Обними меня душой

***

— Нам же сказали вместе гербарий собирать. Мин всё так же стоит неподвижно. Сердце, если быть честным, пропустило удар и грозилось вообще, блять, рухнуть в пятки. — «Чимин? Какого чёрта он тут делает?», — возмущается про себя старший. К удивлению и самого пепельноволосого, у него вдруг начинают потеть ладони и как-то даже холодеют кончики пальцев. — «Сфигали я вообще так нервничаю?». Резко обернувшись на пятках, Юнги видит, как запыхавшийся, взъерошенный парень с копной выбеленных волос опирается о свои колени и судорожно пытается отдышаться. — Ты чё, бежал? — нахмурив брови, спрашивает Шуга, складывая руки на груди. — Ну, как видишь? — Чимин, немного отдышавшись, поднимает до того опущенную голову, смотря на друга, всё ещё опираясь руками о колени. — Вот объясни, — глубоко вдыхает через нос, пытаясь тем самым окончательно восстановить сбитое дыхание, и медленно поднимается, — Как на таких коротких ногах можно… Так. Быстро. Ходить? — интересуется Пак, нарочно выделяя каждое слово, окончательно разогнувшись. — Айщщ, — шипит пепельноволосый в ответ, мотая головой из стороны в сторону, прикрывая глаза, — «Вот ведь наглый сосунок». — Ты кого низким назвал, а, хоббит с языком без костей? Не боишься, что его прищемит? — Ха, — улыбаясь по-хитрому, хмыкнул Чимин, умиляясь очередной мнимой угрозе такого «устрашающего» хёна. — Тебя. Ты ниже меня, признай это. Если ты будешь отрицать факты, они от этого фактами быть не перестанут. Понял? — намеренно дерзит он Юну, чтобы позабавиться его реакцией. И он её получает, ведь парень напротив буквально уже огнём от возмущения дышит, испепелить хочет. Будто Пак бессмертным вдруг заделался. Но, отчего-то, блондин совсем не боялся. Ему было спокойно. Признаться, Чимина не на шутку веселила реакция старшего на его провокации. Шуга уже было открывает рот, чтобы возразить, но фразу ему закончить не дают. — Схуяли это? Мы одного… — А что до моего языка, — перебивает он Мина, вдруг почувствовав себя нереально смелым, будто дозу дерзости мирового масштаба вылакал. — Бескостный язык способен и до Гонконга довести, — подмигивает бесстыдно. Действительно, что на него нашло? Сам от себя в шоке, но отступать поздно. Парень напротив смотрит непонимающе, в шоке распахнув глаза, каждый по пятирублёвой монете, как-то даже подавившись от возмущения. А где его челюсть? Потерял? А, нет, кажется, он слышал, как та падала ему под ноги с гулким стуком. О-ХУ-ЕТЬ. — «Да что этот наглец себе позволяет?», — поверить не может своим ушам. Они глючат? Старость? Может, прочистить нужно? — Повтори-ка, чё сказал? — наконец хриплым голосом выдавил Юн, шумно сглотнув перед этим. Он был просто растерян. И зол. — Ха-ха-ха, хён, не бери в голову, — всё ещё улыбаясь лукаво, заливается Чимин смехом, буквально сгибаясь пополам от забавной растерянности друга. — Вот умора! — Пиздец, — отрезал Мин, пытаясь челюсть свою с пола поднять, пока его друг от смеха помирает. От смеха над ним. — С огнём играешь, мелочь. Честно говоря, первое, что возникло у Юнги в голове, была ответная колкая фраза: «Продемонстрируй», но он вовремя осёкся, побоявшись, что шуточная перепалка зайдёт куда-то не в ту сторону, как и его фантазия. Самому тошно стало, отчего следующая мысль была уже: «Чувак, да ты извращуга последний», из-за чего он поёжился, уже самому от себя придя в полнейший шок. И, конечно же, он не придумал ничего лучше, чем тупо перевести тему, ибо неловкая пауза уже как-то на яйца начала давить. Ну, и не только она. — Если так, то мы оба хоббиты. — Сантиметр, — Пак делает паузу и глубоко вдыхает, распустив хвост, как пафосная курица по имени павлин, выставив перед собой свой коротенький палец. — Целый сантиметр. Так что… Если я хоббит, то ты вообще гном. Гном-ворчун. От своей очередной «гениальной» шуточки Чимин вновь заливается звонким смехом, что, на самом то деле, удивляя старшего, приятно ласкает слух. Юн сам не замечает, как на его лице растягивается широкая улыбка, которую он в смущении прячет, опустив голову. Ишь ещё, чтоб мелкий это заметил. И, казалось бы, Мин должен злиться, но в итоге вышло как-то совсем иначе. — Я старше. Где уважение, мелочь? — вновь мотает головой, недовольно цокая. — На це-е-елый месяц, — продолжает Пак, держась за бок, вновь подшучивая над хёном. Видимо, у него за пазухой было девять жизней, раз он так разошёлся. — Вообще-то, на пять, — парень сводит брови к переносице и в недоумении наклоняет голову вбок. — Наш умный малыш не умеет считать? О, да, Юнги не упустит возможности кольнуть друга в ответ. Не на того нарвался. Шуга бог подъёбов, а мелкий только учится, слаб ещё слишком. Мин был победителем подъёбов ещё до того, как Чимин соску бросил, а на губах молоко ещё не обсохло. — А, да? — блондин издевательски усмехается, шуточно поражаясь услышанному, в удивлении кладя руку на сердце, будто узнал величайшую тайну вселенной. В ответ на это Мин лишь слабо усмехается. Ладно, глубоко в душе он признаёт, что Пак неплох. До Юнги, как до Китая раком, но… Есть куда стремиться. — А если серьёзно, зачем пошёл за мной? Не думал, что ты