Морте

      Биографии Семерых были похожи. Все они были альтус — то есть высокородные потомки сновидцев, все стали верховными жрецами благодаря исключительному таланту, а не подкупу, и все пытались привлечь внимание к Древним богам. В то время их культ в Империи уже начал угасать, и жрецы из кожи вон лезли, чтобы привлечь паству обратно. Особенно в этом отличились Проводник Хора Тишины, Мастер Кузниц Огня и Оценщик Рабства. Их влияние было велико не только в храмах их богов, но и далеко за пределами. Мастер Кузниц Огня перед тем, как уйти в жрецы, успел повоевать на юге и сделал там неплохую карьеру. Проводник Хора Тишины вникал во все происходящее в Магистерии и продвигал действительно полезные для Империи законы. Оценщик Рабства подбирал людей на многие ключевые посты, причем не только из соображений закрепить там влияние Андорала, но и по склонностям и навыкам этих людей. Читая о магистрах, Лектра невольно проникалась к ним уважением. Да, они совершили чудовищную по своим масштабам глупость — но до того были образцом не только гордыни. Они действительно знали свое дело.       Оценщик Рабства ей особенно понравился. При жизни его звали Туран Ильвина. На портрете он был достаточно молод и хорош собой: в чертах лица сквозила спокойная уверенность, а взгляд был внимательным, но не тяжелым. Он чем-то был похож на одного из Констеблей Башни Бдения, Кейра Эремона. Неудивительно, что во время той битвы Оценщик усиленно лез в голову именно Кейру и чуть ли не счел его равным себе. Туран Ильвина происходил из набожного рода и сам глубоко чтил Андорала и прочих Древних богов. При этом авторы отмечали его дипломатичный характер: на заседаниях в Магистерии Туран пытался примирить враждующие фракции, а не примкнуть к одной из них. Лектра с сожалением отметила, что от его дипломатии после осквернения не осталось и следа. Может, этого и боялся Кейр, почувствовав их сходство? На его месте она бы тоже испугалась.       Безумец Хаоса неожиданно оказался стариком. На портрете он — тогда еще Каладрий Вульпин — выглядел спокойным пожилым мужчиной без малейших признаков безумия; только в глазах поблескивали искорки, как будто он готовился рассказать шутку. Каладрий смолоду стал жрецом Зазикеля и методично пробивал себе путь наверх. Ритуалы и интриги в храме часто заканчивались смертью послушников и жрецов, так что то, что Каладрий дожил до старости, говорило о многом. Хоть он и носил титул Безумца Хаоса, на заседаниях Магистерия он был вполне разумен и адекватен — разве что циничен без меры. Хотя учитывая, скольких ему довелось пережить или убить самому, это было неудивительно.       Сетий Амладарис, ради которого Стражи и пришли сюда, тоже производил впечатление. На портрете он был изображен как мужчина в возрасте, но еще не убеленный сединами. Рубленые черты лица были не особенно симпатичными, но в сочетании с пронзительным взглядом притягивали к себе. Художнику древности удалось передать в этом наброске лидерскую харизму, которую Сетий буквально источал. Он происходил из не слишком известного рода Амладарис, судьбу которого сильно изменил. Став жрецом Думата еще в юности, Сетий быстро продвинулся в храмовой иерархии, стал Проводником Хора Тишины и обрел немалое влияние в Магистерии, где показал себя хорошим политиком. Авторы отмечали, что он даже пользовался симпатиями тогдашнего архонта: наверное, это и позволило ему провернуть аферу с Золотым Городом. После этого все влияние дома Амладарис испарилось.       «Если у него сохранилась память о прошлом, то он должен не просто желать возродить свое влияние в Империи, но и отомстить всем неугодным. Опасное сочетание».       Мастер Кузниц Огня очень напомнил Лектре Гаррета, кузнеца из Башни Бдения. Грубые черты лица с парой боевых шрамов, окладистая борода, твердое спокойствие и уверенный вид не могли не наводить мысли о сходстве. Правда, Гаррет был довольно миролюбивым человеком, а Мастер, он же Фабер Агориан, в юности воевал в армии архонта и попутно изучал магию и кузнечное дело. К тому моменту, как он перешел из воинов в жрецы, у него уже было место в Магистерии и расположение архонта. Способности привели Фабера на вершину карьеры и в храме Тота; похоже, он упорно вкладывался в любое свое занятие. По словам авторов, Фабер последним согласился принять участие в замысле Сетия; Лектра сочла это признаком здравомыслия.       