Отречение

В какой момент сознание оставило его? Ронове честно попытался это понять, но не смог. Вот ещё он лежит в размытой канаве, вот слышатся ему шаги, вот над ним склоняется незнакомец с приятным голосом, называется Вильгельмом, и… Да, он что-то говорил о Стефании! Но что было потом? Ронове не помнил. Не мог он этого вспомнить — сознание отказывалось возвращать осколки памяти. Оставались лишь сухие, упрямые факты: он очнулся в чистой комнате под высоким белым потолком, лежал на мягкой постели, и в голове его было необычайно чисто и приятно. «Наверное, я умер!» — с облегчением подумал Ронове. После долгих недель метания, после всего передуманного, после пережитого и, что хуже всего, после всех разочарований в самом себе, такая чистота и белизна потолка была совсем чужой. Да, обстановка была бедновата для рая, кровать, хоть и добротная, явно старая, и стол, придвинутый вплотную к кровати тоже был не первой свежести, но он был перекрашен и мог обмануть невнимательного человека. А вот потолок был высоким на самом деле. «Как хорошо умереть…» — с этой мыслью Ронове попытался заснуть, но неожиданно ощутил голод. Ему подумалось, что после смерти души уже не должны испытывать голод и жажду, а это означало, что он поторопился с выводом и Ронове с сожалением открыл глаза. Он встал, разминая тяжёлые после очевидно долгого лежания ноги. Походил по комнате, оглядывая бедноватую обстановку: кровать, стол, ещё стул и всё — даже окна не было, лишь стена, явно замуровавшая в себе когда-то окно. В комнате было светло от свечей, что стояли на столе. Ронове хмыкнул, оглядывая свечи — горят, судя по натёкшему воску, часа три. Походил ещё, подёргал ручку дверей — чистую, белую дверь приятно было трогать. Дверь не поддалась, но Ронове не удивился. Было бы очень странно, если бы всё оказалось так просто. Он решил сесть на постель и ждать, когда к нему придут — в такой ситуации едва ли он мог сделать больше. Если его же поместили сюда, закрыли, зажгли свечи, значит, место, где он оказался, точно не безлюдное и за ним всё равно кто-то придёт. Ждать оказалось недолго. Наверное, его слышали и услышали его пробуждение — за дверью завозились, Ронове приподнялся, готовый, если что, хотя бы не даться врагу сразу, но дверь открылась и впустила в комнату приятную невысокую женщину, облачённую в простые, не форменные церковные или цитадельные одежды. –Вы кто? — спросил Ронове, растерявшись. Женщина стояла на пороге, смущалась. Она была очень миловидной внешне, и её неуверенная улыбка могли бы даже тронуть, но Ронове было не до волнений. –Здравствуйте, я — Карма, — отозвалась она с какой-то очень уж стремительной готовностью. — Я рада приветствовать вас, господин Ронове. Ваше прибытие — честь для нас! Ронове ничего не понял. Карма да Карма, это пустяки. Но вот его прибытие уже давно не было ни для кого честью. –Для кого это «нас»? — не удержался он. –Для всего нашего отряда, — Карма чуть склонила голову. — Мы очень боялись, что вы не проснётесь. Господин Вильгельм доставил вас в очень измотанном состоянии, вы были измучены. Абсурд начал обретать черты логики. Ронове понял по её поведению и словам, что он здесь важен. А ещё она упомянула Вильгельма, который, судя по всему, и был тем Вильгельмом, что его обнаружил и который говорил о Стефании. Так? скорее всего так. Вряд ли в том лесу живёт целое племя Вильгельмов. Также Ронове понял, что от Кармы ему толком не добиться ничего, и решил воспользоваться той неожиданной властью, что она сама ему дала. Напустив в голос лёгкую снисходительность и властность, Ронове спросил: –Кстати, где Вильгельм? Мне надобно поговорить с ним. Он угадал. Карма мелко дрогнула, ответила: –Он был здесь. Мне поискать его? –Да, поищи! — Ронове подавил вздох облегчения, похоже, скоро начнёт проясняться хоть что-то! Разошедшись, Ронове добавил: — и ещё было бы неплохо поесть! Карма кивнула и вылетела