Морте

      В храм они пошли далеко не сразу. Лоренций так засиделся взаперти, что упросил Стражей сначала погулять по городу. Будь Лектра в нормальном состоянии, она бы сказала, что сейчас не до этого, что венатори наверняка их ищут… но теперь ей было без разницы. Собственная жизнь казалась уже законченной. Лектра следовала за Лоренцием и Маркусом по привычке, как будто даже против желания. Но никаких своих желаний у нее теперь не было.       У Маркуса, кажется, тоже. Порой она бросала на него короткие взгляды — и видела ту же мрачную опустошенность. Как будто вместе с волосами он избавился от своих эмоций. Неприятно было видеть его таким пустым… но, пожалуй, справедливо. Да и, опять же, какая разница. Марку тоже недолго осталось страдать.       Лоренций единственный из них троих чему-то радовался. Он любовался зданиями, касался мраморных парапетов, делал быстрые зарисовки. Не выдержав, Лектра спросила:       — Какой в этом смысл? Зачем теперь что-то исследовать, рассматривать… у нас осталось слишком мало времени.       Лоренций обернулся к ней, удивленный:       — Почему ты все время это повторяешь? Ты хочешь умереть?       — Нет… — Помолчав, Лектра вздохнула: — Наверное, не хочу. Хотя жить — тоже не особенно.       — Почему?       — А ты до сих пор не понял, да?       Лоренций закончил набросок и убрал тетрадь в сумку.       — Ты испытываешь страх перед грядущим сражением? Нет нужды. Не ты будешь сражаться с Сетием, а я.       — Да какая разница. Мне и Марку точно конец, да и тебе, наверное, тоже… — Глаза налились слезами. — Все это было зря. Мы должны были только вызнать что-то про Корифея, а теперь оказались в смертельной ловушке. Никому не помогли. Ничего не изменили. Все разрушено.       — Леки…       Маркус подошел было к ней, потянулся взять за руку — но Лектра отдернула ладонь. Смириться с тем, что он все еще пытается что-то ей доказать, было невозможно. Ему не было оправдания.       Лоренций помолчал в задумчивости.       — Ты потеряла надежду. Маркус, ты думаешь так же?       — Насчет того, что мы все умрем… не знаю, — тот поморщился. — Но Леки права. Мы никому не помогли: ни нашим, ни здешним Стражам. Мне теперь кажется, что я во всем виноват. Вообще во всем.       — Это неправда.       — Вообще-то правда, — зло пробормотала Лектра. — Может, получилось бы придумать вариант получше, если бы ты не…       — Я хотел тебе помочь!       — Не помог! Ни мне, ни вообще никому! — Поняв, что они на оживленной улице, Лектра опустила голову и спрятала лицо. — Ладно. Теперь уже все равно.       — Может, мы что-то еще исправим…       Она только покачала головой. Исправлять было уже нечего.       После паузы снова заговорил Лоренций:       — Ты сказала, что тебе все равно. Значит, для тебя не имеет значения, одолеем мы Сетия или нет?       Лектра помолчала. Хотела было в сердцах сказать, что не имеет, но это было бы слишком. Нужно было подумать.       — Лучше бы мы его одолели, но я в это не верю. Сейчас мне правда ни до чего нет дела.       — Почему?       Она вспыхнула:       — Ты правда ничего не замечаешь и не понимаешь?       — Я понимал бы лучше, если бы ты прямо ответила на вопрос.       — Я не… — Лектра сжала пальцы в кулаки. — Неужели не…       Маркус вышел чуть вперед, закрывая ее собой.       — Давай я объясню. Лектра на меня злится. Заслуженно.       — А при чем здесь противостояние с Сетием?       — Честно? Вообще ни при чем. Просто я его как-то слишком уж резко приблизил. И подверг нас большой опасности. И… — Маркус посмотрел на нее. — Что я еще не так сделал, кроме того, что спал с Кальпернией?       — Ты еще и выдал нас худшим возможным способом. Раньше мы были в возможной опасности, а теперь за нами охотятся венатори, Имшэль не даст нам покоя, если мы сбежим, да и Зов может стать хуже…       — То есть все дело в том, что вы отказываетесь разговаривать друг с другом, — заключил Лоренций. — Очень неразумно.       