К записям о Мастере прилагалась записка:       «2031 ТЕ. К Стражам дважды наведывался Вибий Агориан, член Магистерия. Он потомок Мастера Кузниц Огня и всеми силами пытается обелить предка. С разрешения архонта (купленного?) мы поделились с ним сведениями. Недавно Вибий издал книгу «Вопросы к Песни», в которой исподволь пытается симпатизировать Семерым. Вышло не так отвратительно, как я думал, но за магистром все же стоит приглядывать. Страж-Констебль Красс Банрис»       Сильвиан Эрис — Дозорный Ночи — происходил из малоизвестного рода и изначально собирался унаследовать дела семьи как старший сын. Однако в юности он самостоятельно разработал заклинание, мгновенно делающее человека слепым. Он счел этом знаком избранности Лусакана и ушел в жречество. Сильвиан был очень скрытным и неразговорчивым, послушники под его началом — слепы, а происходящее за дверями храма оставалось глубокой тайной для остальных. Что заставило его присоединиться к Сетию, тоже было неясно. Его лицо на портрете источало мрачную сосредоточенность: если бы не это, тонкие черты и аккуратная бородка делали бы его привлекательным.       Прорицательница Тайны была единственной женщиной среди Семерых. Избранница Разикале звалась Каста Ивик и, судя по всему, даже до осквернения испытывала проблемы с рассудком. Женщина средних лет на портрете с трудом сохраняла спокойствие: тонкие губы были напряжены, а глаза смотрели с явным недоверием. Каста была затворницей, считала всех вокруг угрозой и боялась покушений на свою жизнь и на свои тайны. Ей повсюду чудились заговоры, отчего она убила немало послушников Разикале; если бы не ее блестящее образование, выдающийся магический дар и преданность богине, Касту никто не стал бы воспринимать всерьез. С юности она была знакома с Сильвианом, и именно он предложил ей участвовать в ритуале (как подозревала Лектра — чтобы избавиться от соперницы: на доброго друга Дозорный Ночи не походил).       Архитектора Лектра оставила напоследок. Тут у нее была возможность не только прочесть записи, но и сравнить их с правдой: ей казалось, что она уже неплохо знает бывшего магистра. Но тем не менее прочитанное ее изумило — и заставило сделать очень подробные заметки.       Лоренций Флор был средним из троих детей. Уже в десять лет он вместе с младшей сестрой по своей воле отдался в служение Уртемиэлю. Все единодушно отмечали его талант в искусствах: особенно хорошо он работал с кистью, углем и резцом. Еще до того, как Лоренций стал Архитектором Мастерских Красоты, в Минратосе появилась пара памятников его работы. До получения высшего сана он вел довольно разгульный образ жизни, тонул в вине и женщинах — но резко взял себя в руки, став Архитектором. В этот же момент из храма исчезла его младшая сестра (авторы язвительно указывали, что сам же Лоренций и принес ее в жертву). Архитектор стал первым, к кому обратился Сетий Амладарис по поводу ритуала — и, как и значилось в Песни Света, он ответил жрецу Думата отказом. Но потом Лоренций все же изменил свое мнение и решил встать на сторону Сетия. Именно он был ответственен за «таинственное» исчезновение двух третей лириума со складов Империи, чтобы обеспечить вход в Золотой Город — а после ритуала исчез и сам. Вообще Архитектора в записях восхваляли значительно меньше, чем остальных: против него активно свидетельствовал некий Мариан Тилани, его будущий преемник. Именно он и предоставил большинство сведений о своем наставнике после ритуала, явно желая похоронить всю добрую память о нем. Даже если память изначально была не такой уж и доброй.       Портрет тоже изумил Лектру. Лоренций был довольно молод — самое большое ее ровесником, еле подобравшись к тридцати годам. И он был по-настоящему красив: породистое лицо с тонкими чертами, длинный нос и высокий лоб, пронзительные черные глаза… Хотя выражение лица его было странным: вроде как Лоренций изображал небрежное спокойствие, но глаза выдавали что-то другое. Лектра с сожалением отметила, что только нижняя часть лица Архитектора отдаленно походила на оригинал; верхняя теперь была обезображена до неузнаваемости, оставив прежним только оттенок глаз. Хотя едва ли это была самая большая потеря для него.       