но мысленно спросив разрешения, твердого отказа не ощутил. Наверное, можно. – Первые люди жили в Саду, – начал он. – Двуглавый Змей напоил Плод своим ядом и соблазнил Первых людей съесть этот Плод. Образы вставали у Мики перед глазами, как будто он сам был там. Изумрудная трава и яркие невиданные цветы; светло-коричневая, покрытая пушком кора Дерева и скользящее по ветвям огромное тело Змея: две клиновидные головы, длинные клыки, впрыскивающие отраву под глянцевитую кожицу Плода. Сладкий, почти приторный аромат, хруст белой мякоти на жемчужных зубах. Он и Она – Первые Люди, высокие, красивые. Совершенные. А потом… – Из-за яда Змея у Него ноги срослись в хвост, а Она покрылась чешуей, – продолжал Мика. – Они взглянули друг на друга, увидели, что они ужасны, и прикрылись большими листьями. Мика будто наяву чувствовал их страх и отвращение. Но они провинились и понесли наказание. – Их изгнали. Уродам не место в Саду, – он заметил, как смотрит на него Норвуд, и осекся. – Что? – Ничего. Продолжай. – Они долго брели в пустоте, чуть не умерли от яда Змея, но потом их нашла Дева Перфекта, Дева Совершенство. Приютила, напоила божественной силой дивинитас и не позволила умереть. Их дети заглядывали в разные миры – где по склонам гор текут раскаленные реки, где радуга замыкается в кольцо, где белые башни возвышаются над облаками, но всюду на них смотрели зло, и тогда Дева собрала их и увела далеко-далеко, где им никто не мог причинить вред. – Мика не удержался, прошептал короткую благодарственную молитву, прежде чем продолжать. – Мы все потомки тех Людей, дети Первого и Единственного Греха. Несем свой крест. – То есть, твоя татуировка… – медленно проговорил Норвуд. – Печать. У всех такая есть. Допустим, у Вальда – это мой двоюродный брат – по семь пальцев, и у него такие печати на тыльной стороне обеих ладоней. Первые воспоминания. Жар, беспощадно вгрызающийся в спину. Длинный подол ветровки, путающийся в ногах. Капюшон, который можно снимать только в кругу ближайших членов семьи. Тогда всё причиняло боль и неудобство, но это быстро прошло. То, что поначалу было источником дискомфорта, стало данью уважения Деве, защитой, единственной истиной – незыблемой и непреложной. – А откуда вы знаете, что вообще по-другому бывает? – поинтересовался Норвуд. – По статуэткам Первых людей. Из книг. Ну и по образу Девы, разумеется. Она совершенна. На него неожиданно снизошло состояние абсолютного покоя, какое иногда возникало во время разговора с Девой. Он забыл, кем стал, где находится… Даже то, что недавно произошло, даже то, что Дева не оставила его лишь потому, что Ее милость воистину безгранична. – Что за Первый и Единственный Грех? Мика глубоко вздохнул, возвращаясь к неприглядной реальности. Возвращаться отчаянно не хотелось. – Мы родились, – неохотно проговорил он. – Это наш первый, единственный и самый страшный грех. Норвуд озадаченно молчал. Потом заговорил снова: – А как же «не убий», «не укради», «не возжелай» и далее по списку? – Я не знаю, о каком списке ты говоришь, но что убивать и воровать плохо, это и так ясно. Грехи-то тут при чем? Он не стал дожидаться ответа. Слова хлынули потоком, и он пытался успеть высказать всё, потому что где-то далеко снова зашумел прибой. – Нельзя показывать себя. Нельзя… дотрагиваться. Только очень близким людям. Это не грех даже, а просто… Просто нельзя. Немыслимо. Мы так живем. Таковы устои. А я нарушил их все, много-много раз. Я… Помнишь, я просил отпустить меня домой? Забудь. Я не хочу об этом думать, но обратно мне нельзя. Дева все еще терпит меня, потому что Она бесконечно милосердна, но для всех прочих я умер. Для друзей, для семьи, для всех. Меня нет. Я… Он умолк, потому что накатила вторая волна сонливости, настолько сильная, что сопротивляться ей не было ни сил, ни желания. Веки закрылись будто сами по себе, и Мика успел только услышать, как упал и покатился по полу стакан. *** Мике не снилось ничего. Утром он проснулся со смутными опасениями насчет действия «Безмятежности», но единственным дискомфортом было осознание того, что вчера он позволил себе сказать куда больше, чем собирался. Он погрузился в привычную утреннюю хандру. В каюте было темно: либо Норвуд успел выключить светильник, либо уже просыпался. А может, тот отключился сам. Мика никогда не знал, чего ожидать от здешней техники. Он протянул руку, на ощупь задернул ширму и принялся ждать, равнодушно прислушиваясь к тупой боли, разливающейся в животе. Вот и сигнал к подъему: три ноты по очереди. Внезапно четвертая, которой раньше ни разу не было. Мика не сдвинулся с места. Он не выспался и подниматься хотелось еще меньше, чем обычно. С другой стороны, может, получится задремать на столе у доктора? Было бы здорово. Ширма поехала в сторону. Норвуд выглядел еще более взъерошенным и мрачным, чем обычно. Веки у него припухли. – Не спишь, – констатировал он. – Вставать будешь? До Мики не сразу дошли его слова, а когда дошли, он немного опешил. – В смысле? Есть варианты? Норвуд ухмыльнулся. – А неплохо я тебя выдрессировал, – Мика нахмурился, и он ухмыльнулся шире. – У тебя есть вариант подрыхнуть еще два часа. В силу вчерашних событий я решил немного сдвинуть побудку. Слышал, что сигнал сегодня отличался? Это значит, что вставать необязательно. Позже будет еще один, обычный, вот тогда встать придется даже тем, кто помер с перепою. Мика подумал, что юмор нынче у Норвуда даже чернее обычного. Тоже жалеет, что разговорился? Хотя сам он обмен историями равноценным вовсе не считал: одно дело – детская обида, другое – откровения о невозможности вернуться домой. В глубине души Мика понимал, что так будет, почти с самого начала – еще когда Норвуд приказал раздеть его на глазах у всех, а потом отдал доктору. Просто тогда он был в шоке, потом запер свои подозрения поглубже и только теперь озвучил их, признавшись таким образом самому себе. Даже если он вернется на планету, домой ему не попасть. Дома у него больше нет. Семьи тоже. С ним остались только Дева и его Грех. – Так, подъем! – Норвуд сдернул с него пледы. – Ты явно не спать собрался, а себе мозги компостировать. – Что делать с мозгами? – вяло спросил Мика, принимая вертикальное положение. У него немедленно разболелось все тело, даже те его части, которые не пострадали накануне. – Выражение такое. Могу перефразировать. «Трахать мозг» понятнее? – Куда уж понятнее, – отозвался Мика, подавив желание обхватить себя руками. – Можно в душ? – Можно. Но только после меня. Норвуд стоял около душевой кабинки все время, пока Мика тер себя губкой со смутным сожалением, что та чересчур мягкая, и заставил его выйти намного раньше, чем хотелось бы. Потом заявил о желании пойти в рубку и немного поработать, пока «эти алконавты не проспятся». Мика очень надеялся, что разговор про небо он не вспомнит, но напрасно. – Заодно покажу тебе небо, – беспечно добавил Норвуд. – Ты же, вроде, хотел. Мика уже ничего не хотел, однако что-то подсказывало ему, что вежливый отказ ситуацию не спасет. Он до этого ни разу не бывал в рубке. Помещение оказалось довольно солидных для «Кейкорренса» размеров, но Мика с удивлением заметил, что и здесь нет никаких окон. В смысле, иллюминаторов. Как корабль вообще летает? Тьфу ты. Он выбранил себя за глупые мысли. Космос – не дорога, ямы и камни объезжать не надо. Перед панелью управления стояли несколько кресел, в одном из которых кто-то спал. – Опаньки, – скривился Норвуд и, оставив дверь открытой, подошел к креслу. – Кто тут у нас? Мика подошел тоже, заглянул спящему в лицо. Смотреть на людей не так уж сложно, когда они не смотрят в ответ. – Кристиан, – определил Норвуд. – Хорошо, что не Джейкоб. – Почему? – Джейкоба мы бы не утащили. Так, я беру за ноги, а ты за руки. Мика нерешительно ухватил техника чуть выше локтей. Тот носил майку, и касаться чужой голой кожи было непривычно. Непривычно, но, пожалуй, не сказать чтобы откровенно неприятно. Как минимум, приятнее, чем когда трогают тебя. – У вас и трогать друг друга нельзя? – догадался Норвуд. – Детей тогда как делают? В скафандре? Вряд ли у вас есть возможность выращивать их в пробирках, а при непорочном зачатии не было бы первородного греха… Мика его разглагольствования проигнорировал. Вместе они подтащили Кристиана, который даже не думал просыпаться, к открытой двери. – На счет «три», – сказал Норвуд и принялся раскачивать обмякшее тело. – Раз, два… Кристиан глухо шлепнулся метрах в полутора от дверного проема, да так и остался. – Он себе ничего не сломал? – забеспокоился Мика. – Забей, – Норвуд вытер руки о штаны и закрыл дверь. – Пьяные – они как тараканы, живучие, – он пожал плечами. – А если и сломал, это не наши проблемы, не находишь? Мика мог бы поспорить с таким выводом, но не решился. Норвуд тем временем вернулся к