за дверь, захлопнула её, и тотчас в скважине зашевелился ключ. Заинтригованному Ронове новое ожидание показалось томительнее первого, но вот — свершилось, снова возня, снова Карма (крест и пламя! — поднос в её руках с горячим супом, холодным мясом и кувшином вина), а за неё уже знакомый Ронове Вильгельм. Карма выставила поднос на стол у кровати, заробела, когда Ронове торопливо принялся ей помогать (руководствовался он при этом желанием поскорее поесть), затем опустила голову, ждала новых распоряжений. –Ступай! — велел ей Вильгельм и Карма, бросив робкий взгляд на Ронове, покорилась. –Кто вы? Где я? Что вам нужно? Какое отношение вы имеет к Стефании? — Ронове не притронулся к пище, хотя желудок бунтовал. Вильгельм улыбнулся: –Ешьте. Ешьте, а я буду рассказывать. Повторять Ронове было не нужно. Он сел на постель, взял миску с супом, набросился, не замечая, как обжигает рот и язык. Вильгельм спокойно опустился на стул, разлил вина себе и ему, и заговорил: –Ваше чудо, Ронове, что я нашёл вас! Ронове фыркнул. Он хотел возразить словами, но суп был вкуснее и желаннее, чем жажда возражать. –Моё имя Вильгельм. Вряд ли вы знаете, кто я такой, но в определённых кругах я имею широкую известность. –Как уличные поэты? — Ронове отставил миску в сторону. После супа настроение его заметно улучшилось и Вильгельм начал казаться ему забавным. –Как тот, кто может всё. Я могу убить, могу подставить, могу купить должность, могу начать восстание…– Вильгельм улыбнулся уголками губ, и Ронове он перестал казаться забавным. Он взглянул на Вильгельма с откровенной неприязнью, но его это не смутило и он продолжал как ни в чём не бывало: –Я был магом, как Абрахам. но я никогда не был фанатиком. Я был церковником, но никогда не служил Церкви. –Так кому же…– Ронове поперхнулся словами, опасаясь услышать ответ. –Золоту, — легко отозвался Вильгельм, — золото — настоящая власть. Мир принадлежит дельцам. Тот, у кого есть деньги, может вооружить армию, купить себе карманного короля, купить себе титул и земли. Ронове тряхнул головой. Он был воспитанником Церкви Животворящего Креста, и это накладывало свой отпечаток. Неважно, что сейчас он оказался для этой же церкви, как и для любой другой, предателем, воспитание никуда не денешь. А их учили, что золото — это ничто, и важнее всего душа. Конечно, на мягких простынях спать приятнее, но разве золото есть цель? Цель — это свет. А тут… –Допустим, — промолвил Ронове, — допустим я готов в это поверить. Но зачем я здесь, где это самое «здесь» и какое отношение… –Терпение! — Вильгельм пригрозил ему пальцем в шутливой манере, но глаза его остались ледяными. — Люди, как же вам вечно хочется всех ответов сиюминутно, а между тем, всех ответов нет даже в ваших священных книгах! Так, о чём я? ах да. Как тебе прекрасно известно, Цитадель воюет с Церквями столько, сколько уже сложно представить лет. И эта война то затихает, то угасает. И тут твои дорогие друзья: Абрахам, Базир да Стефания с Рене внезапно оказываются в центре скандала, и обнажают сговор одной из мощных Церквей с Цитаделью. Позор, сумятица, разочарование в вере и в борьбе, сомнения, отток служителей от Животворящего, падение одного из столпов борьбы… было? Ронове угрюмо кивнул. Не совсем так, но примерно всё было. –И тут появляется у разрозненного мира церковников новый лидер — Рене, который герой, который обнажил гниль церквей, который сумел сосредоточить власть в своих руках и дать новую надежду, а заодно объявить прежних своих соратников врагами. Ронове сжал руки в кулаки. Это произошло против воли, но Вильгельм заметил его реакцию, однако снисходительно не отреагировал. –И жернова противостояния раскручиваются с новой силой, — продолжал этот странный делец, глядя на Ронове с ледяным спокойствием. — Но методы Церкви всегда были…радикальны. Сжечь, уничтожить, запугать, заставить… и, самое главное, жить по принципу «невиновных нет». Сам знаешь, что Абрахам вечно ходил под презрением и недоверием. И Стефания, по факту, вот-вот получит тоже лишь из-за происхождения. –К чему все эти…– Ронове не нравилось, куда эмоционально шёл этот монолог Вильгельма, и он попытался его прервать, но тот поднял ладонь вверх и напомнил ещё раз: –Терпение! — и продолжил уже мягче, — не все, кто желает воевать со злом Цитадели — сторонники Церкви. Часть дезертиров не смогла смириться с методами такой борьбы, но не отступила от священной войны. И ведёт её по-своему. –Без Церкви? — Ронове даже про мясо забыл в изумлении. –И некоторые представители Цитадели тоже желают разрушить её. Есть часть служителем магии, что хочет бороться с теми, кто эту магию обращает в путь к власти и в реки крови. –Бред! — Ронове попытался возмутиться. Он чувствовал, что если поверит в эти слова Вильгельма, то поверит уже во всё остальное. –Разве? — Вильгельм усмехнулся. — Абрахам предал Цитадель и перешёл на сторону Церкви. Думаешь, он один такой? Думаешь, Цитадель, это то место, где всякая магическая тварь живёт в достатке и дружбе? Есть ведьмы, что не желают травить и варить зелья; оборотни, что мечтают о семье; вампиры, что хотят выйти на солнце…и мелкие вурдалаки, которые устали от снобизма тех, кто выше и сильнее их! Хотя глаза Вильгельма оставались холодными, та горячность, с какой он говорил всё это, показала — он всё ещё больше принадлежит сердцем к Цитадели. Та могла презирать его, изгонять, отстранять, но он хранил её в своём сердце и переживал за тех, кто ещё не обрёл своего места в ней. –Вы не…– Ронове поперхнулся, закашлялся. Вильгельм услужливо пододвинул к нему кубок с вином, и Ронове поспешно отпил. Стало чуть легче. — Спасибо. Всё это занятно, но какое я к этому имею отношение?! –Рене пустил все силы на поиски Стефании, Абрахама и Базира, в том числе и меня, — Вильгельм усмехнулся, заметив испуг Ронове, — я ещё раз призову к терпению, прежде, чем ты выкинешь здесь что-то неподобающее! Хорошо, что предупредил. Ронове уже порывался вскочить, но услышав такое предостережение, разумно остался сидеть — в конце концов, рассказ Вильгельма, в самом деле занятный, ещё не был кончен. –Того же желает и Цитадель, — продолжил Вильгельм. — Они встали на третий путь, но они предположили, что явились на нём первыми. А это не так. Давно уже были те, кто желает сражаться с Цитаделью, но не одобряет методов Церкви. Просто эти отступники держались теней, а Стефания, Базир и Абрахам превратились в героев, прошли со скандалом. Их ищут в Цитадели, их ищут в Церкви, и ищет их оплот отступников. –И все заплатили тебе? — предположил Ронове с отвращением. –Да, — Вильгельм даже не стал отрицать. — И я со всеми согласился. Но потом я понял, что не буду покупаться за дорого, и продамся наконец, за идею. Я взял деньги, чтобы сделать больше денег. То, что дали Церкви и Цитадель я пущу в оборот вместе со своими средствами, чтобы подняться ещё выше. –Я не понимаю. –Я не удивлён! — заверил Вильгельм. — Оплоту Сопротивления и Борьбы нужны живые знамёна, символы. А ещё нужно вооружение, чтобы наконец низвергнуть и Цитадель, и Церковь. Церковь уже не та, она прогнила, погрязла в сговорах и изменах, ты сам знаешь это. Я же готов дать новую сторону в борьбе. Я поставлю во главе сопротивления Абрахама, Стефанию и Базира, они станут символами борьбы с Рене и смурным церковным духом. И война станет ещё громче. Ещё звучнее… –Зачем? — спросил Ронове. –Деньги, — ответил Вильгельм. — Чем громаднее война, тем больше у меня денег. Появление третьей силы, что презирает первую и сражается со второй — это шанс подняться в деньгах и во власти и навести, наконец, порядок. «Сумасшедший!» — понял Ронове. Слова были страшными и странными, совсем чужие, они не могли разбудить в Ронове сочувствия и найти в нём понимания. –Я вам зачем? — Ронове не отпускал этот вопрос. –Ты в хороших отношениях