Маркус тем временем изучал другие записи. Они тоже сопровождались рисунками, но куда менее детализированными: среди Стражей, понятное дело, не было гениальных художников. Маркус сравнил их с набросками Корифея и Оценщика, которые сделал Архитектор — и которые выглядели куда лучше, чем рисунки тевинтерцев. Командор, кстати, с нескрываемым интересом изучила эти наброски и сказала:       — Как точно схвачены детали. У вас и художники есть среди Стражей?       Маркус усмехнулся.       — Если я скажу, что это рисовал Архитектор, вы мне все равно не поверите.       Восхищение на ее лице сменилось удивленной брезгливостью.       — Не может быть. Это оскверненное чудовище… рисунок слишком хорош для него.       — Оценщика он на моих глазах рисовал. Я тоже обалдел поначалу, но ничего, привык. — На его губах заиграла улыбка. — Интересные у ферелденских Стражей союзники, а?       Командор только фыркнула и отошла в сторону. Маркус продолжил разглядывать тевинтерские наброски.       Все Семеро после осквернения стали похожи друг на друга: длиннорукие, длинноногие, с изуродованными до неузнаваемости лицами. Но при этом их все же можно было друг от друга отличить — в основном по деталям церемониальной одежды и доспехов, которые к ним навеки прилипли. У Корифея кусок его доспехов торчал словно из груди: под ним было чудовищное месиво кожи, мяса и лириума (что было заметно по рисунку Архитектора; тевинтерцы, конечно, изобразили его куда более схематично). У Мастера куски кирасы тоже сплелись с телом, а из левого плеча торчал огромный шип — то ли кусок брони, то ли лириум, то ли камень. У Дозорного не было видно когтей на руке из-за того, что с ними сплавились перчатки; черная броня тоже торчала прямо из груди. У остальных туловище было целое, но им это не сильно помогло. У Прорицательницы капюшон сплавился с лицом; в рваном темном плаще она походила на демона отчаяния, которых Маркус видел в Тени — такая же сгорбленная, длиннорукая и с жутким лицом. У Оценщика на груди было выжжено огромное клеймо; наверняка постарался сам, пытаясь заглушить боль разлуки с Андоралом. Безумец Хаоса вообще был голым: пусть к его ногам, рукам и туловищу прилипли куски ткани и остатки цепочек, никакой одежды на нем не было — что вполне подходило к страшному оскалу обезображенного лица. Наконец, Архитектор на рисунке был не в своем одеянии с золотыми ребрами на груди, которое Стражи привыкли видеть, а в каком-то истрепанном черном рубище; опознать его можно было только по высокой митре, сплавившейся с лицом.       Семеро вернулись из Тени туда же, откуда начали ритуал — в храм Лусакана неподалеку от Минратоса. Дальше начался хаос. Все семеро были не просто обезображены скверной и чудовищной дозой лириума, но и помутились рассудком. Большинство жрецов, сопровождавших их на ритуал, погибли на месте от рук своих же наставников. Кто-то, как Прорицательница Тайны, пошел в свой храм и убил всех присутствующих там. Кто-то, как Оценщик Рабства, принялся убивать людей прямо на лицах Минратоса. Все семеро, однако, погибли в тот же день. Маркус отметил, что Архитектора убил его собственный брат, магистр Гардений Флор — правда, сам он после этого таинственно исчез. Видимо, Архитектор случайно или намеренно возродился в его теле.       Скуднее всего были дальнейшие записи о Корифее: его обнаружили вскоре после окончания Первого Мора, заточили в специально для него построенной тюрьме и на этом посчитали обезвреженным. Дальше шли только однообразные приписки раз в четверть века о том, что ситуация не изменилась; последняя была сделана почти пятнадцать лет назад.       