пульту управления и сморщил нос. – Фу, как в винном погребе. Мика чуял только странное сочетание едва заметных запахов дезинфекции и вишни. Норвуд сам рассказывал про работу очистителей-освежителей воздуха, так почему?.. – Проветрить бы, – продолжал тот. – Открыть форточку? – Какую еще форточку? – удивился Мика, подойдя к панели управления. – Там же космос. – А вот эту, – Норвуд на что-то нажал. Вся передняя стена помещения будто… исчезла. Долгую секунду Мика смотрел в разверзшуюся перед ним бездонную черную пропасть с крохотными светлыми точками, а потом словно отключился. В следующее мгновение он осознал, что сидит, вжавшись в дверь, и, издавая невнятные слабые звуки, скребет ее пальцами. – М-да, – в голосе Норвуда слышалась слегка брезгливая насмешка. – Такой реакции я даже у самых махровых новичков не видел. Мика не ответил. Им двигало только одно желание: оказаться подальше отсюда и поскорее забыть это ощущение невероятно огромной беспросветной пустоты. Почему не открывается дверь? Норвуд приблизился, подцепил его за шиворот и оттащил на середину рубки. – Прекрати, дебил, ногти сорвешь. Мика словно со стороны увидел, что теперь царапает пол. Это уже зачем? Так точно никуда не выйдешь. Он сел и усилием воли скрестил руки на груди, до белеющих пальцев вцепившись в собственные плечи. – Так-то лучше. – Всё, – голос не дрожал, и Мика сам удивился. – Я насмотрелся. – Да ну, – Норвуд уселся в кресло. – А ты смотрел? Пользуясь тем, что он сидит спиной, Мика снова отполз к двери и скорчился под ней, старательно не поднимая взгляда выше панели управления. – В общем, так, – не оборачиваясь, проговорил Норвуд. – Я пока пообщаюсь с заказчиком, а через полчаса хочу видеть тебя вот здесь, – он кивнул на соседнее кресло. – Желательно не с закрытыми глазами. – А если нет? – спросил Мика. Норвуд, судя по голосу, улыбался. – Да без понятия. Но не думаю, что ты захочешь проверить. – Я боюсь, – признался Мика, но, решив, что медлить – только больше себя накручивать, отодвинулся от двери на несколько сантиметров. – Есть один метод избавления от страхов – «клин клином». Слыхал? – Нельзя ничего не бояться, – забалтывая самого себя, Мика преодолел еще шаг. – Ты же боишься пьяных. – Я? С чего ты взял? Они меня просто бесят. А, ну да. Точно. – Впрочем, даже если бы боялся, этот страх можно обосновать, – продолжал Норвуд. – Пьяный человек себя не контролирует и с большой вероятностью опасен. – Скажешь, ты ничего не боишься? Каждое последующее движение давалось всё труднее. – Ты же сам сказал, что нельзя ничего не бояться, – напомнил Норвуд. – Боюсь, конечно. Смерти, пиратов, гигантского монстрочервя, который скачет между галактиками и жрет космические станции на завтрак. – Про червя, это… – с сомнением проговорил Мика, – шутка? – Ага. Но суть ты уяснил. Некоторые страхи достаточно рациональны. А вот бояться потенциально безопасных открытых и закрытых пространств бессмысленно. Мика выдохнул и прикинул расстояние: до кресла осталось совсем немного. – Пока ты внутри корабля, космос для тебя – потенциально безопасное открытое пространство, – объяснил Норвуд. – Это специально укрепленный пластик за силовым полем, он даже удар небольшого астероида выдержит. – А большого? – Мика поднял руку и взялся за подлокотник. – А большой мы обойдем. – Норвуд весело взглянул на него. – Ты уже здесь? Шустро. – Если б ты сразу сказал про пластик… – пробормотал Мика. Он кривил душой, конечно. Ему не было никакого дела до астероидов. Его пугала бесконечность. Мика добрался до кресла и осторожно сел. Остался последний пункт, но выполнить его было куда сложнее, чем все предыдущие. – Да ладно, там же красиво. «Там страшно», – мысленно возразил Мика. – Если тебя это утешит, одно другому не мешает. Он что, сказал это вслух? Наверное, сказал. – Давай, – подбодрил Норвуд. – Покончим с этим, и я, наконец, приступлю к работе. Мика сделал глубокий вдох и поднял глаза. – Ну, что думаешь? Он ничего не думал. Разум, как и тело, буквально парализовало. – Перегнись через панель и потрогай иллюминатор, – посоветовал Норвуд. – Убедись, что там перегородка и ты никуда не провалишься. Мика не то что протянуть руку, моргнуть не мог. Но одна мысль в остолбеневшем сознании всё-таки промелькнула: в черной бездне нет и не может быть ничего красивого. Только через несколько минут, когда глаза уже отчаянно щипало, Мика все-таки смог зажмуриться на мгновение, а открыв глаза, вдруг понял, что снова смотрит в обычную серебристую стену. – Короче, надо тренироваться, – подытожил Норвуд и, порывшись в маленьком выдвижном ящике, бросил Мике на колени плеер. – А теперь сделай милость: сиди и не отсвечивай. Я все еще надеюсь на разговор с заказчиком. Мика сунул в уши таблетки наушников, сделал звук погромче и с облегчением закрыл глаза. 7 Завтрак Мика встретил без энтузиазма. Собственно, без энтузиазма завтрак встретили все, кроме Норвуда и доктора. Оставалось только посочувствовать Андрашу, которому пришлось этот завтрак готовить. – Каша выглядит так, будто ее один раз уже кто-то съел, – вопреки собственным словам, Норвуд со вкусом облизал ложку. – Эй, кок! – он повысил голос. – Ты, случаем, в кастрюлю не… – Кэп, заткнитесь! – взмолился кто-то. – И без вас тут… То ли в столовой было тише, чем обычно, то ли Норвуд разбушевался, но слышно было только его. Злорадствовал, наверное. – Какую кашу будешь? – спросил он у Мики. – Рисовую или пшенную? – Не знаю, – пробормотал Мика. – Мне все равно. – Сбегай проконсультируйся с фаянсовым другом, – посоветовал Норвуд. – Вдруг у него предпочтения имеются. Мика, отмолчавшись, плюхнул в тарелку пару ложек каши. Если честно, что за каша ему попалась, он так и не разобрал: просто методично съел ее и ломтик тоста с сыром. Норвуд рядом развлекался, конструируя сложное сооружение из галет, масла, сыра, джема и консервированной ветчины, а потом принялся поглощать результат с таким аппетитом, что кто-то поспешно выбрался из-за стола и выскочил в коридор. Кажется, это был Кристиан, которого они выкидывали из рубки. Мика с тоской посмотрел ему вслед. Он был бы очень не прочь последовать его примеру, но нужно было ждать, пока не поест Норвуд. Доктор, покончив с завтраком, подошел и коснулся его плеча. – Зайди ко мне, когда закончишь. Разумеется. Только почему так быстро? Обычно между завтраком и «визитом» в лабораторию проходило минимум полтора часа. – Будешь? Мика, задумавшись, несколько секунд молча разглядывал яркую баночку, прежде чем опознал в ней свою порцию джема. Апельсиновый. Он никогда не видел апельсины вживую. На Стабии не росли апельсины. Зато бабушка делала очень вкусные варенья из яблок, вишен и лесных ягод. А еще яблочный сок. Сок был кислый, от него скулы сводило, но Мике он нравился. Первое время сок на корабле – апельсиновый, ананасовый, виноградный – казался почти приторным. Он еще раз взглянул на джем и помотал головой. * – Это я. – Мика заглянул в лабораторный зал. – Можно? – Нужно, – доктор, склонившийся над микроскопом, не глядя махнул в сторону стола. Мика сглотнул тошноту. Может, стоит предупредить? Пусть хоть что-нибудь подставит. Не хочется пачкать пол. – Мне раздеваться? – заранее зная ответ, он потянул вверх футболку. Но ответ его удивил: – Не стоит. Просто сядь, мне надо взглянуть на твой хвост. Хвост так хвост. Непонятно, правда, что доктор собрался с ним делать. Кажется, уже сделал всё, что только возможно. Мика мазнул ладонью по холодной, чуть влажной поверхности стола и поджал губы. Один из кусочков, составляющих его ненависть к лаборатории. С утра стол всегда был очень холодный и влажный. Наверное, здесь делали уборку и чем-то протирали металлическую столешницу. Впрочем, через штаны холод почти не ощущался. Если бы еще не сидеть на твердом… Мика пытался не ерзать, но от внимания доктора испытываемое им неудобство не укрылось. – Что-то еще болит? Кроме хвоста? – Нет, – соврал Мика. – Неправда, – очень спокойно отозвался доктор. – Капитан мне ночью все рассказал. Давай-ка все же разденься, мне надо на тебя взглянуть. Мика с облегчением соскользнул со стола, сбросил футболку и штаны. Едва ли доктор что-то увидит: красноватые пятна от электрических ударов успели полностью сойти. Доктор смотрел на него молча с минуту, потом попросил развернуться вокруг своей оси и снова надолго замолчал. Мика начал нервничать: он поймал себя на том, что, несмотря на неприятные ощущения, резко мотает хвостом из стороны в сторону, хлопая себя по ногам, и поспешил расслабить мышцы. – Что он сделал? – спросил доктор еще спокойнее. – Ты же сказал, что он все рассказал, – удивился Мика. – Выходит, не все. Опиши, пожалуйста, что происходило с того момента, как я ушел, и до завтрака. Чем подробнее, тем лучше. Мика послушно рассказал все, что помнил. Правда, помнил