Лектра гневно посмотрела на него:       — У меня нет ни сил, ни желания разговаривать с Марком! Да и к чему теп…       — Это я уже слышал. — Лоренций посмотрел на них непривычно сурово. — Вы поступаете неправильно. Нас всего трое, а вы пытаетесь расколоть союз и сдаться опасности. Это само по себе неразумно, особенно теперь.       — И что ты предлагаешь? — кисло поинтересовался Маркус. — У меня лично уже нет вариантов.       — Вы должны поговорить друг с другом. И не так, как обычно, без конца повторяя одни и те же слова. Это ни к чему не приводит. Скажите то, о чем умалчиваете. Вы ведь намеренно не говорите друг другу о некоторых вещах.       — Теперь уже бесп…       Лоренций взмахнул рукой, делая ему знак замолчать.       — Я вспомнил дорогу в порт. Мы направимся туда. И там вы будете говорить друг с другом так, как нужно.       — А если я не хочу? — спросила Лектра с вызовом. Он и бровью не повел:       — Ты же сказала, что теперь для тебя ничто не имеет значения. Значит, ты не можешь чему-то противиться.       С этой логикой было невозможно спорить — да и сил не было.       Лоренций действительно нашел дорогу в порт без их подсказок, хотя на карту перед этим даже не глянул. Он смотрел на черный мрамор пристани, на перила в форме драконьих крыльев, на статую какого-то мужчины с факелом — и губы его дернулись в улыбке.       — Приходят воспоминания, — заметил он, ни к кому не обращаясь. — И они даже не приносят боль. Удивительно.       Лектра же смотрела на паруса кораблей вдали и безбрежную гладь моря Ноцен. Она вспомнила, как около пары месяцев назад они с Маркусом прибыли в Минратос, радостные, влюбленные и полные надежд. Теперь они стояли на том же месте, порт был тем же, и море было то же — только они изменились безвозвратно. От этого на глаза опять навернулись слезы.       — Хреновое ты выбрал место для разговора по душам, — пробурчал Маркус. Действительно, порт был переполнен людьми, и гомон толпы слышался даже издалека. Но Лоренция это не смутило. Он огляделся по сторонам и показал на тенистый навес на верхнем ярусе порта:       — Там должно быть меньше людей.       Верхний ярус и правда был менее многолюдным, но зевак хватало и там. Лектра замечала снующих туда-сюда рабов, моряков, портовых служащих… даже удивительно, что никто не прятался от палящего солнца под навесом. Впрочем, как только троица там устроилась, к ним подошел стражник и сказал:       — Это место начальника порта.       — Но ведь он его сейчас не занимает, — ответил Лоренций. — Как только он придет, мы его уступим.       Стражник нахмурился.       — Шутки в сторону. Встали и освободили место.       — Мне не нравится ваш тон.       — Встали и в…       Вдруг стражник поморщился и схватился за висок. Видимо, Лоренций применил что-то из школы энтропии. Пока стражник морщился от боли, отвлекаясь, Лоренций едва заметно надрезал ладонь и сотворил еще одно заклинание. Стражник тут же отошел от них, как будто ничего и не было.       — Ничего себе, — удивилась Лектра, посмотрев на Лоренция. — Ты просто заставил его уйти?       — Нет. Я создал вокруг этого места мысленную преграду. Теперь все будут думать, что это место нужно обойти. Отгонять каждого по отдельности было бы затруднительно.       — Это достаточно мощное заклинание, я бы хотела… — Лектра оборвала себя и покачала головой. — Впрочем, не важно.       Он неодобрительно покосился на нее:       — Ты снова думаешь о том, что скоро умрешь?       — Да. И не только об этом.       — Не надо. Лучше поговори с Маркусом. Вам многое нужно обсудить.       — Да ничего нам не нужно! — Она сердито всплеснула руками. — Все и так понятно!       — Отнюдь. Вы оба скрываете друг от друга важные вещи.       — Неужели.       — Да. Ты отказывалась говорить Маркусу, что тебе больно, и что его связь с Кальпернией тебя ранит. Ты не считала, что ему нужно это знать.       — А вообще-то нужно, — вмешался Маркус, поворачиваясь к ней. — Я думал, что у нас все не так плохо, что можно еще… я не думал, что тебе так больно, Леки.       Лектра отвела глаза, не в силах выдержать его взгляд. Все это было слишком тяжело.       — Мне казалось, это очевидно.       — Нет, как видишь. Пока Лоренций не сказал, я и не…       — Ну да, ты был занят Кальпернией, куда тебе было о жене вспоминать.       — Леки, я не…       — Далее. — Лоренций повернулся к Маркусу. — Ты не сказал Лектре, что твое влечение к Кальпернии так же ложно, как Зов, и что оно создано сделкой с Имшэлем.       Лектра удивленно застыла. Это звучало странно. Недозволенный ведь говорил только о том, что повлияет на разум Кальпернии, но не… да. Конечно. Односторонних сделок не бывает.       — Марк, — после паузы проговорила она, — это правда?       Тот опустил глаза.       — Да. Когда я узнал, что тебе плохо, я сцепился с Имшэлем, и он мне сказал, что… ну, в общем, мы с Кальпернией оба попались в его ловушку. Я действительно думал о ней больше положенного, намного больше, и даже не замечал этого… а когда заметил, уже поздно стало.       — И почему ты мне этого не сказал?       Маркус быстро глянул на нее и тут же опустил глаза снова.       — Да какой в этом смысл? Звучало бы, как будто я оправдываюсь: дескать, это не я про тебя забыл, это Имшэль на меня навлиял. Что толку с таких оправданий?       — Ты не сообщил того, что важно, — наставительно заметил Лоренций и посмотрел на Лектру. — Это ведь имеет для тебя значение, так?       Она сглотнула. Конечно, это многое объясняло. Марк не мог так быстро и резко о ней забыть… только вмешательство Имшэля и помогло бы. Но звучало это и правда так себе.       — Имеет, — кивнула она. — Хотя и ничего не меняет. Уже слишком поздно.       Лоренций нахмурился:       — Если бы вы оба говорили о важном сразу, ваши отношения не стали бы такими запутанными. Я до сих пор не понимаю, как они работают. — Помолчав, он прибавил: — Но ваш союз необходимо сохранить.       Лектра удивленно пожала плечами:       — Тебе-то какая разница? Ты же с самого начала не понимал, зачем мы заключили брак.       — Да, и до сих пор не понимаю. Но ваша близость друг к другу очевидна. Она… — Лоренций немного смутился. — Я не знаю, как описать это словами. Но ваша связь — это нечто хорошее и ценное. Сейчас, когда она слабеет, вы сами кажетесь слабее. Испытываете боль. Не надо. Вы можете уладить разногласия и вернуть все как было.       Маркус вдруг тихо засмеялся — как-то грустно; смех был похож на всхлипывания, а улыбка скрывала боль.       — Знаешь, — пробормотал он, посмотрев на Лоренция, — я тронут, что ты за нас так переживаешь. Правда. Но только одним разговором ни хрена не решишь. Так только в книжках бывает, наверное. В жизни… — Он покачал головой.       — Значит, поговорите еще раз, — Лоренций упорно отказывался сдаваться. — Почему вы выбираете самый плохой вариант?       — Потому что… эх, Лори, не знаю.       Тот удивленно дернулся.       — Как ты меня назвал? — тихо переспросил он. Маркус пожал плечами:       — Лори. Ну, имя у тебя длинное, а тут покороче… что, лучше тебя так не называть?       Лоренций замолчал, приоткрыв рот. Кажется, он что-то вспомнил.       — Звучит знакомо, — наконец проговорил он. Губы его дрогнули. — Кажется, так меня звала Астра. Оставь это имя ей.       Лектра вздохнула. Маркус рассказывал ей о своей матери — и говорил, что она единственная называла его Рыжиком; он не запрещал так его звать, но что-то в его тоне и голосе подсказывало, что это имя осталось за матерью. Оказывается, и у Лоренция та же история. Марк сразу это понял и кивнул:       — Конечно. Извини.       — Ты не мог знать, и в этом нет твоей вины. — Помолчав, Лоренций прибавил: — И мне мое имя длинным не кажется. Ваши ненамного короче. Правда, вы сокращаете и их, зовете друг друга иначе… но мне это кажется неправильным. Эти короткие имена не отражают вашей сути.       — Так это ж не про суть, — вздохнул Марк. — Это не имена, а так, ласковые прозвища. Они короче, удобнее… еще это знак привязанности. Друзья так обращаются друг к другу, любовники, супруги, родители к детям… еще иногда не по имени называют, а прозвищем каким — ну там, Рыжик, например…       Он отвел глаза. Лектра знала, что эти воспоминания его ранят, и сочувственно коснулась его руки. Марк удивленно посмотрел на нее, но она уже отвела пальцы.       Лоренций немного подумал над его словами. Кивнул.       — Это многое объясняет. Но все же… — Он покачал головой. — Я не люблю, когда меня зовут иначе. Порождения тьмы порой называли меня Отцом, а не Архитектором. Имшэль звал меня истинным именем, когда я прикрывался ложным. Теперь это ушедшее имя от Астры… мне неприятно слышать все, кроме одного. Лоренций Флор. Это имя истинно, и другого я не приму.       Он не злился и не приказывал — но в его тихом голосе было что-то такое, что не позволяло перечить. Может, у всех Семерых так? Воле Оценщика Рабства тоже было трудновато противостоять — он вгрызался в мозг своими отчаянными воплями. Корифей — да и его потомки тоже — мог подчинить себе любого. Лоренций был тише, чем эти двое, но тоже непреклонен, если чего-то хотел добиться.       Марк улыбнулся — быстро и печально.       — Ладушки. Только все равно между нами ничего не решить.       — Это правда, — вздохнула Лектра. — Конечно, эти вещи многое меняют, ты прав, но… — Она заставила себя посмотреть Маркусу в глаза — карие, блестящие, каждый раз невероятно теплые. — Я скажу за себя: я устала, Марк. Очень устала. Я за эти пару месяцев уже почти сошла с ума. Мне плохо. Я не могу спокойно и с радостью на тебя смотреть, как раньше. Да, резко рвать отношения мне тоже не хочется — да и смысл, все равно… — Увидев предостерегающий жест Лоренция, она снова вздохнула. — Но я не знаю, как нам жить дальше вместе — и надо ли. Столько дерьма с нами происходит, и это еще… я не знаю, под силу ли нам это преодолеть.       Карие глаза заблестели еще сильнее: в них появились слезы.       — Леки… — Марк быстро посмотрел вверх, шмыгнув носом, но до конца слезы обратно не загнал. — Я понимаю. Мне страшно это все слышать, но я понимаю. Я долго не понимал, как тебе плохо… а теперь и тебе плохо, и мне. Хотя мне и раньше было не так уж хорошо. Я слишком волновался, не подозревает ли нас в чем Кальперния, не стоит ли мне к ней… да, знаю, тебе не нравится, когда я о ней говорю. — «У меня и сейчас это все на лице написано? Н-да». — Но я хочу объяснить. — Он вздохнул. — Я ее всем сердцем никогда не любил, это правда. Кальперния хорошая женщина, мне очень жалко, что она на стороне этого мудака — но вряд ли мы ее переубедим. И променять тебя на нее я никогда не хотел. Но теперь… да, теперь я тоже не знаю, как жить дальше. Разве что ты мне с кем-то изменишь…       — Очень смешно, — кисло пробормотала Лектра.       — А почему нет? — заинтересовался Лоренций. — Это решило бы проблему.       Она сердито посмотрела на него:       — Может, потому, что я не могу испытывать желание вообще ни к кому, и даже Марку лишь магией удавалось хоть что-то во мне расшевелить?       Лоренций задумчиво коснулся пальцем подбородка.       — Это необычно. Возможно, магия дает тебе что-то особенное… но об этом будет впору подумать после битвы с Сетием.       Повисла тишина. Теперь уже никто не знал, что сказать. Наконец Марк нерешительно коснулся руки Лектры.       — Я очень хочу, чтобы все было как раньше, — тихо проговорил он. — Я люблю тебя, Леки. Никогда не переставал.       Она опустила глаза и несильно сжала его пальцы.       — Я тоже тебя люблю. Только теперь любить стало очень больно.       И опять повисла тишина. Наконец заговорил Лоренций.       — Я… думал, что дело пройдет удачнее. — Он выглядел смущенным. — Похоже, вы правы, и так легко положение разрешить не получится.       — Ну, ты пытался, — слабо улыбнулся Маркус. — Видишь, мы даже смогли что-то друг другу высказать. Если бы ты нас не заставил, может, и дальше молчали бы. А так… может, дело куда-то и двинется. Не знаю. Но я бы хотел.       Лектра вздохнула и обхватила себя руками.       — А я бы хотела, чтобы мы никогда не приплывали в Минратос, и ничего этого не было бы.       — Нет.       Она удивленно посмотрела на Лоренция. Тот продолжал:       — Я не согласен. В том, что происходит, много непонятного, дикого и омерзительного. Моя жизнь безвозвратно изменилась, и я еще не вполне осознал, что мне с ней делать. И все же… с болью пришла определенность. Я получил ответ почти на все свои вопросы, пусть и страшной ценой. Вы же… возможно, ваши отношения нарушило бы что-то другое, не Имшэль и Кальперния. Судьба Стражей изначально от вас не зависела. Злодеяния Сетия тоже не зависят от вас. Все смешалось крайне неудачно, да — но едва ли вы были причиной. И едва ли смогли бы этого избежать в другом месте.       — Может, ты и прав, — сказала Лектра. — Все это могло с нами случиться и иначе… правда, сейчас эта мысль не особенно радует.       Лоренций молча кивнул.       Они уставились вдаль, на блестящую бирюзовую гладь моря Ноцен. Гомон толпы внизу впервые показался успокаивающим. Солнце перестало палить и потихоньку клонилось к закату.       — Может, пойдем посидим на пристани? — предложила Лектра. — Там, — она показала рукой на деревянный помост на сваях рядом с большим кораблем, — есть свободный уголок.       «Венатори вряд ли будут нас там поджидать. А если и будут… хрен с ними».       — Хорошая мысль, — оживился Лоренций. — Я хотел бы поближе увидеть море.       Они спустились вниз; защитное заклинание Лоренций рассеивать не стал, сказав, что оно само развеется через полчаса-час. На деревянном помосте у пристани толпилось много людей, но один уголок на самом краю был свободен. Раньше там, кажется, играли мальчишки, но теперь ушли. Маркус и Лектра сняли обувь и опустили ноги в воду. Лоренций удивленно посмотрел на них:       — Вы же говорили, что снимать обувь на улице неприлично.       — Да, и ходить без нее тоже. Но опускать ноги в воду на пристани… чуть менее неприлично, что ли.       — Каким странным вещам придают значение люди.       Он наклонился, зачерпнул рукой немного воды, попробовал ее на вкус и поморщился от соли. Только после этого сел поудобнее и опустил ноги в воду.       — Кстати, — Лектра чуть повернулась к нему, — у тебя всегда была такая неприязнь к обуви? Или ты только на Глубинных тропах от нее отвык?       — Всегда. Я смутно помню, что меня раздражала любая обувь — но приходилось ее носить, потому что… — Лоренций задумчиво пожал плечами. — Видимо, я тоже тогда придавал значение странным вещам. Мне почему-то казалось важным выглядеть сообразно правилам.       — Не так уж это и странно.       — Это не имеет никакого значения. А времени на то, чтобы найти или создать сообразные одежды, требуется очень много. Но сейчас все это кажется таким глупым. Важно выглядеть так, как сам считаешь важным. — Он развел руками: — Не знаю, как объяснить точнее.       — Да нет, это очень понятно.       Они помолчали. С моря дул приятный ветерок. Непрестанное чувство тревоги немного отступило. Лектра даже подумала, что ей нравится быть здесь — здесь и сейчас.       — А что ты там вспоминал? — вдруг спросил Маркус. — Ты говорил, что даже приятное что-то.       — А. Да. Я заметил статую, — Лоренций показал на памятник неизвестному мужчине в доспехах и с факелом, стоявший очень близко к пристани. — В мое время ее не было. Раньше, как гласили легенды, на этом месте стояла статуя восьмого Древнего бога.       — Погоди, восьмого? Их же семь.       — Верно. Но по некоторым легендам Древних богов изначально было больше — может, даже не восемь и не девять.       — Ого.       — Восьмой был самым известным… точнее даже, скандально известным. Он был связан с плотскими играми, сексом и самыми порочными вещами.       — О, — Лектра негромко усмехнулась и посмотрела на Марка, — тебе было бы в самый раз ему поклоняться.       Тот тоже усмехнулся:       — Ага. А какой он был? Тоже дракон? Дракон Секса, что ли?       — По легенде, статуя изображала его в облике обнаженного человека. И у бронзовой статуи были до золотого блеска отполированы член и ягодицы, потому что всем казалось добрым знаком подержаться за эти места.       Маркус прыснул:       — Отличная легенда. Я лично в нее верю.       — Это только легенда, — кивнул Лоренций, — но она была популярна. В мое время на этом месте стояла статуя человека — я забыл, кого, но это был человек, а не бог. И у него тоже были отполированы член и ягодицы. И многие уверяли, что на самом деле здесь должен быть Древний бог, ибо знаки не дадут солгать.       Марк смеялся все менее устало и все более искренне. Лектра тоже улыбнулась, глядя на него.       — Вообще отличный способ встречать иноземные корабли, конечно — членом размахивать… хотя это очень по-тевинтерски, наверное.       Лоренций не ответил — то ли не понял шутки, то ли думал о чем-то своем. Зато вдруг заметил:       — Некоторые мои знакомые говорили, что у этой статуи должно быть мое лицо. Было бы весьма уместно.       Лектра усмехнулась:       — Потому что в твоей жизни было полно женщин… и мужчин?       — Да. Многие держались за мое тело.       Лоренций говорил с абсолютно серьезным лицом, не замечая их улыбок. Тот же Адвен на его месте ухохатывался бы от собственной шутки и этим еще сильнее смешил других. Впрочем, Лектра с трудом представляла себе, как Адвен рассказывает о голых мужчинах. Это было не в духе Командора.       — Я тоже такую статую хочу, — мечтательно вздохнул Маркус. — Ну, чтобы такая статуя меня тут стояла. Пусть бы все ее трогали на счастье, мне не жалко. Все одно веселее, чем этот мужик с факелом.       — Согласен. Статуя сделана плохо и не вызывает интереса. Раньше было лучше.       Лектра усмехнулась, глянула на статую — и правда, там было не на что смотреть — и снова уставилась на море.       — А мне вот не хотелось бы такую статую себя. Конечно, она бы наверняка пользовалась спросом, но я бы лучше вошла в историю как-то иначе.       — Женская обнаженная статуя не смотрелась бы в порту. Ей было бы место в храме, театре или во дворце… впрочем, Гурд рассказывал про нечто подобное у него на родине. Кто-то вырезал из камня толстую женщину с очень большой грудью. Потом ей стали поклоняться, обязательно при этом потирая ее груди. Она даже стала символом какой-то богини. Кажется, что-то, связанное с плодородием. Но и там эта статуя не стояла у всех на виду, а была на горной вершине. Аввары тоже чувствуют, где стоит размещать обнаженную фигуру, а где нет.       Лектра не была уверена, что аввары хорошо разбираются в искусстве, но все эти рассуждения отчего-то ее успокаивали. А, может, успокаивал шум моря. А, может, то, что они хотя бы поговорили с Марком. Пускай и ничего не решили, пускай ей все еще было тяжело — но это было хотя бы что-то.       А, может, она просто устала думать о смерти. Но, пожалуй, это было к лучшему.