последний, кого я захочу видеть? Тебе пистолет к виску что-ли приставили? Или ты пари просрал? Или чё вообще? Головой ударился? — Хах, как позитивно. Ты сама доброта, хён, — растянул он губы в нежной улыбке. — Ты прав, я проиграл пари, поэтому Джун отправил меня. Сказал проследить, чтоб тебя здесь волки не сожрали. Твой ворчливый зад нам ещё нужен, — продолжая лучезарно улыбаться, поднимает светловолосый глаза на Шугу, засовывая руки в карманы брюк. И вот опять, что это за намёки? Шуга тупой, или с ума сошёл? Ему мерещится и его мучают и слуховые, и зрительные галлюцинации, или что это вообще за нахуй? Неловко. — Даже не спрашивай, с чего он взял, что здесь водятся волки, и что тебя обязательно сожрут без моей помощи. Я этого не знаю, — Пак сразу же отвечает на вопрос, который сам себе и задал, предполагая, что парень об этом сейчас и думает. Так ведь? — Тогда можешь возвращаться к парням, — Юнги в очередной раз на пятках разворачивается и идёт туда, куда шёл ранее. — Мне не нужна помощь. — Ага, разбежался! Меня тогда Джун сожрёт с потрохами вместо его воображаемых волков, — громко возмущается Пак, и врёт сам себе. Ему бы в актёрское. — Вот и заебись! — кричит старший, так и не повернувшись лицом к юноше, уже отойдя от блондина на несколько метров. Снова звук быстрых шагов, а если быть точнее — бега. Пак, игнорируя грубость, стремительно обгоняет Мина, поворачивается к нему лицом в движении и, запыхавшись, произносит: — А ты сначала догони, докажи, что у тебя не настолько короткие ноги, как мне кажется, — Чим отворачивается и ускоряется. — «Вот же ж блять!» — проносится у Юнги тут же в голове. Он, не понимая, зачем вообще это делает, в тот же миг срывается с места и бежит вслед за светловолосым парнем, что уже прилично так от него отдалился всего за секунды. Вот что-что, а на «слабо» его брать не надо. — Какого хера ты делаешь? — кричит Юн, продолжая бежать за другом. — Я же всё равно тебя догоню! — Ну так давай, попробуй! — отвечает Пак, поворачиваясь лицом к пепельноволосому, на некоторое время двигаясь спиной вперёд, а затем снова поворачивается, не останавливаясь. — «Сука! — возмущается Мин, порядком так уставая уже через пару метров. — Какого хера этот гном-переросток такой быстрый?», — практически взвыл он, пытаясь нагнать отдаляющегося блондина. В какой-то момент игры в «кошки-мышки» Юнги вдруг замечает, что обстановка вокруг меняется. На улице уже светает. Солнце медленно входит в силу, пробуждаясь постепенно ото сна, окрашивая небо цветами ранней зари. Так быстро пролетело время… Вся эта ситуация напомнила Мину до глубины души знакомую картину, отчего даже защемило сердце:

Pov: Юнги

Как сейчас помню, как часто раньше мы играли с сестрой в догонялки… Она изо всех сил старалась победить, обогнать меня, убежать подальше, включая свою «турбо» скорость, но я каждый раз её всё равно догонял, не прилагая даже к этому сил. Джи, конечно, сильно расстраивалась, но всё равно не показывала этого. Она была сильной, волевой… Один раз я всё же ей поддался, чтобы увидеть счастье в её озорных детских глазах. Она так сильно радовалась тому, что смогла меня наконец победить. Так громко смеялась… В тот момент я твёрдо решил для себя, что буду делать всё для того, чтобы эта лучезарная улыбка не сходила с её лица, чтобы сестрёнка всегда, отныне, была счастлива. Даже если придётся поддаться, показаться слабым, дать себя обойти, да хоть на шею сесть и ножки свесить. Всё, что угодно. Всё, что только могло быть нужно ради её яркой улыбки и искреннего счастья… Но вскоре её не стало… Каждый раз, каждый чёртов раз, когда я думал об этом, я неизменно корил себя за то, что не поддавался ей раньше. Если бы я только догадался поддаваться раньше, то мог бы чаще видеть, как Джи ярко, словно солнце, улыбается. Если бы только… Я смог… исполнить данное ей обещание…

***

Казалось бы счастливые, но на самом же деле лишь причиняющие душераздирающую боль мысли заполняют голову Мина подчистую. Лёгкие разрывает от нехватки кислорода, но вовсе не от бега. Глаза предательски щиплет, и душу выворачивает наизнанку. Продолжая бежать вслед за Паком, Шуга совершенно пропускает тот момент, когда его дыхание начинает постепенно восстанавливаться, а сердце перестаёт вырываться из груди, так болезненно покалывая. Он бежит за радостным, отчего-то так сильно, парнем, и за своим, признаться, хорошим другом. Он бежит навстречу рассвету. Мин вдруг замечает то, как Чимин, порой, с улыбкой на лице оборачивается, чтобы посмотреть, насколько Юн к нему близко. Но тот не спешит. Парень с серебряной копной волос уже давно потерял желание догнать, чтобы показать и доказать, что он победил. Он просто бежит. Наслаждается. — Проиграл, — коротко и еле слышно кидает Чимин, после чего заходится громким кашлем, наконец остановившись. — Я же говорил, что у тебя короткие ноги, — начинает он смеяться, довольствуясь победой, что буквально его опьяняет. — «Этот смех… — внутри Юнги вдруг что-то рухнуло. Он будто разучился здраво мыслить. — Такой наивный и невинный смех… Смех счастливого ребёнка», — врезалось внезапно в голову пепельноволосого. Как-то чересчур стремительно почва уходит из-под ног, а сердце вновь пропускает болезненный удар. Мозг Мина тут же начинает воспроизводить картинку…