со Стефанией и Базиром, — Вильгельм взял деловой тон. –Так ты им не друг! — Ронове, наконец, догадался. –Я им не друг, — подтвердил Вильгельм, — но я им не враг. Я им самый лучший союзник из возможных. Я излагал им свои взгляды на мир, обещал им помощь, они частично заинтересовались, но… –Частично? –Да, Стефания точно. Она умная девушка. –Абрахам считает её дурой, — вдруг вспомнил Ронове и не сдержал улыбки. –Абрахам всех считает дураками. Он фанатик. И мне такой не особенно нужен. Его не любят, и работать с ним трудно. Если он не встанет в ряд живых знамён моего сопротивления, я переживу, — отозвался Вильгельм, — но Стефания и Базир…воплощения людей, которые сами поняли гибельности Церкви и не отказались от идеи воевать за людей! Они герои! –И они не здесь? –Пока нет, — Вильгельм не смутился от заметной издёвки Ронове, — но будут. Скоро будут холода, куда им деться? За ними охота, а здесь я дам им всё. –А я?..– напомнил Ронове. Он понимал, что его хотят использовать в очередной раз, но пока не понимал как именно. –А ты здесь как предварительное знамя. Знамя с маленькой буквы, если хочешь. Ты пошёл с ними, но отказался от них. Теперь ты отвернулся от Рене и тебя тоже хотят убить! Вильгельм говорил всё это радостно. Ронове же помрачнел. Он ожидал, что здесь ему уготована тоже какая-то. Пусть не самая великая, но всё-таки значимая роль, а оказалось, что Вильгельм назвал его «предварительным знаменем», пока, очевидно, не согласится Стефания?! Вильгельм угадал его мысли: –Когда они согласятся. Ты останешься при своём. Но Стефания, натравленная на меня Абрахамом, сомневается. А раз так — сомневается и Базир. Абрахам же не от мира сего, он, что называется, не ловит мышей, и не понимает, что личную неприязнь можно преодолеть для достижения глобальной цели. Он не готов к сотрудничеству, и из-за этого мы остаёмся там, где мы есть. –Поэтому я здесь? — тихо спросил Ронове. –В общем…да, — согласился Вильгельм. — Поэтому ты здесь. Нужно сдвинуть дело с мёртвой точки. Твоя недавняя близость к Стефании и Базиру сподвигнет их на то, чтобы поверить мне и сделать правильный выбор. А пока этого не произошло, я сделаю тебя героем в глазах сопротивления. Тебя уже назвали господином — слышал? Они думают, что ты отступил от Рене идейно! Вильгельм не выдержал, расхохотался. Ронове угрюмо смотрел на него. Отсмеявшись. Вильгельм продолжил: –Не обижайся, но я знаю, что ты не герой, и отступил от Рене только для спасения своей шкуры. Я знаю это. Они этого не знают. И я предлагаю тебе воспользоваться этим их незнанием. –Трусость здесь не причём! — резко возразил Ронове. — Я заблуждался, вот и всё! –Заблуждался или хотел заблуждаться из трусости — вопрос десятый! — Вильгельм великодушно отмахнулся, — важен факт! Сухой упрямый факт же в том, что тебя ищут, податься тебе некуда. И если ты умный человек, Ронове, ты согласишься с тем, чтобы остаться здесь — в штабе сопротивления. Здесь бедновато, но безопасно — за это отвечаю честью. –Честью дельца! –Дельца-подлеца, — подтвердил Вильгельм, — но это репутация, выработанная десятилетиями. Я не рискну ею и деньгами. Так что, Ронове?! Ты умный человек? Ронове знал, что в словах Вильгельма есть опасность, понимал прекрасно, что это не самый честный человек и, возможно, тот, кто предаст его при первом же случае. Но в словах его звучала также и правда, и шанс, и надежда… –Есть только одно, — заметил Ронове с горечью, боясь, что расписывается в собственной несостоятельности и сам у себя отнимает шанс на спасение и поддержку. –Что? — Вильгельм не терпел промедлений. Он распинался перед Ронове уже долго, и не понимал, почему тот ещё не согласился на такое блестящее предложение. –Одно опасение, — признался Ронове, не решаясь взглянуть в лицо потенциального благодетеля. — Я думаю, что Стефания, ровно как Базир и уж тем более Абрахам…короче. Вряд ли они будут мне рады. Он сказал