он по-прежнему маловато, кусок ночи пестрел прорехами, как нечиненая сеть. Этим Мика, извинившись, и завершил рассказ. – Не стоит извиняться. Ты сопротивлялся? – Н-нет? – получился скорее вопрос, чем утверждение. – У тебя на бедрах и основании хвоста синяки от пальцев. – О… – Мика нахмурился, роясь в памяти. – Не знаю. Может быть. Я не помню. Но это вряд ли, я бы не стал. – Почему? – доктор надел перчатки и жестом велел ему лечь. – Как ты относишься к тому, что случилось? Мика задумался. Мысли по-прежнему норовили разбежаться, как насекомые из-под перевернутой лесной коряги. Не помогало и то, что доктор принялся осторожно ощупывать его. Очень больно не было, скорее неприятно – скользко, холодно и неловко. – Неприятно, – сказал он, уцепившись за последнее ощущение. – В какой-то момент больно, но в основном неприятно. Ошеломляюще, как волной захлестнуло. Слишком много… кожи. Прикосновений. Не говоря уж о том, что вообще нельзя было делать ничего подобного. До брачного возраста мне еще год-два. – Секс до свадьбы запрещен? – спросил доктор, хотя Мика был наверняка уверен, что на одном из сеансов об этом уже говорил. – Конечно. – А с мужчиной? – Тут и запрещать нечего. – Мика нервно усмехнулся. – Смысл? Зачем двум мужчинам заниматься сексом? Так не получится детей. А… я разве об этом раньше не рассказывал? – Вероятно, – несколько отстраненно откликнулся доктор. – В общем, запреты я нарушил все, – заключил Мика. – Хотя хуже, в принципе, быть не может: их я нарушил раньше. Многократно. Некоторое время доктор молчал, обильно накладывая мазь. В конце концов у Мики создалось впечатление, что в жирную, резко пахнущую субстанцию он окунулся по пояс, зато быстро стало легче. – То есть, – проговорил доктор, – между тем, что сделал он, и тем, что делаем мы здесь, разницы ты не видишь? – Нет, почему, на мой взгляд она есть, – не согласился Мика. – У вас какая-то научная цель, а он… Похоже, он был зол и расстроен. Хотя почему он сделал именно это, я не понимаю. Но на взгляд Девы… Пожалуй, да. Особой разницы нет. На этом разговор о ночном инциденте завершился. Мика оделся. Доктор сменил перчатки, заново перебинтовал хвост, похвалил, что заживление идет даже лучше, чем просто хорошо, выдал тюбик мази и – по просьбе Мики – обезболивающие таблетки на ближайшие сутки и отошел к умывальнику. – Всё, – сказал он. – Свободен. – Всё? – переспросил Мика. – Ну да. С мазью справишься, ее должно хватить на неделю. – Нет, я не про то, – Мика недоуменно нахмурился. – А когда мне возвращаться? Доктор, повесив на место полотенце, улыбнулся уголком рта: – Чем реже я тебя тут буду видеть, тем лучше. Ну разве что заглянешь поболтать, – наверное, вид у Мики сделался совсем недоумевающим, потому что доктор улыбнулся шире. – Капитан тебе не сказал? Всю нужную заказчику информацию я собрал. От тебя больше ничего не требуется. Туго закрученная пружина в желудке ослабла, а потом и вовсе растворилась, зато в голове царил полный кавардак. Мика ненавидел каждый момент, проведенный в лаборатории, но теперь элементарно не знал, куда себя девать. Куда идти? Чем заняться? – А можно… – он прочистил горло. – Можно я здесь посижу? – Ай-яй-яй, – покачал головой доктор. – Стокгольмский синдром и так быстро? – Почему стокгольмский? Мика нетвердо вспомнил, что Стокгольмом называется какое-то место на Земле. То ли страна, то ли город. – Посмотри в сети, – не стал объяснять доктор. – Правда, Мика, иди. Тебе тут жить. Ты же не будешь всю жизнь сидеть в лаборатории. Найди себе занятие. Мика понял, что его мягко, но настойчиво выгоняют, и спрыгнул со стола. В самом деле глупо получается: то не загнать, то не выгнать. Доктор окликнул его на выходе: – Ты не хочешь переселиться? Можешь жить у меня. Мика всерьез задумался. В компании доктора он бы наверняка почувствовал себя спокойнее: тот вел себя ровно и довольно предсказуемо. Но… – Спасибо, я, наверное, лучше останусь. Как-то привык. Вишней вкусно пахнет. И душ есть. – Вкусно пахнет и душ есть, – повторил доктор с непонятной интонацией. – Разумеется. Как пожелаешь. * Норвуда в каюте не оказалось, но Мика ввел свой код. Собственные коды имелись у всех, а Норвуд упоминал, что у него и доктора есть код для входа в любую каюту, потому что капитан и врач должны иметь беспрепятственный доступ даже туда, куда их никто не приглашал. «Забудешь код, спать будешь под дверью», – пригрозил Норвуд. Мика запомнил комбинацию сразу и намертво: ночевать под дверью ему совсем не улыбалось. В каюте он немного побродил из угла в угол – простора для маневров было мало – с удивлением ощутил первые признаки голода и пожалел, что за завтраком съел всего ничего. Знал бы, что всё закончилось, поел бы плотнее. Он заглянул в холодильник и, кроме нескольких упаковок вишневого сока, обнаружил там белый хлеб, сырную нарезку и банку паштета. На банке лежал клочок бумаги с лаконичной строчкой: «Есть можно, если осторожно». Еще в холодильнике нашлась стопка исписанных листов. Мика с первого взгляда опознал в них Произведение. Да, похоже, говоря, что свое творчество Норвуд разбрасывает везде, доктор ничуть не преувеличивал. Мика соорудил бутерброд, старательно использовав меньше половины всех продуктов, унес листы в свой угол и принялся читать. Неизвестно, какие испытания готовило будущее, но прямо сейчас существование не казалось таким уж беспросветным. Впервые за много дней он ел с удовольствием. Ничего не болело. Атмосфера Произведения пробуждала смутную тревогу, однако слог был хорош, а сюжет затягивал. Где-то посреди сцены настолько живописной, что Мике при всем его равнодушии к выбранной Норвудом теме стало жарко, в голову внезапно пришла мысль. Всё действительно закончилось, да. А если бы не Норвуд… Если бы не блажь Норвуда, всё закончилось бы не только в этом смысле, но и в другом, гораздо более для него печальном. – Благодаря ему, я жив, – вслух сказал Мика. – Но знаешь, Совершенная, почему-то у меня нет никакого желания благодарить его за это. *** Норвуд связался со вторым заказчиком: они просмотрели документы, скорректировали сроки, сошлись на сумме вознаграждения, обсудили детали. Сделка обещала быть выгодной. А если получится провернуть одну небольшую аферу, которая внезапно пришла ему в голову, более чем просто выгодной. Норвуд порылся в сети. Точно. Не зря название указанного в техзадании животного показалось ему знакомым. Не теряя времени даром, он вышел на связь с «Сант’Анной» и известил Клиффорда о скором визите. Потом они с Алешем рассчитали курс и ввели данные в память бортовой навигационной системы. Некстати подумалось, что этим обычно занимался Винце. Бедняга Винце. В космосе даже похорон нормальных не устроишь: процесс скармливания трупа дезинтегратору трудно назвать красивым и торжественным зрелищем, а чтобы захоронить прах, придется дождаться отпуска. Норвуд не был уверен, что явится на церемонию: ему вполне хватило общения с родственниками Винце. И это при том, что никто даже не думал ни в чем его упрекать. Болезнь, вводя в заблуждение длительными ремиссиями, тянулась не один год, и никто не сомневался, что до пенсии Винце не доживет. Всего лишь вопрос времени. Вот только смерть приходит неожиданно даже тогда, когда ее вроде как ждешь. Медицина сделала гигантский шаг вперед: ценой огромных усилий медики научились успешно побеждать и рак, и СПИД, но экологическая ниша не пустовала. На смену канувших в небытие болезней приходили новые, причем некоторые пока оставались неизлечимыми и с разной степенью вероятности приводили к смерти. Норвуд встряхнулся, осознав, что уже несколько минут тупо смотрит в монитор, а копирование материалов закончилось. Он размял затекшую спину и отправился в лабораторию. Оливер стоял перед компьютером и, постукивая пальцами по столу, изучал длинные столбики данных. На вошедшего он не обратил внимания, из чего Норвуд сделал вывод, что Оливер занят и отвлекать его не стоит. Он присел на неудобный стул и принялся ждать, бессознательно отбивая носком ботинка тот же незамысловатый ритм. Минут через двадцать Оливер свернул документ и выпрямился. – Неплохо попадаете в ритм, капитан. Вы мне сбросили что-то интересное? – Работу, – Норвуд нахмурился, припоминая. – Фави… Чего-то там. – Фавигаторанивипи. – Точно. Как у тебя в голове столько дурацких слов умещается? – Но они водятся только на… – Оливер, не договорив, потер дужку очков. – Путь неблизкий. – Дедлайн через пару месяцев, так что времени полно. И потом, наклевывается у меня одна идейка, как потратить намного меньше и времени, и денег. – Вы что-то задумали. – Оливер застучал по клавишам, вбивая пароли. – Ну, мозги в голове не только для того, чтобы по ним получать время от времени, – пожал плечами Норвуд. – Угу, – невнимательно отозвался Оливер, уткнувшись в