Отречение

Всю дорогу до Штаба Отступников Базир провёл в молчании и мрачном раздумье. Он был настолько поглощён попыткой осознать происходящее, что не заметил ни пути, ни дверей, в которые его проводили. Грегор попытался заговорить с Базиром, но успеха не добился, и понимающе отстал. Только когда распахнулись двери Штаба и на пороге возник высокий и могучий мужчина, Грегор пихнул Базира под рёбра, заставляя взглянуть на встречающего. –Это мой брат, — объяснил Грегор с неожиданным смущением. Базир промямлил что-то неразборчивое, но его уже ждали, его ждали больше других, и потому любое блеяние было бы принято с одинаковым радушием — Базира провели в большую залу. В этой зале было много света — на широких подоконниках стояли целые ряды свечей, хотя был ещё день. По стенам, образовывая плавные волны, висели широкие серебряные и золотистые ленты, на эти ленты крепились цветы — в основном мелкие, круглые и пушистые — их названия Базир не знал. Но от них исходил очень яркий цветочный аромат, который в сочетании со свечным жаром и воском создавал духоту. А ведь ещё были гости! Они располагались на стульях и лавках, которые занимали почти всю залу, и всё равно было тесно! Слишком много собралось здесь отступников — и люди, и бывшие церковники, и не нашедшие себя в Цитадели маги, ведьмы и мелкая нечисть — им не хватало места. Они впихивались на лавки до отказа, садились на один стул вдвоём, и стояли в том узком пространстве между рядами лавок и стены, которого не хватило бы для размещения ещё одной лавки или одного стула. Но они набивались, продолжали набиваться в комнату. Базиру стало тяжело дышать. Чужое дыхание, свечной жар, духота, цветочный одуряющий аромат… всё это утомляло мгновенно, в висках запульсировала боль. Базир пытался оглядываться, ему было тесно и душно, слишком жарко и слишком неуютно, но он упрямо продолжал оглядываться на проходы, где всё прибывали и прибывали гости, на жалкий закуток, свободный от лавок, у самого окна, никем не занятый по какой-то причине, на притаившуюся в конце зала явно самодельную арку, увитую такими же лентами и цветами. Видимо, у этой арки и должны были пожениться Ронове и Стефания? да, наверное. Базир, с усилием вытянув шею, стараясь не задохнуться, понял, что эту арку видно с каждого места. Сейчас там было ещё пусто, и гости переговаривались между собой, причём вытащить хоть какую-то мысль из этих разговоров было выше сил Базира — под духотой и тяжестью цветочного запаха все эти разговоры вполголоса сливались в мерное сонное жужжание. Базир набрался смелости, глубоко вдохнул и нырнул в самую толпу, рассчитывая пройти до свободного закутка. Ему очень хотелось прорваться, вырваться из цепкого окружения толпы — он вообще не любил большого скопления народа! Здесь же ещё был маленький зал и одуряющая духота. Силы света сжалились над Базиром, и чья-то рука вырвала его из толпы в тот самый миг, когда, казалось, чужие плащи, мантии, сюртуки и платья готовы были накрыть его с головой и погрести в недрах своих тканей. Базира вытащили в тот самый закуток решительно и твёрдо, так решительно, что не оставалось никаких сомнений: тот, кто это сделал, знал, кого вытаскивать и обладал достаточной властью для этого. Базир хватанул ртом воздух, ему стало чуть легче дышать, боль в висках понемногу отступила. –Идите за мной, — велел ему незнакомый голос, и снова та же рука потащила его куда-то за арку, за ленты. Базир повиновался. Цветы мелькали перед его глазами, лица сплывались в одно уродливое и почему-то жёлтое (желтизну добавляли отблески свечей), затем его неожиданно…ввели в скрытую, явно незаметную для всех дверь и в лицо повеяло прохладой. –Я рад, что вы присоединились к нам сегодня, — промолвил Вильгельм, оказываясь перед Базиром, подавая ему руку для сердечного рукопожатия, — я рад, очень рад! Всем своим лицом Вильгельм