это с отчаянием, с неприкрытым, с горестным отчаянием, в котором было не только сожаление о возможной утрате добродетели Вильгельма, но и скорбь о себе самом. Учуяв это, Вильгельм решил не давить и сказать мягче, чем планировал: –Стефания и Базир люди. Они мягкие, просто запутавшиеся и запуганные. Абрахам не простит, это я могу обещать, но эти двое…к тому же, как говорят. Вы были со Стефанией любовниками? –Не были! — сколько ещё надо было это слышать в свою сторону? Конечно, все видели, что Ронове флиртует с нею, что она и не отпирается, но почему же это так больно слышать Ронове? –Но она нравилась тебе? — уточнил Вильгельм. — Ведь так? Ронове промолчал. Он сам не знал. Сначала он подбирался к Абрахаму через нее, потом… потом было всякое. –А она была в тебя влюблена? — продолжал допытываться Вильгельм. Ронове кивнул. В этом можно было не сомневаться. Любимец Животворящей Церкви не мог оставить сердце Стефании холодным, особенно когда вдруг проявил к ней столько внимания и сердечности, когда демонстрировал ей свою поддержку. Да, она была влюблена, без всяких сомнений. –Тогда она точно тебя выслушает, — успокоил Вильгельм и ободряюще улыбнулся. — Не думаю, что у неё было много влюблённостей, скорее всего ты первый, а такое не проходит впустую. Если же послушает Стефания, хотя бы выслушает уже то, что ей понравилось от меня, выслушает, и, может быть прислушается и Базир. –А Абрахам? — Ронове, сам того не зная, задал правильный вопрос. –Его беру на себя, — пообещал Вильгельм слишком легко, чем сподвиг Ронове на ещё одну предосторожность: –Если я… то есть, когда я… — он не мог решиться. Он был никем, снова был никем, и не мог ни указывать, ни твердить, ни качать права. Но что-то же мог предпринять? И он попытался: –Если я всё сделаю, пообещай мне их не предавать и не обманывать! Пообещай, что сохранишь им жизнь? Есть множество способов обойти клятву. Достаточно слегка уверить самого себя в том, что ты делаешь не это. А что-то с близким смыслом, но названное другим словом. Например, ты даёшь клятву в том, чтобы не предавать кого-то и не обманывать, а сам знаешь, что не сдержишь её. Но клятву дать надо. И поскольку про существование рая и ада наверняка сказать нельзя, то клятву нарушить нужно аккуратно, например, заставить кого-то к тому предательству и обману, от которого сам зарёкся. Или сказать не всю правду до конца, руководствуясь принципом «сами не спросили, значит, сами виноваты!» Тогда архангелы и ангелы могут скрежетать зубами от ярости и бессилия: ты грешен, но юридически ты чист. Тебе нечего предъявить, ты не солгал, ты просто не сказал или сказал не так, а солгать — сказать заведомо неверное, промолчать сюда не входит. Вильгельм всё это прекрасно знал. Знал это и Ронове, но это было его единственной возможностью как-то обезопасить Стефанию и Базира, и тогда он потребовал клятву от Вильгельма. –Крест и пламя! — вздохнул Вильгельм. Но протянул руку к Ронове ладонью вверх, — клянусь светом и тьмой, магией Цитадели, Крестом Церкви и Золотом людей, что не собираюсь причинять вреда или предавать Стефанию и Базира. Также обещаю сохранить им жизнь, если это будет зависеть от меня. Ронове кивнул — это всё, чего он мог требовать. Вильгельм и без того оказался слишком великодушен и позволил ему этот каприз. –Договорились! — возликовал Вильгельм и поднялся из-за стола, — набирайся сил, мой соратник, мой друг. Немного позже я представлю тебя сопротивлению, и ты должен сказать им вдохновляющую речь. –Речь?! — Ронове пришёл в настоящий ужас. Оратором он не был отродясь. –Что-нибудь простое, — успокоил его Вильгельм, — о завравшейся Церкви, о Рене, который хочет тебя убить, о том, что ты готов бороться с Цитаделью, но не в лоне Церкви… Лицо Ронове выражало такое смятение и ужас, что Вильгельм вздохнул, как показалось Ронове с огорчением: –Совсем простое. Расскажи правду. Словом, выполняй