*flashbacks*

Летний день. Мин играет со своей младшей сестрой в догонялки у бабушки во дворе. Почему же именно догонялки? Джи любила эту игру, постоянно уламывала старшего брата поиграть с ней. Ну а Юнги… Ну а что Юнги? Он никогда не мог в чём-то отказать своей любимой и единственной младшенькой сестрёнке, не в его силах. Да и с таким милым лицом и огромными глазками ни в чьих вообще. — Кручу-верчу, запутать хочу! — на весь двор раздаётся звонкий детский голос шестилетней малышки. — Догоняй! — кричит она старшему брату и тут же убегает, перебирая, что есть мочи, своими маленькими короткими ножками по полянке на заднем дворе дома, так старается… Мин Джи никогда не удавалось убежать от брата дальше, чем на пару метров. И этот раз не был исключением, Мин догонял её чрезвычайно быстро, на это у него всегда уходило не больше пятнадцати секунд. И это с тем учётом, что пока старший приходил в себя после, вообще-то, за немалым двадцати кругов вокруг своей оси, младшенькой удавалось убежать на приличное расстояние. Но её это по прежнему не спасало. — Я уже близко, — кричит Шуга, и в следующий же момент сгребает сестрёнку в медвежьи объятия, подхватывая с места, поднимая хрупкое тело над землёй. — Юнни-оппа, почему ты такой быстрый? Я тоже так хочу! — слегка обиженно тянет она, когда её маленькие ножки вновь оказываются на земле. У этой девочки взгляд как у взрослого человека, что многое повидал и пережил в своей, пусть и пока что короткой, но уже такой значительной для других жизни. Юнги временами кажется, что ей далеко не шесть, а все двадцать, настолько глубоки нити мыслей в её детских глазках. Она развита совсем не по возрасту — она крайне умная, и даже мудрая в какой-то степени, добрая девочка. В этих медовых глазках можно найти что угодно, начиная присущей всем детям заоблачной мечтательностью, и заканчивая почти что взрослой осознанностью. Джи скрещивает пальцы, зажмуривает глаза и шепчет: «Хочу иметь такую суперспособность, чтобы я могла быстро-быстро убегать от своего брата. И он никогда-никогда не мог меня догнать». Шуга наблюдает за маленькой девочкой и смеётся. Совсем беззвучно смеётся. По доброму, нежно, ласково. Так, чтобы не отвлекать милую сестрёнку от такого забавного и по детски наивного, на его взгляд, занятия. — Джи! А знаешь, что? — Юн берёт девочку за её крохотные ладошки, присаживаясь перед ней на корточки. — Давай сыграем ещё раз, вдруг твоё желание и правда сбылось. Крути меня. Глаза Джи вспыхивают блеском надежды, а на её грустном поникшем личике вмиг расцветают новые, яркие краски, и на нежных губах растягивается счастливая улыбка, а на щеках теперь красуются очаровательные ямочки. — Кручу-верчу, запутать тебя хочу! — кричит младшенькая с задором, крутя старшего на месте. — Догоняй! Мин Джи на всех парах убегает от брата, лишь иногда оборачиваясь, с интересом наблюдая за тем, как Юнги всё сильнее отстаёт, оставаясь где-то позади. — Ого, Джи, ты куда так быстро? Подожди меня, я не успеваю! — наигранно запыхавшись, кричит вслед сестрёнке пепельноволосый. — Догоняй, Юнги-оппа! Младшенькая заливается пронзительным и звонким смехом. Её ярко-жёлтый детский сарафан едва колышется от лёгкого и такого приятного ветерка, что желанным теплом пронизывает каждую клеточку тела, а два маленьких незамысловатых хвостика мило подлетают вверх при беге. Светло-русая девочка успешно добегает до забора и касается его, чтобы закончить забег. — Так нечестно, — начинает Мин, набирая в лёгкие воздуха, в шутку обиженным тоном. — Ты очень быстро бежала, я не мог тебя догнать! — старший делает вид, что очень устал. Мин Джи подбегает и крепко обнимает Шугу, обвивая его талию маленькими хрупкими ручками. — Оппа, моё желание сбылось! — на её лице сверкает широкая улыбка, которую не описать никакими словами. Она такая искренняя в своём таком, казалось бы, незначительном счастье… Точно настоящее солнце, согревающее своим теплом. — Давай и ты загадаешь желание, я уверена, оно обязательно-обязательно сбудется. Мин присаживается на корточки перед Джи, и не может перестать улыбаться. Просто невозможно сдерживать улыбку в такой чудесный момент. — Я хочу, чтобы ты всегда улыбалась так же искренне и ярко, как и сейчас. — Хорошо, Юнги-оппа, — она подходит ближе и шепчет: — Я буду хранить такую улыбку специально для тебя, — Мин Джи прислоняет маленький указательный пальчик к своим пухленьким губам. — Только тс-сс, никому не говори. Это секрет! — «Такая забавная. Так и сердце, глядишь, лопнет». — А если я загадаю ещё одно желание, как думаешь, оно сбудется? — в чёрных глазках, словно бусинках, мелькает желание, сопровождаемое надеждой. — Конечно, солнышко, — нежно отвечает сестрёнке Юн. — Тогда, я хочу, чтобы когда меня не было рядом, у тебя был человек, который будет улыбаться тебе так же искренне, как и я! — широко-широко улыбается, — Вот так, — указывает на свою улыбку. — Запомни! Джи снова начинает смеяться и обнимает Юнги за шею.