техзадание. – Хотя вам иногда не мешает. – Спасибо, Говорящий Сверчок, за очередной мудрый совет. Оливер фыркнул. – Знаете, капитан, были бы вы Пиноккио, у вас бы нос уже дорос отсюда и до Андромеды. – Намекаешь, что я много вру? Да я вообще не вру. Вот пошутить – это дело другое. – Конечно. Теперь это так называется. – Кстати, о вранье, – хмыкнул Норвуд. – Ты не думал доработать свою «Безмятежность» до сыворотки правды? – Нет, – Оливер развернулся к нему вместе с креслом. – А что, вы с Микой устроили ночь откровений? – Типа того. Я скормил ему эпизод из моего счастливого детства, а он вырубился на середине длинной и пафосной истории о Деве и Первом Грехе. Все три слова с большой буквы. – История действительно была длинной? Прогресс. – И пафосной, да. Я от него столько слов за раз никогда не слышал. – Норвуд покачал головой. – Знаешь, док, мозги у него промыты, что надо. Кто бы там ни был заправилой их секты, Ветхий Завет он пересочинил так, что блокбастеры отдыхают, а первородный грех раздул до размеров Юпитера. Мне аж интересно послушать, что там дальше. Например, новую версию великого потопа, казней египетских и прочего. – «Безмятежность» не дам. Препарат не для этого предназначен. – Да я и не прошу, – хохотнул Норвуд. – Хотя знаешь, были в истории случаи, когда побочные эффекты превращались в основное действие. Ты поколдуй: глядишь, полезная штука выйдет. – Я-то, может, и поколдую, а пока вы мне скажите одну вещь без сыворотки правды, – Оливер откинулся на спинку кресла и впился в него испытующим взглядом. – Зачем вы изнасиловали Мику? – А он уже жаловаться прибегал? – Нет. Он едва понял, что произошло. – Ему потребовалась медицинская помощь? – после краткой заминки осведомился Норвуд. – Минимальная. Физические повреждения незначительны, но не о том речь. И не отвечайте, пожалуйста, вопросом на вопрос. – И как ты хочешь, чтобы я на такое ответил? – Я бы предпочел, чтобы у вас не было причины на такое отвечать, – парировал Оливер. – Кстати, вы все еще отвечаете вопросом на вопрос. – Черт, я не знаю, – раздраженно бросил Норвуд. – Паршивое настроение. Давно никого не было. Я вспомнил, что тогда ляпнул, и понеслось. Крышу сорвало. – «Паршивое настроение» и «крышу сорвало» – это пьяная потасовка в баре, – сухо сказал Оливер. – А то, что вы натворили, это глава 109А, раздел 3244 Общего уголовного права. Норвуд отмахнулся. – Чушь. Оно для людей предназначено. Оливер резко выдохнул, снял очки и потер глаза. – То есть, вы это сделали еще и при том, что буквально за человека его не считаете? Это вообще за гранью добра и зла. – О, не переживай. Кой-какие принципы у меня остались. Ахернарского ногощупа в койку не потяну. – Будьте добры, засуньте себе свои принципы в то место, которым по всей видимости думаете, – несмотря на бесстрастный тон, Оливер очевидно здорово разозлился. – Если нечто подобное повторится, я приму меры, не сомневайтесь. – Окей, окей, никто ни в чем не сомневается, – вскинул руки Норвуд. – Ладно, оставлю вас с ТЗ наедине. Надеюсь, приятная компания поднимет тебе настроение. В коридор он выскочил с абсолютно несолидной поспешностью, зато Оливер не успел ничего сказать ему вслед. *** Мика все-таки задремал. Он проснулся, когда негромко щелкнул замок, так что прятать Произведение было уже поздно. Оставалось только читать дальше. Возможно, Норвуд просто заглянул за чем-то и сейчас снова уйдет. Взгляд продолжал бегать по строчкам, но смысл ускользал: Мика превратился в слух. Шаги приближались. Ширма уехала в сторону. Мика, напрягшись, упрямо не отводил взгляда от немного ползущих вверх строк. – Знакомые странички. – Злости в голосе Норвуда вроде бы не слышалось: звучал он весело и, пожалуй, немного удивленно. – Ну и как оно? – По-моему, хорошо. – Мика сел, положив листы на колени. – Увлекательный сюжет. Атмосфера захватывающая, пусть и жуткая. Черный юмор. Сложные отношения. – Еще какие сложные, – эхом откликнулся Норвуд. – И что, все в порядке? Никаких триггеров? Никаких флэшбэков? – Я не знаю, что означают эти слова. – После того, что было ночью, – пояснил Норвуд. – Ты спокойно это читаешь? – Получается, да. – Пальцы начали подергиваться, будто тело спешило опровергнуть его слова, но Мика сжал кулаки, спрятав дрожь, и списал ее на неудобный разговор. Потом собрался с духом и спросил: – Зачем ты это сделал? Листы начали соскальзывать, и Норвуд ловко поймал их. – Любите вы с доком задавать сложные вопросы, – проворчал он. – Ни зачем, ясно? Ты просто подвернулся под горячую руку. – Это понятно. Но зачем именно… это? В смысле, я ведь не рожу тебе детей. Листы спланировали на пол, и Норвуд, ругнувшись, присел их подбирать. Мику сбивала с толку бессмысленность процесса. Секс нужен, чтобы рождались дети и популяция не вымерла. Зачем же совершать столько абсолютно лишних телодвижений? Не говоря уж о том, что без участия женщины вообще никаких детей не получится. Норвуд, собрав страницы в стопку, издал вопросительный звук, и Мике пришлось вкратце изложить свои рассуждения. – А как же удовольствие? – изумился Норвуд. – В первую очередь это средство зачать детей, – стоял на своем Мика. – А как нормальный человек может получать удовольствие от этого, – он ткнул пальцем в прочитанный недавно абзац, – я вообще не понимаю. – От чего? – Норвуд заглянул в записи. – Знаешь ли, нормальные люди тоже разные бывают. Некоторым БДСМ нравится. – Что такое БДСМ? Мика тут же пожалел о своей склонности немедленно задавать интересующие вопросы. Что-то ему подсказывало, что конкретно без этого знания он как-нибудь проживет. Не дав Норвуду открыть рот, он выпалил следующий вопрос: – А ты сам это пробовал? Змеево семя. Еще лучше. – Конкретно это? – уточнил Норвуд, отдав листы. – Что-нибудь, – желая провалиться сквозь землю (точнее, матрасы, обшивку и космос), пробормотал Мика. – Ну… – Норвуд задумался. – Процентов десять, наверное. Не вздумай спрашивать, что именно. С любопытной кошкой знаешь что стало? Мика не знал. Но отложил этот вопрос на другой раз. Возможно, лучше вообще спросить доктора. – Десять процентов – очень мало. Зачем тогда писать об этом? – Зачем? – переспросил Норвуд. – Изначально я писал Произведение, когда настроение было ниже плинтуса. Чтобы спустить пар хотя бы на бумаге. Ну а потом втянулся. «А сейчас ты собираешься спускать пар за мой счет?» Этого Мика, разумеется, вслух не сказал, а уточнил другое: – Нет, я имею в виду, зачем писать про то, чего ты не знаешь и никогда не делал? – Ты путаешь автора и авторского героя, – вздохнул Норвуд. – Если я люблю котиков и бабочек и много про них знаю, так мне что, теперь всю жизнь писать только про котиков и бабочек? – Ты любишь бабочек? – удивился Мика. – Не похоже на тебя. – Все любят котиков и бабочек, – уверенно сказал Норвуд. Мика не мог с ним согласиться. Бабочки – да. Бабочки яркие и красивые, опыляют цветы. Но котики? Жирные бочонки с пустыми черными глазами и острыми зубами. Таким пальцы отхватить – раз плюнуть. Хотя детеныши котиков довольно симпатичные: пушистые, серенькие, с улыбчивыми мордами. И шкурки у них мягкие. Норвуд, наверное, заметил скептическое выражение его лица, потому что уточнил: – Что-то не так с котиками и бабочками? – С бабочками всё так, – ответил Мика. – А за что любить котиков, я не понимаю. Они кусаются, у них мерзкий голос, и они совсем невкусные. Услышав в ответ молчание, он поднял глаза. Норвуд явственно уронил челюсть, причем, кажется, вполне искренне. – Вы их едите? – слабым голосом уточнил он. – Ну да, – Мика вспомнил загадочное «БДСМ» и передразнил: – Некоторым нравится. – Некоторым и гнилые акулы с живыми осьминогами нравятся, – парировал Норвуд. – Подожди, мы сейчас точно про одних и тех же котиков говорим? – Ну… я про морских. – Слава всевышнему, – Норвуд выдохнул с облегчением. – А я про обычных кошек, которые с четырьмя лапами и хвостом. М-да, надо было говорить по-английски, тогда бы не перепутали. Мика пропустил мимо ушей последнее непонятное замечание. – А, знаю. Да, эти котики симпатичнее. – Они не просто симпатичные, – строго сказал Норвуд. – Котики мимимишные. На котиках держится Вселенная. – Не слышал ничего подобного, – признался Мика. – Я читал что-то про слонов и черепах. А что такое «мимимишные»? – Ну ты пещерный человек. В наше время любой знает слово «мимимишный», даже если он стокилограммовый брутальный дальнобойщик. Мика ничего не ответил, но решил при ближайшей же возможности посмотреть в сети это слово и еще несколько. – Обед через пятнадцать минут. – Норвуд взглянул на часы. – Закругляйся с чтением. Через четверть часа Мика собрал листы в стопку, выровнял, вышел из-за ширмы и спросил: – Куда их? Обратно в холодильник? Норвуд заглянул в холодильник и всматривался внутрь долго, будто обнаружил вход в другой мир, как в старом фильме. – Эй, ты съел мою еду? – Половину, – насторожился Мика. – Там было написано, что ее можно есть. – Да? Тогда ладно. В любом случае, здорово, что она больше из тебя не вываливается. Мика, не зная, что ответить, невыразительно угукнул. Он тоже был этому рад. – Но все равно, никуда не лезь и ничего не трогай без разрешения. – Норвуд взял у него листы и небрежно сунул в холодильник. – Полагаю, док тебя и с системой наказаний познакомил… помимо прочего? – Да. – Забавно, насколько ты в нее не вписываешься… – В смысле? – Вот провинишься ты, и что? Денег у тебя нет, Произведение тебе нравится, хотя остальных от него тошнит, а кое-кого так даже буквально. И что мне с тобой делать? – Ты шутишь? – не дождавшись ответа, Мика заволновался. – Ладно. Я просто постараюсь не провиниться. * Пока они шли к столовой, Мика плелся позади и, как завороженный, разглядывал глянцевито-черную дубинку на поясе у Норвуда. Он знал, что в случае чего с выбором наказания тот не затруднится. И не факт, что вообще станет дожидаться случая. Мику передернуло. Плохие мысли. Надо отвлечься. – Можно последний вопрос? – окликнул он. – Разумеется, – отозвался Норвуд. – У тебя что ни вопрос, то шедевр. Мике в его голосе почудился сарказм, но он все равно спросил: – И все-таки, что стало с любопытной кошкой? 