демонстрировал свою радость. Да чего там лицом — всем видом. Он был одет весьма щегольски, гладко зачесанные волосы, дорогая мантия, отделанная кружевом, туфли. Блеснувшие пряжкой и каблуком… можно подумать, что это у Вильгельма большое событие в жизни, не меньше! –Я не… — Базир нерешительно пожал руку Вильгельму, но почти сразу отдёрнул её, соображая, что не следует так уж очаровываться этим человеком. В конце концов, Абрахам не доверял ему! –Да-да, — закивал Вильгельм, ничуть не обидевшись на резкость, — я понимаю, всё понимаю! Вы решили поздравить своих друзей со свадьбой, только и всего! Ну, что я могу сказать — Ронове сейчас к нам подойдёт. Можете передать ему свои поздравления лично. Базиру, однако, было плевать на Ронове. –Стефания, — промолвил он хрипловато, — мне нужно поговорить со Стефанией. –О, понимаю! — поспешил уверить его Вильгельм, — но поймите и её! Сегодня её свадьба. Все эти гости собрались, чтобы поздравить её, и… –Объявить решительную войну Цитадели, — прервал Базир, — я знаю. –И это тоже, — здесь Вильгельм не стал лукавить, — но это всё-таки её день. Она сейчас одевается, и я думаю, что общество мужчины сейчас будет ей лишним. К тому же, не хотите вы её скомпрометировать? Вильгельм хихикнул. Базир нахмурился: –Я поговорить хочу! Причём тут какие-то компроматы? –Ну, мой друг, она сейчас в волнении! Чуть позже, когда пройдёт церемония, вы можете наговориться с ней хоть до упаду! — Вильгельм прижал ладонь к сердцу, выражая свою уверенность в собственных словах, — но сейчас, сейчас, мой друг, лучше её не беспокоить. Она не будет рада. А вот с Ронове вы встретитесь хоть сейчас. Что-то было неубедительное во всём этом, слишком фарсовое, напускное. Базир поморщился, пытаясь быть вежливым и понимающим: –Спасибо за ваше предложение, но я хотел бы лишь прояснить с ней один вопрос… –Сейчас вас к ней не пустят, — вздохнул Вильгельм, — я хотел преподнести ей в подарок ожерелье, но женщины, взявшиеся помогать ей с платьем и причёской, были готовы меня убить. Вильгельм небрежным жестом одной рукой открыл крышечку тонкой серебристой коробочки, и перед Базиром на мгновение мелькнуло жемчужное ожерелье, блеснуло изящное перламутровой красотой, и снова скрылось под крышечкой. –И даже мне не позволили! — вздохнул Вильгельм. — Женщины бывают жуткими, скажу честно. Базир немного устыдился. Вильгельм был расстроен, а Базир, в самом деле, может быть проявлял грубость, а ведь его принимали весьма радушно! Он поспешил объясниться: –Я просто не верю в то, что Стефания…я не верю, что она простила Ронове и поверила ему. –Я тоже, — признался Вильгельм. — Я вообще считаю, что сейчас это будет неуместно, но они настаивали на браке. Не знаю. Один ответ — женщины! Женщина может скрывать свои чувства очень долго, а тебе будет казаться, что ты её знаешь, и всё же в один день она тебя удивит, докажет с лёгкостью и изяществом, что ты всегда был слепцом! Вильгельм примолк, на лице его возникла тихая задумчивость. Базир молчал, не зная, как прервать эту задумчивость, да и нужно ли это делать? Вильгельм отряхнулся от своих мыслей, и неловко резюмировал: –Всякое бывает, мой друг, но я вас оставлю. Вам, наверное, хочется поболтать! И ещё до того, как Базир успел хватиться, обернуться и сообразить, Вильгельм исчез. А Базир остался лицом к лицу с бледным и, похоже, чуть захмелевшим Ронове. –Какие люди! — криво ухмыльнулся Ронове, и протянул руку Базиру, — я рад, что ты…тьфу ты! У него немного заплетался язык. Сейчас этот Ронове не был похож на себя. Он, когда-то покоряющий женщин своим лукавым взглядом, сейчас этот самый взгляд не мог сфокусировать. –Попробуй ещё раз, — холодно предложил Базир, не подавая руки для приветствия. — Надо же было так нажраться в день собственной свадьбы! –Надо было! — Ронове понурил голову и вдруг прыснул как-то истерически и