*end of flashback*

Смех Чимина такой же, как и у его младшей сестрёнки. Такой искренний и нежный, что хочется слушать его вечно. Был. Шуга смотрит на Пака, с лица которого не сходит широкая и такая невинно-детская улыбка. Такая очаровательная и завораживающая, от чего кажется, что этот момент — всего лишь жалкая иллюзия… Жалкая, но при этом, дарящая тебе силы и счастье, умиротворение и покой. Может быть… Не такая уж она и жалкая? Что, если всё, что мы считаем жалким, неправильным и бесполезным, на самом деле очень ценно? Что, если мы видим лишь то, что хотим видеть, при этом упуская из виду самое главное. То, что и вправду по настоящему важно, просто потому, что не посчитали нужным это увидеть? Что, если мы просто не хотим замечать того, что изменило бы нашу жизнь, разделяя её на «до» и «после»? Только лишь боясь туманного и неизведанного будущего, его непредвиденных последствий? А что, если… Как же много вопросов, но жаль, что ответов на них попросту не существует. Ты — именно тот, кто должен найти ответы на все эти вопросы. Именно ты тот, кто должен научиться ценить, любить и уважать, именно ты… Кто, если не ты? Такие мысли хотя бы раз в жизни посещают абсолютно каждого. Кто-то правда ценит, любит, ждёт, меняет свою жизнь так, как хочет, живёт, а не выживает или просто существует, а кто-то продолжает притворяться слепым, просто потому что… Каждый человек по своему слеп. Как жаль. Юнги чувствует, как его щёки намокают. Грусть, тоска, сожаление, любовь, страх, ненависть, опустошение… Это дождь? Нет, к сожалению или счастью, это не дождь. Это слёзы. Его слёзы. По его лицу скатываются слёзы, обжигая покрасневшие щёки. Одна за другой. Мощным солёным потоком, что никак не остановить. Будто он сорвался, будто плотина, высоко вздымающаяся стена, что он возводил годами, развалилась к чертям. Неужели он действительно плачет? Он не позволял себе этого так долго… Мин просто наблюдает за тем, как светловолосый парень перед ним так ярко смеётся, и хочет сохранить этот светлый момент глубоко в своей памяти, настолько глубоко, чтобы он сам вырисовывался перед глазами в нужный момент, тогда, когда это и правда будет необходимо. Нежный звонкий смех ласкает слух, заставляет погрузиться в море эмоций и не побояться задохнуться. Почему именно в такие моменты мы так сильно задумываемся? Задумываемся абсолютно обо всём? Переосмысливаем всю свою жизнь и всё своё существование? Задумываемся о том, правильный путь ли выбрали, и не пойти ли другой дорогой… И о том, что было бы на другом пути, сверни ты раньше… — «Почему мне вдруг так сильно… Хочется его обнять?», — вспыхнула неожиданная мысль в голове у пепельноволосого юноши, что напугала его самого, заставляя осечься. Вдруг смех стихает, так неожиданно, в одно мгновение. Смех, что держал тебя в облаках, высоко над землёй, даря нежность и спокойствие, а теперь же, утихнув насовсем, заставляет вернуться обратно, резко упасть и болезненно разбиться. Будто стекло разбивается на кусочки. — Юнги, — Чимин вдруг смотрит на парня с явной тревогой в глазах. — Ты что… Это…? Но что случилось? Он растерян. Он не понимает. И Мин думает, что блондин и не сможет понять. Понять его. А сам он и не будет пытаться. Юнги отчётливо видит, как в глазах напротив мелькают вопросы: «Что произошло?», «Почему ты плачешь?», «Что не так?», «Чем я могу помочь?», но Шуга не может вымолвить и слова. Его охватило чувство страха и паники. Он лишь стоит неподвижно, точно статуя, с раскрытыми глазами, наполненными нежданной и неожиданной для хозяина солёной влагой, на краю которых подрагивали кончики ресниц, не в силах произнести и слова. Он так долго держался, так долго скрывался, прятался за маской сильного человека, за маской бесчувственного, дерзкого, бесстрашного парня, которому абсолютно всё на этом свете ни по чём, покрывая всех и вся отборным матом, а что теперь? Эта маска пошла трещинами, разошлась паутиной осколков и, разрушаясь, звонко падала на землю, под ноги Мину, где и валялась уже его «сильная и бесстрашная» личина. Он вдруг, неожиданно для самого себя, взял и обнажил душу, и перед кем? Перед тем, кто никогда его не понимал. Перед тем, кто видел в нём нечто безобразное и гадкое, сторонясь подобного образа жизни и полностью «отсутствующих», каких-либо вообще нормальных принципов. Неужто он мог понять сейчас? Эта маска уже было приросла к лицу Юнги, стала его новой кожей, но вдруг обрушилась… Как же так? — Хён, что случилось? — почти что шёпотом тянет Чимин и делает шаг навстречу, неуверенно протягивая руку в сторону парня. Он осторожен. Боится. Переживает. И несмотря на все разногласия и тысячи причин, всё равно беспокоится и хочет помочь. Делает этот тяжёлый шаг первым. Это… — «Странное чувство…», — думает блондин. Перед тобой всё тот же человек, тот хмурый парень с пустым и холодным взглядом, что не упустит возможности уколоть, да побольнее, из-за которого хочется просто проваливаться глубоко под землю и драть волосы на голове, или ударить его в ответ, бойко отбиваясь, не давая себя в обиду. Тот парень, что раздражается от любого слова, что ты ему скажешь, от одного твоего присутствия, от даже нахождения с тобой в одном пространстве. Тот парень, что и слова доброго тебе не скажет никогда. Он всё тот же, но… Другой? Мин лишь поспешно смахивает слёзы, быстрым и грубым движением подушечек пальцев скрывая свою слабость, будто и не было ничего. Будто его маску ещё возможно починить и водворить обратно. Но как же сильно он ошибался… — Забей, — резко и коротко кидает Мин, желая холодом резануть, но звучит скомканно, рвано. Он, поникнув, закусывая губу и сжимая челюсть, спешит отвернуться от блондина, избегая его изучающих глаз, даже не думая принимать его протянутую руку, её вообще хотелось откинуть. Этот жест Пака выглядел так, будто Мин был жалким. А он таким себя видеть не позволит. — Я в норме. Он мямлит. Любой дурак поймёт, что что-то во всём этом не так, тем более Пак