8 Время летело стаей белых птиц: то быстро и легко, будто поймав воздушный поток, то медленно и с усилием, преодолевая встречный ветер. Мике продолжали сниться сны, хотя и не такие пугающие. Он всегда видел себя со стороны: стоящим в высокой серебристо-зеленой траве под белыми громадами ветряков, в развевающейся ветровке с капюшоном, сорванным порывом ветра. Он видел себя запрокинувшим лицо к темно-серому небу, с большой мертвой птицей в руках, в вихре белых перьев. Солнца на этой картинке не было, но, наверное, оно светило где-то, потому что по контрасту с темными тучами белые столбы и лопасти ветрогенераторов чуть ли не сияли, а трава было ярко-зеленой, блестящей. Иногда высоко в небе появлялся золотой дракон, а иногда только слышался его далекий трубный рев. Просыпаться стало легче, хотя в первые минуты Мика всегда терялся: он осознавал, что находится на корабле, но продолжал слышать фантомный шелест травы и крики птиц. Еда снова приобрела вкус и стала скрашивать существование. Но и только. Теперь вместо лаборатории его ждали рубка и космос за прозрачной перегородкой. Парализующий тело и сознание ужас ушел, но страх остался, от него к горлу подступал ком и холодели ладони. Мика приноровился смотреть сквозь пустоту и видеть в ней рваные тонкие тучи и стремительные силуэты чаек. Один раз, забывшись, он прикрыл глаза – ведь так представлять намного удобнее. Норвуд тычками станга загнал его, будто строптивого теленка, в узкий проем между панелью управления и стеной, где Мику от пугающей черной пустоты отделял лишь почти невидимый слой пластика. Он стоял там долгую минуту, придавленный двойным страхом: перед бездной, неожиданно ставшей еще ближе, и прижатым к затылку шокером – потом потерял сознание и сполз на пол, оставшись в неловкой сидячей позе, а когда очнулся, то первым делом увидел перед собой космос. Его охватило странное наваждение. Он не чувствовал своего тела, не ощущал лбом прохладный твердый пластик. Казалось, что он – один из крохотных светлых огоньков, мерцающих в пустоте, и вокруг ничего, кроме этой пустоты, нет. Мика не почувствовал, как Норвуд встряхнул его за плечо, и только удар по щеке привел его в себя. Он поднялся на дрожащие ноги и принялся пятиться, не в силах повернуться спиной к иллюминатору. Чудилось, стоит моргнуть – и его затянет туда, и он вечно будет падать в черную пропасть со вспыхивающими на дне звездами. А потом вдруг между ним и бездной вырос Норвуд, колени разом ослабли, и Мика сел на пол. Только тогда вернулся слух. – …дке? Эй, ты как? – Норвуд опустился перед ним на корточки. – И правда красиво, – проговорил Мика онемевшими губами. – Но страшно, – он уперся взглядом в пол. – Не делай так больше. – Это всё у тебя в голове, пойми уже, дуралей. Мика вздохнул и закрыл глаза. Он смертельно устал, хотя проснулся всего пару часов назад. – Иди. – Норвуд вернулся в кресло. – Хватит с тебя на сегодня. Ложись спать или поболтай со своей Девой, только на пол не накапай. Да, наверное, самое время поговорить с Девой. Она утешит, и будет не так страшно. Мика поднялся и поплелся в коридор, на ходу собирая и прихватывая зубами складку кожи на предплечье. Ноги всё еще слушались плохо. * Норвуд смотрел на космос. Ему всегда нравился открывающийся из рубки вид. Этот космос был красив незатейливой, но величественной красотой, а ведь Норвуду довелось повидать многое: разноцветные туманности и кружевные, как чернила по воде, остатки сверхновых; пылающее небо Ио и солнечное затмение на Каллисто. Но сегодня, заглянув в неподвижное побелевшее лицо, он увидел совсем другой космос: бездонную черную пустоту и колкие точки звезд, отраженные в застывших прозрачных глазах. Забавно, насколько по-разному можно воспринимать одно и то же. Норвуд пожал плечами и активировал непрозрачное покрытие. *** – А у вас тут, – Мика помедлил, – заняться нечем? – Сеть надоела? Дело было после обеда. Едва ли кто-то спал днем, но обычно в течение часа-полутора на корабле царила своеобразная сиеста. Норвуд в это время, как правило, валялся на животе на полу и быстро исписывал страницу за страницей. Проблем с вдохновением у него не имелось. – Нет, в смысле, вообще. Я тут живу и ничего не делаю. – Хм, – Норвуд поднял голову, зажав в губах кончик ручки. – Намекаешь, что пора тебе прогуляться в дезинтегратор? – Нет. – Ну… Сложно сказать. Украшать собой помещение у тебя вряд ли выйдет. Морда лица, как на мой вкус, ничего, но в целом… – Может, есть какая-нибудь работа? – перебил Мика. – Постоянной работы, разумеется, нет, – проговорил Норвуд уже серьезно. – Особенно если учесть, что ты ничего полезного делать всё равно не умеешь. Пасти коз – или чем ты там дома занимался – на корабле не надо. Тут заорал Луноход, и Норвуд, поднявшись, вылил в него что-то из стоящей рядом чашки. Мике показалось, что чай. Как бы то ни было, цветок тут же замолчал. – Попробуй подойти к Оливеру и Андрашу. – Норвуд ткнул землю пальцем и удовлетворенно кивнул. – Думаю, какие-нибудь поручения у них найдутся. Мика решил отправиться к доктору, но перед этим машинально скользнул взглядом по часам, которые, кроме времени, показывали еще дату и температуру. Время летело стаей белых птиц. Казалось, много уже пролетело, а минула неделя от силы. – Не кисни, Джам-Джам, – догнал его в дверях голос Норвуда. – Скоро у тебя появится шанс доказать свою полезность. *** Мика сидел в лаборатории. Якобы помогал доктору, но на самом деле помощь ограничивалась тем, что он просто сидел на стуле или на кушетке и смотрел. Пол и прочие поверхности мыл небольшой, похожий на плоскую черепаху, робот; пробирки и инструменты тоже очищались и дезинфицировались не вручную. И отлично. Едва бы он смог заставить себя до них дотронуться. – Мазохист ты, Мика, – с сухим смешком заметил доктор. Что это такое Мика знал. Просветился, когда искал информацию про БДСМ. Смысл, разумеется, был не прямой, но аналогия улавливалась. Может, и мазохист, но здесь было спокойно. В компании Норвуда он всегда напрягался и не знал, как ситуация обернется в следующий момент, общаться с экипажем хотелось не больше, чем в первые дни, а Оливер вел себя ровно. Не приходилось бояться неожиданностей. Доктор снова и снова просил его рассказывать о проведенном в лаборатории времени и ночном инциденте с Норвудом. Воспоминания были далеки от приятных, но Мика послушно рассказывал – раз, другой, третий, и только потом все-таки спросил: – Зачем так делать? Я не вспоминаю ничего нового про ту ночь, а здесь ты присутствовал сам и знаешь, что происходило, лучше меня. – В качестве терапии, – ответил доктор. – Терапии? – Чтобы тебе стало легче. Мика не понимал, почему от многократного пересказа одного и того же должно стать легче. Легче ему бы стало, если б получилось вернуться домой… Не просто физически. Обратить время вспять, чтобы не произошло всего того, что сделает его живым мертвецом для семьи, друзей и соседей. …сигнал прозвучал, как всегда, мягко, но так внезапно, что Мика вздрогнул. – О, – доктор поднял голову. – Общий сбор. – Он подошел к схеме корабля у двери и посмотрел на мигающий на ней огонек. – В библиотеке. Пойдем, Мика. – Мне тоже надо? – На то он и общий, что надо всем, – доктор огляделся. – Пожалуй, я на пару минут задержусь, приберу тут. Кто знает, когда капитан отпустит. Иди, я догоню. – Я лучше подожду, – поспешно сказал Мика. – Тебе помочь? В итоге в библиотеку, где успела собраться вся команда, они вошли вместе. – Начальство не опаздывает, а