тонко, тут же зажал себе рот ладонью и посмотрел на Базира, — дружище! О, дружище, ты даже не представляешь! Ты не представляешь… –Надеюсь, у Стефании помутился ум, — Базир не скрывал своего отвращения к Ронове, которого ожидал увидеть в искуплении, покаянии или силе. Но не таким! Не павшим, не презренным, не слабым. Зачем же Стефа выходит за него? Может впрямь спятила? –Не-е, — отозвался Ронове, глядя на Базира с мутной ехидцей, — не-е-ет! Её ум в порядке. Но только он! И он снова прыснул. Базиру стало тошно. Ему захотелось уйти как можно дальше от этого хмельного дыхания и явно неадекватного рассудка… Но Стефания! Базир добирался сюда, чтобы убедиться в её покое и стабильности. Не для Ронове же! –Удачи, — процедил Базир и направился по тому пути, по которому его сюда привели. За время его отсутствия, в залу набилось ещё больше народу. Базир рассчитывал остаться всё-таки в первых рядах, чтобы Стефания его увидела, но его легко смяли и запихнули куда-то назад, почти к самому концу зала. Напрасно Базир ругался и работал локтями — толпа не желала его пропускать. Вернее, не желал Вильгельм. Он ещё утром дал чёткое указание нескольким верным людям, не пропускать Базира в первые ряды. Любому идиоту понятно, что Базир, хорошо знающий Стефанию, может понять, что её роль лишь играют, и тогда пиши пропало. Именно для того, чтобы не допустить случайных ненужных знакомых и разоблачений — Вильгельм распорядился поставить и свечи, и цветы развесить — создать духоту, в которой невозможно думать, и был щедр на приглашение гостей. К тому же, сегодня лже-Стефания должна была по его замыслу умереть. И чем больше народу это увидит, тем будет лучше для общего дела. Но самую главную опасность — Базира — надо было держать подальше, иначе — прощай символ объединения, привет разногласия и раскол едва-едва собранного и начавшего жить Штаба Отступников. Наконец зала взорвалась аплодисментами. Базир подпрыгивал, чтобы увидеть сквозь головы и руки то, что видели другие, но его невысокий рост и положение позади многих не позволяло ему многое увидеть. А в зале появился Ронове — облачённый в красный парадный, отделанный золотом плащ, приведённый в самый прекрасный вид, и даже напудренный — он выглядел настоящим красавцем. И, словно в доказательство этого, рядом с Базиром тихо вздохнули. Базир скосил взгляд в сторону вздоха и увидел тоненькое, совсем нежное создание, совсем ещё невинное, робкое, и с полными отчаяния и слёз глазами. Ну понятно, Ронове уже отметился и здесь! Успел вскружить голову, мерзавец. Базир покачал головой, пока женщина, стоящая рядом с влюблённым и отчаявшимся созданием, выговаривала ей за этот вздох: –Елена! Как тебе не стыдно? Что подумают другие? Выговаривала шёпотом, без злости, с сочувствием и осторожностью. Базир мог понять чувства этой женщины: как и эта женщина, он понимал, что Ронове, и вздохи по нему, как и по ему подобным, добром не заканчиваются. Зал вторично взорвался аплодисментами. На этот раз при появлении Стефании: Базир видел, как в залу вплыло что-то потрясающее, белоснежное, кружевное. Базир не понимал ничего в платьях, но мог с уверенностью сказать, что ничего подобного у Стефании не было за всю жизнь — платье стоило целое состояние, оно могло украсить бы кого угодно, даже самую невзрачную и серую фигуру. Единственное, что не нравилось Базиру это шляпа с вуалью. Смотрелось красиво, он понимал, но ему хотелось бы поймать её взгляд, или хотя бы иметь иллюзию того, что её взгляд можно поймать, но вуаль скрывала лицо. Стефания повернулась к залу, помахала всем присутствовавшим, на её шее блеснул жемчуг…видимо, Вильгельм всё-таки добрался до неё. Он, кстати, был рядом, держался в тени, в первом ряду, махал ответно, хлопал, подбадривал, и даже, сунув в рот костяшки пальцев, залихватски свистнул, вызвав смех. Базир рассматривал Стефанию, находившуюся