дураком не был. Он не слепой, и никогда таковым не являлся. В этот самый момент он видел в парне напротив себя. Того, кто слишком слаб, чтобы свою слабость показать. Слишком слаб, чтобы ею поделиться. Рассказать о том, что волнует. Рассказать о своей боли… Чимину это, к сожалению, было до боли знакомо. Так сильно, что хотелось выть. Он понимал. Он понимал, но жаждал, чтобы ему раскрылись, доверились, без давления с его стороны. Он впервые по-настоящему ощущает то, что с Юнги они на самом-то деле близки, и куда ближе, чем могло казаться. Он впервые так сильно хочет его услышать, хочет понять всё и разделить боль. Он хочет чувствовать. Всегда хотел, но не мог. Стены между ними всегда были слишком прочны, чтобы кто-либо из них был в силах их разрушить. Да и, в общем-то, они оба и вовсе не пытались этого сделать, только лишь укрепляли оборону, подкладывая каждый день по тонне кирпичей. Но что это? Сейчас он чувствовал, что ухватился за тонкую нить, что была тайно продета через стену. И эта самая тонкая нить, если постараться, могла эти стены разрушить. Главное эту нить не потерять, не позволить ей оборваться. Чимин старался. Он действительно хотел стараться. Он хотел не то, что попытаться, он хотел суметь. — «Это так чертовски тупо… Я всегда мог прекрасно сдерживать эмоции. Всегда, мать твою. Не было ни одного, ни единого, сука, раза, чтобы я просто взял и заплакал перед кем-то. Да и вообще, чтобы я, блять, стоял и распускал нюни, размазывая сопли по лицу. Последним и почти единственным человеком, кто видел мои слёзы, была бабушка. Но её не стало… Как и всей моей семьи когда-то. Я один. Совершенно один в этом грёбаном мире. Если бы только они были рядом, я бы не стал тем, кто я сейчас… Я бы, может, не был тем, кого так рьяно осуждают такие люди, как Чимин. Меня бы не считали противным, гадким, каким-то отвратительным. Но… Это ведь не я, нет, это лишь маска, образ. Образ сильного человека. Человека, который не боится никого и ничего, не думает ни о ком и ни о чём. Человека, которому откровенно плевать. На всё, в том числе и на разрывающую всё внутри боль, — сжимает он напряжённо кулаки. — А что сейчас? В один абсолютно тупой момент я просто рассыплюсь… Рассыплюсь, как ёбаный карточный домик. Подуй — и нет от него и следа. Я боюсь. Чертовски боюсь. Боюсь, что когда-либо вновь будет больно. Что вновь разобьётся сердце. Я не хочу доверять и не хочу раскрываться. На самом деле, наверное, я просто трус…». Да, Юнги и вправду боялся. И боится он даже сейчас, когда перед ним стоит человек, которого он знает одиннадцать лет, но при том, не знает его вовсе. Он боится, что́ Пак теперь может подумать о нём. Он боится, что блондин раскроет его, как книгу, и с жадностью прочтёт каждую строчку, показывая одну за другой, чёрные и тошнотворно отвратительные страницы всему миру. Мин не готов был открывать душу, он не хотел, не планировал. И не захочет. С него достаточно. — «Хах, небось он думает, что я чёртов слабак? — едко хмыкает Мин про себя. — Очевидно. Ведь таковым я и являюсь». Губа уже болезненно кровоточит, покусанная из-за нервов, рана щиплет и тянет, но Шуге всё равно. Он сплёвывает на пол и стеклянным взглядом смотрит вдаль, думая почему же всё ещё стоит здесь и мнётся, вместо того, чтобы предпринять хоть что-то. Развернуться и побежать прочь, к примеру, чего сейчас больше всего и хотелось. Или послать Пака и заставить забыть всё, что он только что увидел, так, будто ему это привиделось. Убедить его в этом, чтоб не было и тени сомнения. Убрать эту гадкую жалость к нему из его глаз, чтоб он только не смотрел вот так. Будто ему не всё равно… Но Мин лишь продолжает стоять на месте, как вкопанный, вростая в землю всё глубже, прожигая напряжённым взглядом пол, ещё и нервно ковыряя пальцы, будто онемел и отупел, не владея собственными мыслями и телом, ожидая, что ситуация разрешится как-то сама, без его усилий, хоть он и знал прекрасно, что так не бывает, так не получится. Выходит, какая-то часть Юнги всё же жаждала раскрыться, жаждала поделиться, рассказать… — Юн, посмотри на меня, пожалуйста… Чимин не знает, как поступить. Он в полной растерянности. Он боится сделать что-то не так, позволяя прочной стене между ними увеличится до таких размеров, что уже никак и никогда не получится её разрушить. И Юнги его понимает, отчасти, всё-таки Пак не каждый день видит, как пепельный рыдает на износ, как баба. Как жалкий ребёнок, как он сам думал. Но не Чимин. — Я сказал, что всё в порядке. Не лезь. Не стоит. Просто… Уйди. И забудь. — Шуга? — голос дрожит. Он ранен. Недоверием и холодом. Это обжигает. Даже режет. Не то, что это было для Чимина неожиданно, и такого не было между ними всегда, но отчего-то в этот раз… Это действительно его ранило, как никогда до этого. — «Может быть, я совсем уже умом тронулся? И все это мне кажется? Мне всё это мерещится? — сдвигает он густые брови к переносице, заламывая пальцы. — Ко мне не обращались так на протяжении двух лет. Два года я не слышал этого нежного «Шуга», наполненного теплом и любовью. Сейчас же это прозвучало ещё и осторожно. Ласково. Совсем как у…». — Что ты сказал? — медленно поворачивает Мин голову на встревоженного юношу, который действительно боялся, что сделал или сказал сейчас что-то не так. — Я-я сказал Шуга… — он не знает, правильно ли поступает сейчас, называя старшего так. Мин несколько долгих минут смотрит на светловолосого парня, вглядываясь в обеспокоенные глаза и всё ещё протянутую руку, пытаясь в них что-то разглядеть, найти ответы на все свои вопросы, при том не давая никаких ответов самому, а затем вновь отводит взгляд чуть в сторону, и с бо́льшей силой прикусывает нижнюю губу. Он вновь чувствует металлический вкус крови, но продолжает кусать сквозь боль. В горле ком, что не сглотнуть. Вкус слёз, смешанных с кровью. Вкус горечи, приправленный тоской и печалью. — Шуга, — Чимин нежно, и с крайней осторожностью, всё же делает ещё один шаг