На взгляд Маркуса, это было чересчур скучно. Он вспомнил рассказы Агнес Хоук о битве с Корифеем — интересные, но тоже без огонька. Вот добавить бы в них страсти. Что-то вроде… Не удержавшись, Маркус открыл конец тетради и принялся строчить:       «Перед Защитницей раскинулся древний магистр. Воплощенное зло. Уже многие века он лежал вот так, неподвижно и печально. Неожиданная жалость забилась в ее сердце трепетной птицей. Защитница приблизила к нему дрожащие губы… и вдруг Корифей начал подниматься.       Первым оплотом, поднявшимся из руин времени, стало средоточие его страсти».       Еле удержав порыв возбуждения, Маркус выдохнул. Эти наброски он потом превратит в шедевр. Сейчас пора было возвращаться к чтению тевинтерских записей.       Прорицательница Тайны, как и рассказывала Командор, была убита и изучена Стражами еще во время Первого Мора. Ее встречали еще раза три — все дальше от Тевинтера, но не вдаль, а вглубь. Бывшая жрица Разикале закапывалась под землю, словно сама хотела обнаружить Древнего бога — своего или чужого. По словам Стражей, она пряталась в пещерах и бесконечно завывала себе под нос что-то нечленораздельное, а при виде чужаков начинала визжать, как крикун. С каждой встречей она становилась громче. Последний раз Стражи видели ее около трех веков назад — очень глубоко на Тропах, где располагались залежи лириума. Стражам хватило сил отрезать ее оттуда и не давать доступ к ценному ресурсу, но убить ее они уже не смогли — иначе погибли бы сами.       Оценщик Рабства, в отличие от других Семерых, обнаруживался не на Глубинных тропах, а на поверхности — в основном в местах, где убили или принесли в жертву кучу народу. Похоже, его влекла разъедающая Завесу чужая боль. Это, конечно, было уже наблюдение Маркуса, а не тевинтерцев: те лаконично отметили, что дважды встречали его в Тевинтере, дважды в Неварре и один раз на востоке Вольной Марки. Оценщик был очень агрессивен, кричал на древнем тевине, что всех убьет или подчинит себе, и нападал вместе с толпой подконтрольных ему порождений тьмы. В общем, тут никаких сюрпризов не было.       А вот с Мастером Кузниц Огня вышло интересно. Стражи натыкались на него всего дважды — во время Третьего Мора и полтора века назад. И оба раза Мастеру удалось уйти живым. Сначала он просто обрушил коридор на Глубинных тропах, отрезая Стражам путь к себе. Второй раз его обнаружили неподалеку от Кэл Шарока — второго уцелевшего гномьего тейга, расположенного где-то под Андерфелсом. И Стражам даже удалось немного с ним поговорить. Мастер держался и разговаривал вполне осмысленно, хоть и со странным акцентом, нападать на Стражей не собирался — но и дружить тоже. Похоже, он держал оборону возле Кэл Шарока и не собирался никого подпускать к тейгу. Сам он это затеял или был в сговоре с гномами — осталось неизвестным. Во всяком случае, Маркус проникся к нему уважением. По описанию Мастер был похож на бойца из Легиона Мертвых: мрачный, неразговорчивый, поглощенный своим подземным бдением — но при этом готовый защитить своих. Это не походило ни на безумие Прорицательницы, ни на всеобъемлющую гордыню Корифея, всерьез считавшего себя богом. Правда, Командор все равно называла Мастера «тварью», как и остальных. Маркусу было за него немного обидно.       Безумец Хаоса, как ему и полагается, был непредсказуем. Он встречался Стражам чаще всего — аж четырнадцать раз за двенадцать веков — и почти каждый раз творил что-то особенное. То он пытался всех убить; то швырял в атаку порождений тьмы, как это делал Оценщик Рабства, но сам не сражался; то пугался Стражей и убегал вглубь темных коридоров; то просто принимался истерически хохотать. Дикость его была заметнее, чем у большинства Семерых: он не носил одежду, передвигался то на двух ногах, то на четырех, разговаривал (точнее, кричал) какими-то обрывочными фразами, из которых четче всего слышалось «мрак», «Город» и «черный». Именно это, к слову, он кричал в последний раз, когда его видели Стражи — и когда он был с Архитектором и Дозорным.       Сам Дозорный Ночи, наоборот, почти не попадался Стражам. Не считая своей первой смерти в Минратосе, он был замечен всего дважды — и оба раза в компании Архитектора. Дозорный явно не стремился вступать в бой, держался в тени коридоров и выглядел почти черной тенью. Когда Стражи увидели его с Архитектором и Безумцем при слабом освещении руин, стало понятно, что Дозорный всего себя покрыл чернотой — либо одеждой, либо скверной, либо сажей. В полной темноте Стражи могли его просто не заметить. Но, как и Безумец, он не попадался никому уже четыре века — и его судьба тоже была неизвестна.       