так близко, но остающуюся так далеко, со смешанными чувствами. Она была красива, волосы её были уложены, сама она сверкала драгоценностью и уходом, но это было непривычно. Базиру было дико непривычно видеть её такой, ставшую совсем чужой, стоящую подле Ронове. Он оглядывал её, не зная, стоит ли оставаться ему здесь, или вернее всё-таки уйти; не понимая, что именно его смущает в ней. Наконец, кажется, понял: вес. Да, Стефания не была теперь худой как прежде — может отъелась вволю и успокоилась? Или дело в платье? В этом роскошном, отвратительно-роскошном платье? –Ну-ну, братья! — к арке выступил высокий мужчина с весёлым лицом. Базиру он показался смутно-знакомым, а может быть, лишь показался, но смотреть на него было проще и приятнее, чем на Стефанию. — Все мы знаем, для чего мы здесь собрались. Мы сегодня станем свидетелями рождения нового мира, нашего мира, в котором Цитадель, как истинное зло — падёт, а Церковь, как зло пришедшее — утратит свои силы. А ещё сегодня мы станем свидетелями соединения людским законом двух сердец, двух имён и двух судеб. Все мы знаем, что значат для нас Ронове и Стефания, знаем, что благодаря их смелости, их храбрости и их любви наш Штаб, наш Орден и наши ряды разрастаются. Всё больше людей приходят к нам, желая последовать их примеру и сразиться со злом, не становясь при этом злом другим… «Смелость Ронове! Что ж, это что-то новенькое!» — с тоской подумал Базир, и он отвёл глаза, чтобы справиться с новой волной отвращения к Ронове. Взгляд его встретил снова девчонку, названную Еленой. Она храбрилась из-за всех сил, сжимала зубы, часто моргала… «Любовь! О, бедная любовь!» — Базир поспешно отвёл глаза, чтобы не смущать её своим вниманием, снова уставился на арку. Видел он немного — кусок платья Стефании, немного мантии Ронове и кусок арки, увитой лентами и цветами. –А сейчас, — продолжал мужчина, обращаясь уже к Ронове и Стефании, — в знак рождения нового мира и в знак рождения вашего общего будущего, не по закону церковному, но по закону людскому, протяните друг к другу правые руки. Стефания и Ронове развернулись лицом друг к другу, выполнили требуемое. Ронове был бледен — даже со своего места Базир видел это и поразился: неужели так волнуется?! На каком же условии его простила Стефания? Мужчина же взял поднесённую золотую ленту, и обмотал её трижды вокруг запястий их правых рук: –Не законом церковным, но законом людей, не волей служителя, но волею света, не словом церковника, но словом любви, я, свободный человек, перед лицом братьев и сестёр своих разного рода, спрашиваю у тебя, Ронове: берёшь ли ты эту женщину в жёны? Ронове не видел свадеб людей. Только церковных, и ритуал его заинтересовал. Церковники же на подобных торжествах молились и проповедовали, а здесь было упрощённо и очень понятно. –Д-да…– голос Ронове немного дрогнул, а может быть, Базиру лишь показалось? –Говоришь ли ты свободно, говоришь ли ты от имени закона людского? — допытывался мужчина. –Да, — на этот раз Ронове сделал над собою усилие и ответил твёрже. Даже немного улыбнулся, чем вызвал у Елены, стоящей рядом с Базиром, тихий вздох и судорогу на лице — она тщетно боролась со слезами, и по ней было видно, что она готова отдать всё немногое, что имела, лишь бы стоять сейчас вместо Стефании. –Спрашиваю у тебя, Стефания… Ответы Стефании были ясными, громкими. Она не робела. Что-то было не так в её голосе, что-то чужое, но робости не было точно. Базир нахмурился, сам не зная, почему его так нервирует этот громкий её голос. –Перед взором людей и по закону людскому, я объявляю вас мужем и женой, — провозгласил мужчина, снимая ленту с их рук, — испейте же вина из рук вашего брата! –И перейдём к закускам! — весело заметил Вильгельм и снова вызвал смех. Мужчина щёлкнул пальцами, к нему поднесли кувшин с вином и два кубка. Он степенно и важно