вперёд и аккуратно берёт друга за запястье. — Просто посмотри на меня. Мин поворачивает голову большим усилием надломленной воли и смотрит на растерянного парня, стоящего слишком близко. — «Он напуган? Вижу это в его глазах». «Я не хотел». Чимин устанавливает слабый контакт глаз, ища в потерянном взгляде друга ответы. Ища в них разрешения, ища в них слово «готов», чтобы убедиться, что он может говорить, и что его будут слушать. По крайней мере, его не оттолкнули, и руку его не скинули грубым движением, посылая при том куда подальше. Юнги стоит. Он ждёт. А значит, что Чимин смело может попытаться. — Всё в порядке. Я понимаю, правда. Я не могу представить, через что ты прошёл, и через что проходишь сейчас, но… Все мы, так или иначе, через что-то проходим каждый день, отчаянно борясь за свою жизнь. И каждый делает это так, как может. Так, как умеет. Как хватает сил. И силы… Они не всегда есть. И не всегда их можно где-то взять. Тогда становится так больно, что не получается держаться. Не получается быть сильным, как раньше. Не получается сохранять свою маску бесстрашия, уступая бессилию и уязвимости. Боль требует выхода наружу, она требует того, чтобы её пережили, а не сдерживали и прятали глубоко внутри. И это естественно. Чувствовать боль — это нормально. А плакать — тем более. Слёзы — это крик души, что уже не может держаться, не может сражаться в одиночестве. Ей тоже нужна помощь, понимаешь? И это нормально. Абсолютно нормально. Ты сильный. Все мы сильные. И только по-настоящему сильный человек не боится быть слабым, не боится эту слабость показать. Я не буду настаивать, если ты не хочешь или не можешь рассказать о том, что тяготит твою душу, но я всегда готов буду тебя выслушать. Я хочу тебя понять. Я очень хочу постараться, — искренне и так нежно, заботливо тянет Пак, с замиранием сердца смотря другу в глаза. Сердце гулко стучит в груди, никак не успокоится. Это был крайне смелый и очень важный шаг на пути прекращения их бессмысленной вражды, оттого и подкашивались ноги, с трудом удерживая юношу. Такое вытворять — будто с тарзанки прыгать… Чимин на этот раз чувствует, действительно чувствует, и ему больно. Слова Пака добивали Юнги. Его сердце кровоточило. Оно разрывалось будто бы от шрапнели. Слова Чимина так точно били по цели, так точно стреляли по Юнги… Прямиком в его семое уязвимое место. Без шансов. Именно это Мин и должен был услышать. Именно это он так жаждал услышать сам, чтобы хоть кто-то ему это сказал. Всегда. А потому Шуга лишь продолжает стоять на месте, даже не имея возможности вдохнуть, совершенно не дыша. Он не знает, как быть. Не знает, что делать. Сам того не зная, Чимин пробил тот самый толстый панцирь Мина, в котором тот и прятался все эти годы от окружающего мира, и от себя в том числе. Он сейчас был слишком уязвим, слишком открыт, чтобы суметь как-либо остаться на плаву. Это ему больше было неподвластно… Крайне осторожно, слегка касаясь кончиками пальцев, Чимин дотрагивается до Юнги, отчего парень тут же резко дёргается от неожиданности, но почему-то позволяет. — «Не знаю, в себе ли я… До безумия хочу обнять его прямо сейчас», — единственное, о чём ещё может думать пепельноволосый. Единственное, на что ему хватает сил. — Могу я… — шепчет он надломленным голосом. — Могу я обнять тебя? — смотрит Чимину прямо в глаза, пытаясь отыскать в них ответ. Он осторожен. Он ждёт. Он надеется. И так сильно… В ответ на вопрос друга Чимин лишь невесомо кивает, затаив дыхание. Это новый шаг для них. И очень важный. Огромный шаг. Даже как-то не верится, что подобное вообще могло когда-то быть… Блондин заметно переживает, нервничает, но он в предвкушении. Такое между ними будет впервые. И недавно Пак даже в своих самых смелых мыслях не мог предположить, что когда-то может случиться нечто подобное… Мин медленно и осторожно делает сначала один шаг, а затем второй, и после робко, точно ребёнок, обхватывает плечи блондина руками, уткнувшись носом в его хрупкое плечо, так доверчиво и дружелюбно подставленное сейчас для его слёз. Он чувствует себя хорошо… Вмиг с его плеч наконец спадает тот тяжкий груз, что он таскал на себе день за днём, не в силах избавиться, только лишь укрепляя, увеличивая его день ото дня, отчего буквально уже ломились кости. Вес был слишком велик. Он хочет расслабиться, хочет себе это позволить. Очень хочет. Очень хочет обмякнуть в руках блондина, хочет отпустить напряжение и боль. Чимин так же робко, совсем несмело обвивает слегка трясущимися руками мощную талию Юна, давая понять, что готов его принять, готов разделить с ним эту ношу, какой бы она ни была. Он дарит своё тепло в ответ. Тело Юнги пробирает лёгкой дрожью. Мина будто выбросило из реальности в тот момент, когда Пак обнял его в ответ. Он не чувствовал ничего подобного с того момента, как умерла его бабушка. Она была последней, кто мог вот так заставить Мина чувствовать себя в безопасности. Он и не надеялся, что так будет когда-либо вновь. Не надеялся встретить такого человека. И так смешно, так до слёз, мать его, смешно, от того, что этот самый человек был рядом всё это время, все эти годы… Рядом, но слишком далеко. Какая-то до ужаса нелепая комедия… Какое-то время Пак стоял в ступоре, просто положив руки на тело Мина в ответ, не решаясь ни двигаться, ни дышать, будто тем самым он мог спугнуть Юнги, нарушить этот до ужаса редкий момент человеческой искренности между ними, но в один момент он всё-таки решается рискнуть, и Шуга чувствует, как блондин начинает несмело поглаживать его спину, успокаивая гулко бьющееся сердце, чьё биение Чимин ощущал всем своим телом, чувствовал и слышал, будто оно принадлежало ему. Сейчас, когда правая рука Чимина вдруг касается его макушки, легонько поглаживая её, Юнги вновь вспоминает бабушку и то, как сильно плакал, лёжа на её коленях, пока она нежно гладила его по голове и напевала что-то похожее на колыбельную. Выходило не очень, но мальчик всё равно любил