задерживается, – прокомментировал Норвуд, сидящий на пуфе около шкафа, и наклонился в сторону, чтобы за доктором увидеть Мику. – Джам-Джам, будь добр, слетай в каюту и принеси мне последние двадцать листов Произведения. Повисла мертвая тишина. Настолько мертвая, что Мика мог поспорить: слышны были малейшие звуки, вплоть до шороха одежды и сердцебиения. Но не успел он повернуться к двери, как Норвуд, очевидно довольный произведенным эффектом, расхохотался. – Выдыхайте, коллеги. Я пошутил. Слушай, хвостатый, Произведение не трогай. На столе рядом с Луноходом флешка – вот ее и принеси. Всеобщий выдох облегчения последовал незримо, но абсолютно явственно. – Капитан, – вкрадчиво сказал кто-то. – Вам не кажется, что вас за такие шутки когда-нибудь линчуют и сожгут на костре из вашего же Произведения? Сказано это было абсолютно беззлобно, да и Норвуд не обиделся. – Не-а. По правилам противопожарной безопасности разводить на борту открытый огонь запрещено, – он снова повернулся к Мике. – Джам-Джам, ты еще здесь? Мика поспешно выскочил в коридор. Как бы убедить Норвуда прекратить его так называть? Да, он тоже не зовет капитана по имени, но ведь и дурацких кличек не присваивает. Мика забрал флешку, вернулся в библиотеку, старательно игнорируя сидящих вокруг людей, подошел к Норвуду и отдал ее. А потом скользнул взглядом по помещению и понял, что садиться ему некуда. Диван посредине был занят, немногочисленные пуфы тоже, а на единственном, свободном от человека, высилась шаткая на вид стопка папок. Может, это всё же значит, что его присутствие необязательно? Норвуд тихо свистнул и, поймав взгляд Мики, указал глазами на напольное покрытие у своих ног. Мика вспыхнул. Серьезно? Однако в присутствии команды он робел куда больше, чем общаясь с Норвудом или доктором наедине. Мика промолчал и осторожно сел около пуфа, выпрямив спину и стараясь не опираться на чужие ноги. Он выскажет Норвуду всё, что о нем думает, чуть позже, без такого количества посторонних глаз. * – Замечательно, – Норвуд обвел взглядом свою аудиторию. – Давайте к делу. Я взял нам сразу два заказа, и, если дело выгорит, получится сэкономить пару-тройку голдов и отправиться в отпуск со спокойной душой и не очень пустыми карманами. Над головой Джам-Джама он бросил флешку Оресте, который сидел ближе всех к проектору. Джам-Джам – нервный, как лысый кот (Норвуд позабыл название) – от резкого движения вздрогнул. Вот ведь тонкая душевная организация. – Первый заказ совсем простой. Из разряда «разрезать, сфоткать, что внутри, и отправить фото клиенту». Это на Капито-15, тут рядышком. – Норвуд кивнул на появившуюся на экране карту звездного неба. – Со вторым сложнее. Фави… – он запнулся и раздраженно фыркнул. – Док, как его? – Фавигаторанивипи, – подсказал Оливер. – Он самый. Они водятся только на Непосе, а до него пилить и пилить. Норвуд дождался появления другого сектора космоса. На экране возникло что-то, с первого взгляда похожее на стадо бизонов, только не коричневых, а желтовато-серых. При приближении стало ясно, что зверьки куда меньше бизонов, просто в кадр не попали подходящие для сравнения объекты. – Дикие фавигаторанивипи очень агрессивны, – пояснил Оливер. – А еще они держатся стаями, так что, чтобы добыть одного, не причинив вреда остальным, надо потрудиться. Размером с собаку, а грызут, как крысы, все подряд. – Так вот, – продолжал Норвуд, – я придумал, как нам сберечь время, сэкономить деньги и спасти дока от откушенных пальцев. – Весь внимание, – в полушутку вставил Оливер. – Ну еще бы. Если мы не сбились с курса, через два дня рядом пройдет пассажирский лайнер «Сант’Анна» под командованием моего давнего приятеля Клиффорда. Везет туеву хучу народа с Саккассы на Тимет – поглазеть на ежегодную Ярмарку Труда. Картинка на экране снова сменилась. – В качестве талисмана они возят с собой фави… Вот то самое, что нам надо. Типа ручного, – Норвуд пожал плечами. – Не знаю, можно ли в принципе его приручить, но пока на лайнере никого не сожрали. План следующий. Я проникаю на «Сант’Анну» по старому знакомству под предлогом вербовки нового члена экипажа, в конце круиза хватаю зверюшку, беру катерок и лечу обратно. Вы пока смотаетесь на Капито, потом обговорим место встречи. Пока Клиффорд будет думать, кто из туристов стырил питомца, мы окажемся уже далеко, – он сделал выразительную паузу. – Как вам план? Снова воцарилась тишина. – Совершенно отбитый, – наконец высказался Джейкоб, под которым пуф казался прямо-таки игрушечным. – А если вас поймают на горячем? – Если меня поймают, за фави придется слетать отдельно, – легко отозвался Норвуд. – Мы все равно успеваем. Правда, у дока и компании сроки будут поджимать. – Ну да, – фыркнул Джейкоб. – После того, как вы отпашете на Келаде пару лет за попытку кражи, сроки точно будут поджимать. – Клиффорд меня не сдаст, – отмахнулся Норвуд. – Ну набьет морду для острастки в самом крайнем случае… Но я почти уверен, что и до этого не дойдет. – Вам виднее. – Спасибо за беспокойство, Джей, – Норвуд выжидательно завертел головой. – Еще вопросы? Предложения? Возражения? – Ловите момент и хорошенько оттянитесь, – подал голос Андраш. – На «Сант’Анне», говорят, роскошно. – Точно, – поддакнул Оресте. – Даже жаль, что вы трезвенник. – У меня чисто деловой визит, – напомнил Норвуд. – Может, кстати, в самом деле кого-нибудь завербую. – Тоже схватите в охапку в конце круиза, как фавигаторанивипи? – со смешком поинтересовался Оливер. – Двоих не унесу, – вздохнул Норвуд. – Зверюгу придется тащить помощнику, – он легонько ткнул Джам-Джама коленом. – Не уронишь? Тот продолжал молчать, словно воды в рот набрал, только выпрямился еще чуть сильнее. – Вы, – Оливер посерьезнел, – берете с собой Мику? – За компанию, чтобы скучно не было, – объяснил Норвуд. – Я сказал Клиффорду, что прибуду один, но… – он потрепал Джам-Джама по волосам, – никто не предупреждал, что на лайнер нельзя с домашними питомцами. *** Норвуд паковал вещи. Мика сидел у стены и за ним наблюдал. Потом набрал побольше воздуха и выпалил: – Ты… не мог бы перестать называть меня этой кличкой? Норвуд повернулся к нему, прижимая к груди маленький металлический контейнер: – Ух. Оно заговорило. Мика не стал огрызаться, твердо вознамерившись не позволить сбить себя с темы. Молчал и Норвуд. Томительное молчание тянулось с полминуты, потом Норвуд присел и осторожно упаковал контейнер в сумку. – Ты хочешь сказать что-то еще? – Еще – нет. Только то же самое. У меня имя есть. Норвуд поднялся, подошел к нему почти вплотную и остановился чуть сбоку. Мика, сцепив зубы, задрал голову, пытаясь игнорировать станг, зависший едва ли не перед носом. «Он делает это нарочно, – пронеслось в мыслях, – чтобы дать понюхать, чем пахнут такие заявления». Мика сделал вид, что намека не понимает, продолжил смотреть снизу вверх. Смотреть в глаза всегда было трудно. Из такого положения – почти невыносимо. Но он все равно смотрел, потому что разорвать зрительный контакт означало сдаться. Взгляд Норвуда ощущался физически тяжелым, в нем читалось обещание унижения и боли, от которых здесь – на корабле, в космосе – будет просто некуда сбежать. Мика еще несколько секунд держался. Потом опустил глаза. Проклятье. Норвуд немедленно отошел и снова принялся собирать сумку. Через пару минут он проговорил: – Когда захочу, тогда и перестану. Может, вообще не перестану. Тебе же при любом исходе советую молчать в тряпочку, а то нарвешься. Понял? – Да. – Попытка провалилась с треском. – Можно я схожу к доктору? – Топай, – приглушенно бросил Норвуд, копаясь в шкафу. – Не пропусти ужин. Дверь Мике открыли без проблем, но в Третьем зале были только Клаус, Джейкоб и Энцо: они сгрудились около компьютера и о чем-то спорили. Мика проскользнул мимо них, потом через пустой Второй зал и обнаружил доктора в Первом. – Привет, Мика, – тот приветливо улыбнулся. – Собираетесь? – Ага, – он присел на кушетку. Собирался, вообще-то, Норвуд. У Мики-то и вещей почти не было, если не считать зубной щетки, бритвы, расчески и пары смен одежды. Норвуд, должно быть, упакует их в свою сумку. – Капитан говорил, вы не пираты. – Мика дождался кивка. – Но он собирается кого-то воровать. – Нового техника, если таковой найдется, он воровать не собирается, – успокоил доктор. – Заключат контракт, как полагается. – Я про животное, – мотнул головой Мика. – Животное он собирается воровать? – Если получится. – Воровать плохо. Чем вы отличаетесь от пиратов? – Видимо, тем, что обычно пираты не воруют, а грабят и убивают. – Доктор принялся протирать очки. – Я не пытаюсь оправдываться… Нет, я, наверное, все-таки оправдываюсь. Ладно. Ты знаешь, куда попал? Мика если не знал, то представлял примерно. Крейс-яхта «Кейкорренс» – маленькое научно-исследовательское судно. Экипаж