разлил вино по кубкам, затем протянул один Стефании, другой Ронове, и замер, ожидая финала церемонии. Ронове и Стефания обменялись кубками. –За новый мир! — громыхнул Вильгельм, и зала подхватила его восторг, зааплодировала, заулюлюкала. Лишь двое, пожалуй, не разделяли этого буйства: Базир, всё ещё осоловело-грустный и разбитая своей любовью Елена, но их нельзя было заметить в этом буйстве. Ронове отпил немного и отставил в сторону кубок, похоже, ему и без того уже хватало хмеля в крови, Стефания же допила до конца, сделала это профессионально и быстро в три крупных глотка, и тоже зааплодировала… Сначала Базир, да и никто, в общем-то, включая «Стефанию», не понял, что произошло. Просто вдруг у неё подкосились ноги и она, не удержавшись, совершенно неожиданно упала, и не смогла подняться. А потом пришла боль. Когда она завыла, и, захлёбываясь чем-то чёрным, начала кашлять, пытаясь вздохнуть, было уже поздно. За несколько секунд всё веселье угасло. Базир попытался броситься к ней, сам не зная для чего, но Вильгельм уже нависал над Стефанией и, когда Базир пробился к алтарю, отшвырнул его: –Ты лекарь? Ну и проваливай! Базир осел, чьи-то руки тотчас его подхватили с пола и усадили, он же, не соображая, остекленело глядел на бьющуюся Стефанию, на Вильгельма с несколькими магами и соратниками, что склонялись над ней, но не понимал, что видит. Он попытался вскочить несколько раз, но его усадили. Кто-то рядом с ним плакал, кто-то сползал по стеночке, кто-то даже закричал что-то об убийстве и мести… Туман отступил, когда замерло движение. Вильгельм, всё ещё облачённый в торжественные и славные одеяния, поднялся. На лице его залегла яростная чернота: –Это яд. Она мертва. –Этого не может…– Базир сполз со своего места, рванулся к Стефании, но его легко перехватили. Смутно Базир узнавал эти руки и это лицо, даже всплыло в его сознании имя: Грегор, но что всё это значило? –Тихо, парень, тихо! — убеждал его Грегор, перехватывая движение Базира, действуя невольно на руку Вильгельму, — мы отомстим за неё. За всех отомстим. Вильгельм слышал это. Он видел как в испуганных и недоумевающих лицах, как в ошалевших глазах зреет что-то большее: ярость, гнев, месть. Да, сегодня они оказались сплочены больше, чем прежде — сегодня их соединил умерший, жестоко и подло убитый на их глазах символ. И это даст сил для борьбы. И это даст им всем дополнительное стремление сразиться и победить. Ради этого стоило пожертвовать дурой-актрисулькой, и шикарным жемчужным ожерельем, в жемчужинах которого и был яд, медленно впитывающийся в кожу, вдыхаемый лже-Стефанией всю церемонию. –Кто разливал вино? — спросил Вильгельм, поворачиваясь к одному из своих ненужных соратников. Нужно было назначить козла отпущения, это не из личной неприязни, это ради дела. –Я не…– напрасно он отбивается, напрасно молит, плачет — все полны гнева и бешенства, собственный страх они маскируют ненавистью и злостью, им видится спасение в жестокости, в кличе: «Распни!», и это на руку Вильгельму. –Арестуйте! — хрипло приказал Вильгельм, замечая краем глаза, что Ронове очень удачно сполз по стене, и будто бы омертвел. Сейчас вокруг него сочувствие, и он в шоке, что ж, разборки будут потом, пока его поведение тоже очень удачно. Мужчину сваливают за спиной Вильгельма, колотят от души. Он плачет, кричит, что только проводил церемонию, что зла в нём не было, но кого это волнует? Правда теряет смысл, когда она известна лишь одному человеку, которому ложь нужна больше. –Отведите…– Вильгельм играет в растерянность, он распоряжается увести Ронове, и тотчас вызываются женщины, среди которых тут как ту миленькая и робкая Елена С., велит унести Стефанию в подвал, для осмотра, увести распорядителя церемонии, растерянно что-то говорит собравшимся. Но его обрывают: –Мы отомстим! Эти шакалы проникли в наши ряды и убили нашу