это. Любил каждый такой момент. И её, тоже. Сейчас Мин вновь смог ощутить себя по-настоящему нужным. Его понимали и принимали. Он не был одинок… Это ли не самое главное — чувствовать себя нужным? Для кого-то, кто может сказать это даже без слов… Одной рукой Чимин утешающе постукивает друга по спине, а пальцами второй зарывается в его пепельно-серые волосы, прижимая к себе. Юнги всё так же молчит, а Пак не требует ответа, позволяя тому успокоиться в его руках, просто утыкаясь носом в плечо светловолосого. Как бы Мин ни хотел утонуть в этих объятиях, простояв так хоть пол жизни, всё же пора было возвращаться в реальность. Чимин и сам себя поймал на мысли, что вот так… Такое… Было куда лучше и приятнее, чем их вражда. И, если совсем уж честно, куда приятнее, чем он мог себе вообразить… Юнги отстранился первым. Чимин непонимающе, но ненавязчиво, смотрит на Мина, и в его глазах читается… сожаление? Но он всё ещё не давит. Просто ждёт. Его слегка потряхивает, но он это скрывает. Такой эмоциональный всплеск и энергообмен, неожиданный контакт, в таком сильном объятии, в котором пепельноволосый так нуждался — выбивали из колеи. Это было чем-то уж совсем из ряда «вон». Нечто действительно необъяснимое… Окончательно придя в себя спустя минуту или даже две, Мин только тогда осознаёт, что сейчас произошло. У Пака к нему явно было много вопросов, но он продолжал молчать. Просто молчать. Он всё ещё не готов. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь, он всё же поделится с кем-то тем, что чувствует, и о чём переживает, но точно не сегодня. Но, по крайней мере, сегодня он смог понять, что этим «кем-то» будет именно Чимин. Удивительно… Даже безумно. — Ты это, знаешь, я… — Тсс, — Чимин подносит указательный палец к своим нежно-розовым губам. — Не стоит, — улыбается, поджав губы. Юнги бы может и хотел что-то сказать, да только всё никак не мог, а тем временем молчание лишь продолжалось, отчего становилось как-то тяжко и даже неловко. Мину теперь вообще до смерти неловко находиться рядом с блондином, хоть сквозь землю проваливайся, хоть избегай теперь Пака до конца жизни. Неловкие молчание уже начинает напрягать. — Идём со мной, — решает Пак исправить ситуацию, хватая друга за руку и утягивая его вслед за собой. Видимо, сегодня действительно сияла счастливая звезда Чимина, раз он столькое смог сделать за сегодня… Сам от себя юноша был в шоке. Будто подарок от вселенной. Парень бежит, но совсем не быстро, взяв размеренный темп, продолжая с некой силой сжимать в своей руке хрупкое запястье друга. — Не так быстро, — Мину не хватает воздуха, его дыхание ещё не пришло в норму, его всё ещё потряхивало. — Я не могу бежать, стой… — он дёргает руку, высвобождая своё запястье из почти что мёртвой хватки Пака. Чимин наконец решает остановиться и подойти к Юнги за тем лишь, чтобы произнести: — Однажды мой отец сказал мне такие слова: «Не так важно, с какой скоростью ты движешься к своей цели, главное — не останавливаться». Эти слова прочно въелись в мою память. Тогда я решил, что больше никогда не сдамся, даже если буду должен, даже если очень сильно захочу, — Пак протягивает ладонь. — Девяносто пять процентов людей сдаются за шаг до победы. Докажи мне, что ты не входишь в их число — возьми меня за руку. Докажи, что ты один из оставшихся пяти. — «Что он делает со мной? И как у него получается бить точно в цель? Будто гипнотизирует… Какого-то чёрта он просто не оставляет даже не то, что возможности сопротивляться, а самого желания и мысли это сделать. По крайней мере, с недавних пор… — размышляет Юнги, смотря на протянутую ладонь. — Ай, хрен с ним. Просто доверюсь ему и будь что будет». Мин медленно, с долей сомнения, протягивает руку в ответ. Чимин замечает эту неуверенность, видит сомнение, а потому поспешно хватает Юнги за запястье и тянет вслед за собой. Через какое-то время парни оказываются на холмистой местности. Забежав на один из холмов, блондин отпускает руку друга и тут же буквально плюхается на землю. — Садись, — Пак хлопает по земле возле себя, чтобы Юн уселся рядом. Как забавно, ведь это повторяется… А тот только судорожно пытается отдышаться от очередной пробежки, которую Чимин вновь устроил только что. Восстановив дыхание, напоследок громко выдохнув, Мин падает на землю, где указано. С ним вышло даже проще, чем с Чонгуком… Сегодня точно крайне странный день, совсем не похоже на реальность… С этого самого холма, на котором они сидели прямо сейчас, как успел заметить Юнги, открывался поистине чудесный вид. Мин понял, зачем блондин тащил его сюда. Парни просто сидели и молча наблюдали за тем, как утреннее небо приобретало нежно-лиловый оттенок, разливаясь буйством ярких красок на небесном полотне, где были и розовый, и огненный, и многие другие оттенки летнего рассвета, когда из-за одного из холмов начало выплывать ярко-жёлтое солнце, нежно касаясь их лиц своими едва ощутимыми лучиками. Солнце постепенно поглощало мрак, освещая собой всё вокруг, приходя на смену тёмной ночи. Юнги даже хмыкнул про себя, подумав, что это всё было весьма, до банально-комичного, символично. Но, тем не менее, в голове всё равно отложились мысли для абсолютно точно правильного пути. Он его нашёл. Он надеялся на это. И сейчас действительно хотел. Впервые за много лет, по-настоящему. Ещё с этого места открывался вид на основную дорогу, на которую Джун вместе с друзьями должны будут позже выехать. Отсюда всё казалось таким маленьким и незначительным, а они, точно самые важные фигуры мира, возвышались над всем остальным. Мин чувствует лёгкий летний ветерок, что нежно обвивает его, нежно ласкает его щёки, треплет волосы и гладит руки. Утренняя свежесть и лёгкий, но уже тёплый, понемногу согревающий после холодной ночи ветерок заставляют чувствовать спокойствие и умиротворение, отдаваясь в неге первым лучам солнца. Незаметно и совсем беззвучно Юн поворачивает голову в сторону Чимина, что сидел рядом, с улыбкой смотря на