Архитектора Стражи встречали пять раз: сначала под Тевинтером, потом под Неваррой, последний раз под севером Вольной Марки. И, судя по всему, он держался совсем не так, как в веке Дракона — больше походил на загнанного зверя. Первые три раза он отшатывался при виде Стражей, отгонял их жестом и тут же атаковал. Именно так, помнится, вела себя будущая Страж-Констебль Асаара, впервые оказавшись в Ферелдене: разве что саирабаз старалась не убивать местных, а просто отгородиться от них огненной стеной. Архитектор вряд ли думал о том, выживут его преследователи или нет. Потом он попался Стражам в компании Дозорного Ночи — и именно благодаря Архитектору их и заметили. Дозорный оскалился, сердито отчитал Архитектора и скрылся во тьме. Архитектор что-то проговорил в ответ; тогда Стражи впервые поняли, что он умеет говорить. Наконец, в последний раз к их компании присоединился Безумец — и, судя по всему, долго компания не продержалась. Когда Дозорный и Безумец начали выяснять отношения и жрать друг друга, Архитектор бежал в ужасе — на взгляд Маркуса, совершенно резонно. Лучше было не соваться ни к тому, ни к другому.       Наконец отложив стальное перо, Маркус со стоном размял уставшие пальцы. Он не знал, сколько часов провел за чтением и записями — но чувствовал, что много.       — Ну что? — раздался у него над ухом голос Командора. — Достаточно сведений?       Маркус повернулся к жене и спросил:       — Леки, мы закончили?       — Почти, — сказала она, продолжая что-то записывать. — Осталась пара страниц об Архитекторе.       — О, ты его тоже напоследок оставила?       — Конечно. Мы же с тобой его знаем. Есть с чем сравнить.       Когда Лектра наконец отложила перо и тоже принялась разминать пальцы, Командор собрала все книги и тетради из архива и расставила по местам.       — Вы нас с Тавианом сна лишили, — укоризненно заметила она. — И чего ради?       — Ради очень, очень интересных сведений, — улыбнулся Маркус и протер усталые глаза. — Мы тоже спать хотим, но ради такого можно и потерпеть. А завтра мы еще про венатори вас расспросим!       — Уже сегодня, — вздохнула Командор, — рассвет недалеко. Но ладно, идите спать. Тавиан вас проводит.       Тевинтерец по пути не удержался и спросил их:       — А и правда, чего вам дались эти твари? Они по силе равны, бессмертие у них одно и то же. Где они сейчас, никому не ведомо. Зачем вам знать, кто они были раньше? В Тевинтере все это сразу предали забвению.       — Так потому и интересно же! — объяснил Маркус. — И потом, мы же сами видели некоторых магистров, разговаривали с ними… ну, с Оценщиком не то что прямо разговаривали, но все же. А так можно понять, они всю дорогу были такие странные или злые, как Церковь про них рассказывает, или все-таки нет…       — Определенно нет, — вздохнула Лектра. — Оценщика жалко. Он именно из-за скверны помутился разумом. А вот Дозорный вполне вписывается в рассказы Церкви. Так себе личность.       — Потом обязательно почитать надо. У тебя заметок больше, чем у меня, я видел…       Лектра с улыбкой коснулась его ладони:       — Обязательно ими обменяемся.       — Какие нежности, — хмыкнул Тавиан. Маркус беззлобно усмехнулся:       — Завидно?       — Еще чего. Стражи должны думать о долге, а не друг с другом нежничать.       — О, у нас тоже есть такой один. То же самое нам вколачивал про долг и про то, что друг с другом вообще ни-ни.       — И правильно вколачивал. В нашем ордене каждый должен быть готов умереть в любую минуту. С кучей привязанностей так легко на это не решишься.       Глянув на него, Лектра отметила, что Тавиан немного похож лицом на Лоренция Флора. Схожая линия скул, губы… но все-таки до красоты Архитектора ему было далеко.       Маркус же иронически улыбнулся в ответ:       — Это да… но мы все-таки за бдительность в мире в первую очередь. А для этого неплохо бы быть живым.       Тавиан усмехнулся, но ничего не сказал.