Стефанию! Они поплатятся за это. Они найдут смерть. Мы все вступаем в войну, в которой нет места пощаде! Вильгельму подходит и это. Он обводит взглядом собравшихся, говорит тихо: –Я на распутье. Вы все видите, что бывает, когда тянешь слишком долго с необходимостью. Мы можем разойтись сейчас или воевать до победы или поражения. За наших детей, за наше будущее, за павших братьев, за нашу Стефанию, которая умерла на наших глазах и от нашего бездействия, предположив, что мы способны её защитить. Как мы поступим? Пойдём против Цитадели? Пойдём ли против Церкви на войну с Цитаделью до победы? И единый порыв, настоящее море, буря: –Да! Вильгельм доволен, но умело скрывает довольство за скорбью: –Тогда объявите всем, что мы ждём под своими знамёнами сторонников. Расскажите всем, что здесь произошло. Расскажите, как молодая девушка не проживёт свою жизнь из-за подлости и коварства! Вильгельм ответствует так, и уходит прочь, сделав знак одному из своих людей привести за собою Базира. Базир приходит в себя лишь к закату. Спадает шок и лихорадка отступает. Всё это время Вильгельм терпеливо дожидается пробуждения, отдавая последние поручения своим людям: больше присутствия Вильгельма не нужно, ему пора зарабатывать на масштабной войне, которую он так желал, и по его подсчётам сейчас Базир должен принять правильное, и очень нужное решение. –Я скорблю, — замечает Вильгельм, когда Базир приходит в чувство. — Это какой-то кошмар, бред, от которого, кажется, я проснусь, и всё будет как прежде. –Этого не может быть. –Я скорблю, — повторяет Вильгельм, наливая своей рукою вино Базиру, — я успел привязаться к ней. Жаль, что наше знакомство началось так погано, жаль, что вы и Стефания не доверились мне сразу, пошли за Абрахамом… он хороший маг, но фанатик! «Создавший мне много проблем!» — напоминает себе Вильгельм, но только разводит руками, мол, ничего не изменишь. –Этого не может быть… — Базир обхватывает голову руками, — она же…как же? Она точно мертва? Вопрос звучит глупо и наивно, но Вильгельм не думает указывать на это: –Яд был в вине. Очень быстрое действие. Она точно мертва. «Дважды!» –А Ронове? –У себя. Наверное, пьёт, — Вильгельм вздыхает, — он в скорби. Я не знаю, как ему сказать слова утешения, но я знаю, что должен это сделать. Базир молчит, ему хочется спросить о чём-то, но все слова куда-то отступают, кажутся глупыми и неважными. Стефании больше нет! её больше не будет! Она упала. Она кричала. Она плевалась чёрным и желчным. Она умирала тяжело, а Базир не успел, не смог к ней подойти. –Ты бы не помог ей, мой друг. Как и я, — Вильгельм угадывает его мысли, — это очень сильный яд. В мире подлости есть страшные вещи, есть и те, которые не имеют обратного хода. Симптомы проявились с запозданием, уже на последней стадии. До этого она, вернее всего, чувствовала лишь боль в голове, ну, может лёгкую тошноту. Но это был день свадьбы — она нервничала. Нерв-ни-ча-ла. В прошедшем времени. Теперь никогда Стефания не будет больше нервничать. Всё, что она делала, осталось там, позади. Никогда она не встанет, не пойдёт, не засмеётся, не занервничает. Никогда. –Увидеть её можно? — Базир не узнаёт своего голоса. Он не узнаёт и своих рук, и своего тела не может ощутить, его будто бы вырвали откуда-то и швырнули вниз. –Сейчас её готовят к церемонии похорон, — Вильгельм закрывает лицо руками, трёт уставшие, воспалённые глаза, — это ужасно. Когда умирает молодость, это ужасно. Базир молчит. Он пьёт вино. Не осознавая, что делает, не чувствуя вкуса, смотрит на Вильгельма, но видит ли его? Перед глазами Стефания, падающая на пол в своём роскошно-отвратительном платье, задыхающаяся. –Грегор сказал, вы, мой друг, не хотите больше воевать, — Вильгельм переходит на то, что ему важно, — я понимаю. Я распоряжусь, вас отвезут до его деревни уже к утру. –Воевать? — Базир не сразу