прекрасный рассвет. Он выглядел расслабленно, умиротворённо, счастливо. Пак сидел, опираясь двумя руками о землю позади себя, глубоко вдыхая свежий и приятный утренний воздух. Его глаза прикрыты, а на лице красуется едва заметная улыбка. Острые черты лица блондина отчего-то привлекают к себе оценивающий взгляд Юнги. — «Признаться… На самом деле, он красив. Даже… — подмечает про себя пепельноволосый, продолжая смотреть на парня с неким волнением, незаметно даже для себя распахнув тонкие губы в восхищении, очарованный видом. — Он выглядит таким ненастоящим в данный момент. Это будто другой человек. Не тот Пак Чимин, с которым я общаюсь на протяжении одиннадцати лет. Это не тот Чимин, которого я знаю. Или я просто не хотел узнавать его?». Этот вопрос не покидает парня до тех пор, пока он не встречается с Паком взглядами. — Красивый, правда? — нежно улыбаясь, произносит блондин. — «Блять, о чём он? — вдруг запаниковал Юнги, вмиг потерявшись. — Сука, а о чём я думаю? Конечно же он имел ввиду рассвет», — мысленно даёт он себе звонко по лбу. — Д-да… очень, — мямлит, сам не до конца осознавая, о чём сейчас на самом деле говорит, о рассвете или же о нём. В ответ Пак лишь усмехнулся по-доброму. Конечно, было бы странно, если бы этого не произошло. Мин только что сидел и внаглую буквально со слюнями изо рта пялился на Чимина, что тот точно и заметил. — «Ну ты и кусок дебила, — прикрывает глаза пепельноволосый, сжимая губы в тонкую полоску, вновь давая себе мысленно по лбу. — Надеюсь Пак об этом никогда не спросит…». Вновь стало до безумия неловко. И даже как-то чересчур… Но тут, на радость старшего, и, возможно, самого Чимина, раздаётся спасительный звонок. Чимин достаёт телефон из своего кармана, и еле слышно шепчет: «Похоже, нас потеряли», и только затем берёт трубку. Что… — Я весь во внимании, — тихим, слегка охрипшим голосом произносит светловолосый парень. — Да, — Чимин смотрит на Юнги с ухмылкой на лице, отчего тот тут же хмурится, вновь не понимая чё вообще тут такое творится. — Он со мной, — несколько секунд Пак просто молчит, окидывая друга непонятным тому взглядом, всматриваясь ему в глаза, а пепельноволосый от этого лишь больше напрягается, всё у́же сводя брови на переносице, находясь в полнейшем шоке. — Хорошо, скоро будем, — вешает трубку, и тут же убирает телефон в карман брюк, откуда и доставал. Казалось бы, короткий разговор, и наверняка максимально обыденный и скучный, но отчего-то Мин всё же смутился. У Юнги всё ещё оставались вопросы по поводу тех шуточек на дороге, и по поводу этой гаденькой ухмылочки только что, но он устало решает это дело отложить «на потом», ибо сегодня потрясений для них обоих было и так достаточно. И плевать, если для Чимина нет, для Шуги же — ещё как. — Вставай, хён, пора возвращаться, — Пак поднимается на ноги и протягивает Юнги руку, а тот по-прежнему сидит на земле, обдумывая что-то своё. После того, как Мин всё же поднялся на ноги с предложенной другом помощью, он отряхнул штаны от прилипшей к ним травы и камешков, и тупо поплёлся за младшим, который в быстром темпе уже успел начать спускаться вниз, отчего Юнги вновь подумал, что слишком стар для такого темпа жизни. Он всё понять не мог, откуда в мелких столько энергии… По дороге назад парни просто разговаривали о всякой ерунде, в том числе и о том, как удирали от ментов несколько часов назад, дабы хоть как-то разбавить молчание, что напрягало обоих. — «Это было круто. Я почувствовал себя главным героем какого-нибудь сериала про трудных американских подростков», — эти слова Юнги услышал от Чимина, когда тот рассказывал о своих эмоциях по поводу их недавней беготни от ментов. Ещё Пак добавил, что хотел бы ещё раз повторить нечто подобное. Пиздец. — «Чего, блять? Это точно он? Может, его давно подменили… Или, я не знаю, там… — всё не мог никак вникнуть в происходящее Шуга, не веря своим ушам, будто на его глазах человек в волка превратился. — Если нет, то я просто в глубочайшем ахуе». — «То есть, Пак Чимин, человек, который презирает алкоголь, курево, наркоту и нарушение закона, сейчас говорит мне о том, что «Если честно, это было пиздец, как захватывающе. Я бы хотел повторить нечто подобное». Эти слова просто наотрез отказываются укладываться в моей голове, — всё никак не мог успокоиться Мин, продолжая охуевать не по-детски, как тогда, когда мы узнаём, что кошки не едят мышей, и мыши не едят сыр, а ёжики не милые лесные жители, что едят они грибочки, а на самом деле они ёбаные пыхтящие хищники на минималках. — Всё-таки, может, я был прав, когда подумал, что его подменили? Это, конечно, дико тупо, но…». — Эй, Пак, — Юнги прикусывает щёку изнутри, проходясь по светловолосому оценивающим взглядом, слегка прищуриваясь, будто в глазах своих имел встроенный сканер. — А у тебя, случайно, нет брата-близнеца? Чимин тут же давится собственной слюной, его просто распирает от смеха. Он смеётся, чуть-ли не валится на пол, покашливает. Он прыснул от неожиданности вопроса настолько, что даже слюни изо рта в дальний полёт отправились. Это ж надо было такое сказануть… — Брат-близнец? Ты серьёзно? — наконец прокашлявшись, произносит Чимин. Он жмурит глаза и трёт свою шею в зоне кадыка, помогая себе отойти от того, что подавился. — Шутишь что-ли? — снова смеется. — Ну и шутки у тебя, хён, поменьше общайся с Джином. Старпёрские шутки до добра не доведут, — вновь подтрунивает Пак над старшим, заранее отходя подальше, чтоб вдруг не прилетело, очень даже вовремя, так как всё-таки прилетает, когда Мин громко возмущается и тянется к светлой макушке, чтобы дать тому смачный подзатыльник, а сам, втихую, давит довольную лыбу. Он счастлив. Он действительно был рад, что всё обернулось таким образом. Сейчас он был благодарен и судьбе, которую ненавидел, и самому Паку, которого тоже… Не особо жаловал. У него будто второе дыхание открылось… Ему это было нужно. Он и сам не представлял, насколько. — «Теперь всё будет иначе…».