отлавливает и изучает разных животных… Мика подумал о себе. Разных… существ. За деньги. По частным заказам. Не всегда вписывается в этические нормы. Это он и изложил доктору. – В общем, верно. В целом мы работаем легально: яхта зарегистрирована, лицензия на деятельность имеется, государственное финансирование тоже. Правда, такое, что кот и то больше наплачет, – доктор покачал головой. – Частные заказы мы тоже вправе брать, это вполне законно. Но… Тут есть одна проблема. Наша деятельность ограничена положениями Декларации о защите космической среды, в которой строго обговаривается, что можно делать с животными и растениями, а что нельзя. К тому же, многие виды охраняются. Мика нахмурился. – А некоторые заказы эти положения, скажем так, нарушают, – продолжал доктор. – И зачем тогда их брать? – спросил Мика. Доктор пожал плечами. – Это же элементарно. За них хорошо платят. – То есть, ты делаешь это ради денег? Доктор помолчал, задумчиво глядя на него и вытирая очки платком. – Если тебе интересны лично мои мотивы, – наконец сказал он, – то материальная выгода меня, разумеется, интересует. Но те же деньги, а то и больше, я могу заработать в других местах. Меня больше привлекают возможности. В другом месте мне едва ли выпал бы шанс исследовать такое существо как грилл. Или как ты. Заказ совсем простой. Из разряда «разрезать, сфоткать, что внутри, и отправить фото клиенту» Голос Норвуда прозвучал в мыслях так отчетливо, будто он говорил над ухом. Мику продрало холодом. Получается, с ним тоже вот так могло получиться? «Разрезать и сфотографировать, что внутри»? – Разрезать и сфотографировать что внутри, – проговорил он онемевшими губами, пытаясь отвлечься от подступающей дурноты. – Что в этом интересного? – Для тебя, разумеется, ничего. Для меня интересно. А еще клиенту предоставляется информация исключительно в требуемом объеме, – объяснил доктор. – Если мне нужно больше информации, я проведу дополнительные исследования, просто уже не под протокол. Главное, материал имеется. Похоже, выспрашивать подробности было плохой идеей. Внутренности смерзлись в один тяжелый ком, удары сердца гремели в ушах. Он медленно подтянул колени к груди, поморщившись от короткой волны тупой боли в животе, обвил похолодевшим хвостом щиколотки и глубоко вздохнул несколько раз, пытаясь успокоить сердцебиение. От глотки к желудку потекло онемение, перед глазами густеющей завесой запрыгали серебристые мушки. – Мика? – доктор шагнул ближе. – Тебе плохо? – Нет, – он положил подбородок на колени и поднял невидящие глаза. – А у вас есть какая-нибудь Декларация, в которой обговаривается, что можно, а что нельзя делать с людьми? Доктор не ответил. Словам Мики он не поверил – заставил лечь, пощупал пульс, потрогал ладони и хвост. Потом на несколько секунд отошел и вернулся со шприцем. – Не надо, – с трудом проговорил Мика, косясь на иглу. – Само пройдет. – По-моему, врач здесь я. Повернись, пожалуйста, на бок. Недомогание отступило гораздо медленнее, чем после «Безмятежности», но постепенно на смену неприятным ощущениям пришли тепло и сонливость. Мика бездумно разглядывал потолок и боролся с дремой. – На ужин пора, – доктор снова взял его за запястье. – Я не голоден. Я спрашивал про… – Помолчи минутку. Мика терпеливо подождал, пока доктор подсчитает пульс. – Я помню, про что ты спрашивал. Есть. Что и следовало ожидать. Наверное, надо было разозлиться или хотя бы возмутиться, но не осталось ни сил, ни желания. И были ли они вообще? Только в глазах почему-то стало горячо, и в свете ламп на ресницах вспыхнули крохотные огоньки. Доктор несколько секунд молча смотрел на Мику, потом протянул руку и большим пальцем стер с его щеки слезу. – Ну конечно, такая Декларация есть, – повторил он. – Только ее положения нарушают еще чаще. * В костеле пусто и очень холодно. В невидимых щелях страшно стонет ветер, и Мика, стоя на коленях и поеживаясь, безо всякой причины боится того, что находится за затянутой черной тканью окошком исповедальни. Хотя прекрасно знает, что там. Кто там. – За два дня ты дрался с товарищами трижды. За два дня ты дрался с товарищами трижды. Иногда голоса дополняют, договаривают друг за другом. Иногда сперва один из них шепчет, а потом оба повторяют вслух, хором. От странного двойного голоса по коже бегут мурашки. Этот голос умеет не только бранить. Иногда он рассказывает невероятно интересные вещи, и не хочется, чтобы он замолкал. Но сейчас он почти так же жуток, как стоны ветра снаружи. – Лейф ударил меня, – тем не менее, пытается оправдаться Мика. – А Джерард… – Подставь другую щеку. Подставь другую щеку. – Но это больно. – Молись Деве. Молись Деве. Голос непреклонен, но Мика по-детски упрям. – А если меня убивать будут? – злым шепотом спрашивает он. – Мне тоже что-нибудь другое подставить? Воцаряется молчание. Стонет ветер. Начинают ныть колени. Сердце колотится так, что чудится, будто под черными сводами вот-вот начнет гулять эхо. – Твои товарищи пытались тебя убить? Твои товарищи пытались тебя убить? – голос остается спокойным. – Нет, – сдается Мика. – Конечно, нет. – Значит, молись. Значит, молись. Стой здесь и проси Ее научить тебя покорности. Стой здесь и проси Ее научить тебя покорности. Пока ветер не утихнет. Пока ветер не утихнет. Под невидимыми темными сводами костела рыдает ветер и стихать не собирается. Зябкость пробирает до костей, колени ломит на твердом холодном полу. За окошком исповедальни больше ни звука. Мика молится. *** – …Тебе поручаю мое сердце, мою душу и мое тело, – Мика вздохнул и, мысленно добавив «Если не брезгуешь», завершил молитву: – Аминь. Он привык отдаваться общению с Девой целиком, но в голову постоянно лезли посторонние мысли. Мика старательно гнал их прочь. Нельзя думать о другом. Дева Совершенство снисходит до разговоров с ним, нельзя ее разочаровывать. Еще больше разочаровывать. Но на полу снова чернели пятна, и Мика то и дело возвращался взглядом к ним, а мыслями к одному и тому же вопросу: «Что скажет капитан?». Разозлится? Ударит? Ногой? Стангом? Доктор советовал сопротивляться, но зачем, если в самом деле виноват? Вручную – без чистящих средств – кровь не уберешь, а маленький робот-уборщик слушался только Норвуда. Как же сложно с кровью! Следишь во все глаза, а всё равно хоть капля да упадет не туда. Если бы осталось что-то, связанное с домом… Не приходилось бы постоянно ранить себя да еще бояться напачкать. Во время молитвы нужно думать о Деве, а не о том, как бы не закапать пол. Норвуд еще после первой… неприятности предложил ему молиться в душевой, но Мика отказался. Разговаривать с Совершенной там же, где смывают с себя грязь? Оскорбление. Возможно, Дева и поняла бы, но лишний раз испытывать на прочность Ее расположение Мика не хотел. Тем более, Норвуд не особенно настаивал. Кстати, вот и он. Заслышав тихий щелчок замка, Мика съежился и быстро проговорил: – Извини, я нечаянно. – Опять двадцать пять, – простонал Норвуд, но, кажется, без злости, потом вдруг хлопнул себя по лбу. – Блин! Совсем забыл! – развернулся и снова исчез в коридоре. Мика проводил его недоумевающим взглядом. И что это было? Это вообще как-то связано с ситуацией или что-то постороннее? Он успел перебрать в мыслях несколько предположений, прежде чем Норвуд вернулся и запустил уборщика. Мика отодвинулся, чтобы похожий на черепаху робот не наехал ему на ноги. – На твою, прости господи, Деву чистящего не напасешься, – прокомментировал Норвуд. – Сама бы и убирала. Мика резко выдохнул, но напомнил себе на подначки не вестись. – Не говори так, – деланно равнодушно проговорил он. – Я же твоего бога не оскорбляю. – А я атеист, – отозвался Норвуд. – Валяй, если хочешь, будем квиты. У Мики даже мысли такой не возникало. Хорошенькое предложение! – Для атеиста ты слишком часто поминаешь его имя, – проворчал он. – Всуе, кстати. Нехорошо. – У вас тоже такое есть? – Нет. Зато есть у вас. – Ты уже и Библию прочитал? – удивился Норвуд. – Она есть в сети в свободном доступе, – пожал плечами Мика. – Мне было интересно сравнить. Они довольно сильно похожи, хотя ваша раз в десять длиннее. – Ну еще бы, – в ответе явно содержался какой-то подтекст, но развивать тему Норвуд не стал. – Ладно. Чтобы ты не заливал кровищей ковры Клиффорда, я тебе кое-что принес. Хотел раньше отдать, но мы, если правильно помню, тогда поцапались, а потом как-то из головы вылетело. К ногам Мики упал камень. Обычный маленький камешек-голыш, но в просверленное отверстие была вдета металлическая цепочка с замочком. Самый обычный камень. Таких полно валялось на побережье. На побережье… По спине побежали мурашки. На побережье. Кладбище кораблей. Вспышки в небе. Город за холмами, к которому он успел сделать всего пару шагов. Мягкий удар сзади. Гладкий камешек за щекой. Горькая морская