задачу, отрабатывай своё право на помилование и жизнь! И ещё… Вильгельм щёлкнул пальцами, и дверь распахнулась без всякой возни в скважине, на пороге возникла Карма. –Господин Вильгельм? — с готовностью она ждала его распоряжений. –Его надо обрядить во что-то подобающее! — Вильгельм указал на Ронове так, словно самого Ронове здесь не было, — и привести его лицо в порядок. –В плащ? — живо спросила Карма, бросая игривый взгляд на Ронове, который он, впрочем, уже не замечал, ощущая неприятный лишь холодок от всей активности, порождённой Вильгельмом. –В походный костюм, — легко решил Вильгельм, — в добротный, но так, чтобы казалось, что он провёл долгие дни в дороге. –Поняла! — пискнула Карма. Ронове попытался вмешаться: –Мой костюм в дороге провёл столько же, сколько и я! Вильгельм взглянул на него невнимательно, с раздражением. Так смотрят на назойливую муху, что своим жужжанием отвлекает от какой-то важной мысли: –Да, друг мой, но он не продаст образа. –Продаст? — испугался Ронове. –Я беру тебя, чтобы продать образ! — напомнил Вильгельм. — Мы же договорились! Карма, ты поняла? И обувь…дьявол в деталях! –Поняла, господин. Насчёт костюма…бархат, шелк? Или кожа и лён? Карма взяла деловой тон очень быстро, похоже, для неё это было не в новинку. И этот бойкий её тон отвратил Ронове от её миловидного лица. –Я должен стать знаменем, а не образом продажи! — возмутился Ронове. –Это одно и тоже, — отмахнулся Вильгельм, — для меня так. Карма! Мягкая кожа и лён. –Красный цвет? — предлагал неуёмная Карма. — Цвет крови, войны, страсти… –Тёмно-зелёный или синий, — возразил Вильгельм, — два образца от портного покажешь. Вечером сбор. Ронове должен быть… –Я не на это соглашался! — запоздало возмутился Ронове, понимая, что его участь толком-то и не сменилась. Рене сделал его образом, но не менял оболочки, а Вильгельм, похоже, собирался изменить в нём всё. Вильгельм соизволил обратить на него внимание и, стараясь сдерживать раздражение, отозвался: –Условия те же. Не спорь с согласованным для своего же блага! Карма?! –Поняла! — Карма снова вихрем унеслась. Вильгельм снова обратился к Ронове: — друг мой, роль знамени не только почётная и героическая. Но ещё и сложная. Нам всем придётся изрядно потрудиться и очень постараться, чтобы добиться нашей общей…ведь общей? — цели. Отступать было некуда. Ронове кивнул. –Прекрасно! Мы поладим! — Вильгельм снова стал обходителен. — Отдыхайте, мой друг! Но не забудьте подумать над речью. Я же вас покину, дела! Ронове лишь растерянно кивнул. Вильгельм с облегчением выскочил на свободу — ему был утомителен этот неотёсанный, растерявшийся человек, который не мог даже в толк взять простых вещей. Но, что делать? Проект Вильгельм затевал масштабный, и для этого требовалось всё мужество и вся собранность. –Прорвёмся! — Вильгельм усмехнулся своим мыслям и неспешно уже, было, двинулся по коридору, когда Карма нагнала его. –Господин, у меня письмо для вас! — умная прислужница протянула Вильгельму конверт и ретировалась. Вильгельм вскрыл его небрежным заклинанием и развернул лист, провозгласивший следующее: «Церковь Святого Сердца, Служитель Света и слуга Закона Небесного Рене к охотнику и предателю Вильгельму. Вильгельм! ты полагал себя умнее всех и, может быть, до поры ты и был умнее всех. Но это лишь от того, что ты связывался с идиотами. Я таким быть не желаю. Я передаю тебе ультиматум: либо до конца лунного месяца ты передаёшь в руки святого правосудия и Стефанию, и Базира, и Абрахама. Как обещал, либо мои переписки с тобой отправятся в Цитадель! Я не побоюсь себя уронить. Я не побоюсь лишиться чести и даже жизни — не думай, не все так дорожат жизнями как ты. Решайся. До конца лунного месяца!» Вильгельм прочёл два раза, затем констатировал весело: –Вот же сучий сын! Но весёлость его быстро прошла. Это письмо показывало как нельзя лучше, что пора переходить к решительным действиям.