соль на губах. Соль… Мика поспешно подобрал камень, понюхал, лизнул раз, другой. Сначала вкуса не ощущалось почти совсем никакого – только странный привкус дезинфекции, который было не с чем сравнить. Накатило разочарование, а с ним неодолимый порыв заорать и швырнуть камень куда подальше, может, даже в Норвуда, и плевать на последствия. Но тут сквозь посторонний привкус пробилась слабенькая, но ощутимая нотка соли. Вкус дома. Возможно, Мика его только вообразил, но какая разница. Он надел цепочку через голову и сунул камешек в рот. – Браво, – насмешливо проговорил Норвуд. – Пустышка уже есть. Мне на днях в папку спама каталог товаров для младенцев попал. Так пока не удалил, может, тебе заказать что-нибудь еще? Слюнявчик? Памперсы? До Мики его слова доносились будто из длинного туннеля, причем весь смысл теряли по дороге. Мир сократился до гладкого камушка с едва заметным, но драгоценным вкусом дома. Норвуд вздохнул и оставил его в покое. Теперь ничего не мешало перенестись к океану, хотя бы мыслями. * Перья похрустывали под ногами – мягкие, как снег, и такие же, как снег, белые. Они чуть ли не светились в полутьме. Оглядевшись, Мика узнал свой дом – каким бы он сделался без мебели и внутренних стен. За окнами смеркалось. Тяжело – до горечи – пахло солью. – Где все? – спросил он у фигуры, кутающейся в ветровку и тени. Тяжелый плащ соскользнул на усыпанный перьями пол. Под ним не было другой одежды. Она выступила из теней четко и выпукло, как 3D изображение: две руки, две ноги, правильные черты лица, гладкая кожа, густые волосы. Ничего недостающего, ничего лишнего. Она была совершенна. Она была прекрасна, но стоило Мике отвести глаза, как он уже не мог представить себе Ее лицо. – Здравствуй, Совершенная, – почтительно поздоровался он. – Я вернулся. Где все? Очертания Девы дрогнули и поплыли. Роскошные волосы потускнели и осыпались, словно сухая солома. Длинные стройные ноги слились в одну, изогнулись, будто потеряв все кости, и удлинились. Появилась еще одна голова – маленькая, сморщенная, как гнилое яблоко, с вяло свисающим из уголка рта бледным языком. Места не хватало, слабая шея держала плохо, и голова почти лежала на плече. Кости выпирали из изменившегося тела в самых неожиданных местах, между второй и третьей парой грудей неловко торчала узловатая третья рука. Мика продолжал смотреть на Деву спокойно: он знал и об этой Ее ипостаси. Дева тоже заплатила свою цену за то, что приютила изгнанных из Сада. Часть тяжести их креста Она взвалила на себя. Она всего лишь пожелала помочь людям, за что и пострадала. Метка начала жечь поясницу, как в тот день, когда была еще свежей. – Все здесь, – голос Девы остался четким, хотя Мика видел, как меж истончившихся губ мелькает змеиный язык. Дева сделала всего одно движение, но оказалась совсем рядом, почти вплотную. Мика был выше Ее. – Все здесь, – повторила Она, запрокинув говорящую голову. – Но тебя нет. – Глаза на изменившемся лице остались прежними. – И не будет больше никогда. Несмотря на безжалостные слова, в Ее взгляде Мика читал сочувствие и прощение. Воистину милосердие Ее безгранично. Он опустил взгляд и увидел, что белые перья забрызганы кровью. К запаху соли присоединился запах меди, и они, смешавшись, сделались настолько сильными, что Мику замутило. – Бедный мальчик. – Дева почти невесомо коснулась когтистыми пальцами его щеки. – Бедный заблудший мальчик. * Мика открыл глаза, но еще несколько мгновений ничего не видел. Касание ощущалось по-прежнему, только не легкое, как перышко, а крепкое, уверенное. Твердые холодные пальцы. Мика отшатнулся, и пальцы исчезли. Привкус соли и крови во рту по-прежнему оставался слишком сильным, и от этого тошнило. Соль. А где камень? Где все? Мика заполошно схватился за шею, за грудь, зашарил руками по полу, попутно мазнув взглядом по Норвуду и доктору. Доктор? Он-то тут зачем? Камня нигде не было. – Он у меня. – Норвуд покачал серый голыш на цепочке. Мика попытался встать, но закружилась голова и одновременно поясницу пронзило резкой болью. Метка жгла, словно раскаленное клеймо. К горлу снова подкатила тошнота, и Мика поспешно зажал рот ладонью. – Да ты шутишь! – возмутился Норвуд. – Блеванешь, языком убирать будешь, клянусь! Мика послушно сглотнул рвотный позыв. Как ни странно, отпустило. Даже в голове прояснилось, только саднило щеки изнутри да метка продолжала жечь так, что ломило позвоночник. Мика снова нашел взглядом камушек и протянул руку. – Отдай. – Если пообещаешь, что не будешь пытаться его съесть, может быть, – Норвуд не спешил выполнять его просьбу. – Припадочный. – Отдай, – повторил Мика громче. – Встань и возьми. Мика опять попытался подняться, но с шипением сел обратно, невольно схватившись за спину. – Где болит? – спросил молчавший до этого доктор. – Печать, – пробормотал Мика. – Жжется. – Показывай. – Нет. – Капитан, – вздохнул доктор, – мне понадобится ваша помощь… Или нет, лучше я вызову Джейкоба. Джейкоб. Здоровенный парень. Придет и до боли заломит за спиной руки, как в тот раз, когда оглушительно шумела бьющая из шлангов вода, щеку и грудь холодил мокрый кафель, а взгляды из-за прозрачного пластика приставали к коже, подобно клейкой слизи. Это в лучшем случае. А если Норвуд опять разозлится и решит?.. – Не надо! – Не ори, – поморщился Норвуд. – Раз не надо, покажи доку спину. Будешь хорошим мальчиком, получишь обратно свой чертов камень. Бедный мальчик. Бедный заблудший мальчик Мика повернулся лицом к стене и приподнял край футболки. Оливер, пробормотав, что так неудобно, с помощью Норвуда поднял его на ноги, довел до спального места и уложил грудью на матрасы. Когда пылающей кожи над кромкой штанов коснулись холодные пальцы, Мике показалось, что сейчас раздастся громкое шипение, как от пригоршни снега, брошенной на догорающие дрова. Но ничего такого не случилось. – Никаких признаков воспаления, – проговорил доктор не то для него, не то для себя, не то для Норвуда. – Ни опухоли, ни покраснения, кожа прохладная. Прохладная? Почему тогда кажется, будто на поясницу сыпанули раскаленных углей? Но тут жжение стало стихать: ушло ощущение горячего штыря в позвоночнике, метка еще несколько секунд жглась остро и резко, как свечной огонек, а потом прошло и это. Мика выдохнул с облегчением и обмяк. – Всё, – пробормотал он в плед. – Больше не болит. – Точно? – доктор одернул на нем футболку и хлопнул по спине. – Угу. – Капитан, можно вас на минутку? – доктор направился к двери. – Разумеется, – перед тем, как выйти в коридор, Норвуд обернулся. – Эй, хвостатый, если больше ничего не болит, залезай на постель и ложись нормально, а то стал, как… Доктор кашлянул. – Короче, ложись, – повторил Норвуд. – А мой камень? – Вернусь – отдам. Дверь с тихим шелестом закрылась. Мика забрался под плед и принялся вспоминать сон. Сон ли? Или это Дева решила позвать его, дабы лично сообщить о том, о чем он уже догадался сам? Они здесь. Но тебя нет. И не будет * – Уверены, что стоит брать его с собой? – спросил Оливер. – Вы заметили, что его психическое состояние довольно нестабильно, а там новая обстановка, много незнакомых людей. Трудно предугадать его реакцию в подобной ситуации. – Открою тебе секрет: он мне для дела понадобится, – сказал Норвуд. – Так что тут без вариантов. А его реакцию на новое место и людей я знаю: полный ступор. Самое страшное, что может случиться, – будет ходить на цыпочках и молчать в тряпочку, что мне, кстати, и нужно. Сейчас он просто чуток перевозбудился после встречи со своей драгоценной галькой. Какой-нибудь религиозный психоз, или что там у него в мозгах. – Ладно, – Оливер переждал сигнал к отбою. – Завтра напомните, чтобы я вам дал дозу «Безмятежности» на всякий случай. Но только на самый крайний. Если получится обойтись без нее, лучше воспользоваться каким-нибудь безрецептурным успокоительным. Врачи на лайнере будут – если что, обращайтесь к ним. Норвуд пообещал, что поступит именно так, и пожелал ему спокойной ночи. * – Где мой камень? – спросил Мика, едва капитан вернулся в каюту. – Держи, – Норвуд кинул подвеску на плед. – Надеюсь, ты больше не будешь пытаться его съесть? – А я пытался? – Съесть не съесть, а отгрызть от цепочки точно. Зубы целы? Мика еще раньше нащупал языком пару болезненных мест во рту, но зубы были целы. – А потом ты впал в какой-то транс или что-то вроде, и я никак не мог привести тебя в сознание, – добавил Норвуд. – Пришлось звать дока. Что-то снилось? – Нет, – соврал Мика. – Ничего. Наутро Норвуд пытался продолжить расспросы, но Мике даже врать не пришлось. Он забыл всё начисто, кроме слов «Они здесь, а тебя нет», сказанных почему-то голосом Мойры Мелиссы. Тоска по дому всё так же грызла его, хотя, казалось бы, нет смысла тосковать по тому, чего у тебя точно никогда больше не будет.