понимает, что такое ему говорит Вильгельм, и не сразу соображает, кто такой Грегор. — Я не могу увидеть похороны Стефании? «Похороны» — мерзкое слово. Слово травит Базира, стискивает его в стальных объятиях. –Можете, — возражает Вильгельм, — вы здесь желанный гость. Вы ведь тоже символ борьбы и нашего Ордена. Но здесь опасно находиться, вы видите. Я не могу гарантировать безопасность… Вильгельм осекается. Делает он это весьма расчётливо, чтобы точно не оставить сомнений в своей искренности. –Мне плевать на безопасность! — огрызается Базир. –Стефания так тоже говорила, — Вильгельм настаивает, — но она была лидером нашего ордена, и я мог позволить ей такой риск, хотя сейчас вижу, что зря. Но она сделала много для нас, для нашей борьбы. А ты, мой дорогой, всего лишь гость… –Я же тоже символ? — Базир умный человек, но в скорби, а это значит, что и его разум может быть слишком очеловеченным, чтобы удержаться на краю пропасти. –Да, но вы же не хотите…– Вильгельм вдруг робеет, — я не прав? –Это мой долг, — Базир сжимает руки в кулаки против воли, — Стефания должна быть отомщена! Вильгельм изо всех сил изображает растерянность, такая удача ему и не снилась! –Мне некуда деться, — объясняет Базир, — я слишком долго прохлаждался. Я слишком много позволил себе счастья, а война не кончена. И она забирает жизни, тихие и славные жизни. Если… вы возьмёте меня к себе? Позволите мне быть в этой войне? «Да ради тебя, дружок, это всё и затевалось! С этим Ронове уже сладу нет!» — едва не срывается Вильгельм, но опыт охлаждает пылкую кровь, он бросается к Базиру: –Мой друг, обещаю, ты отомстишь за смерть Стефании! ты займёшь подобающее место! В конце концов, так даже лучше. Ронове для обложки и шика, но во время борьбы нужно что-то иное, по-настоящему сильное, волевое и не падкое на вино. Да и умное желательно. Вильгельму Базир подходит. А Базир выныривает из тёмной воды внутренней смуты, ему легче дышать, он понимает, что в итоге может искупить свою праздность и свою недолгую свободу — должен искупить. Дело, любое дело, требующее усилия, лучше, чем скорбь, чем самобичевание без итога и смысла. А теперь Базир видит, что с ним ещё не всё кончено, что он ещё может что-то сделать, и пусть даже ему придётся принести себя в жертву — разве не примет он этого? Разве не заслужил он смерти? –Нужно отдохнуть, — замечает Вильгельм. — Я предлагаю ивовый настой для успокоения нервов. Это верное средство, здесь я гарантирую результат, и… –Я бы хотел навестить Ронове. Я думаю, моё слово скорби будет более точным, — Базир перебивает Вильгельма, но Вильгельм не думает злиться. Есть люди, которые сами по себе сильны. Они не скорбят и не поддаются боли, они проживают самый страшный момент осознания, а потом заталкивают прожитый опыт подальше. Изо всех сил занимая себя делом. Наверное, Базир относился к таким людям больше, чем хотел бы относиться. –Тебя проведут к нему, — Вильгельм только и мог что согласиться. Хотя Базир решился и храбро, но шествуя по извилистому коридору Штаба, понимал, что сказать Ронове ему особенно и нечего. Они уже поговорили и диалог их был не самого тёплого чувства. И теперь? Мне жаль, Ронове? Ронове, я скорблю о Стефании больше, чем ты? Базир не знал, что сказать, но надеялся, что слова придут к нему сами. –Сюда, — указал провожатый на тяжёлую дубовую дверь, выделявшуюся среди дверей коридора — маленьких, белых и серых. –Спасибо, — Базир кивнул, не зная, как поступить, потоптался ещё перед дверью, затем предположив, что Ронове спит, сваленный хмелем (а как иначе? У него горе!), толкнул дверь, не думая постучать. Ронове не спал. Он лежал в постели, и при появлении Базира испуганно забился под одеяло, но за мгновение Базир успел заметить трепыхнувшееся белое тело, юркнувшее туда же, под одеяло, с головой, весьма очевидно обнажённое. От неожиданности Базир смутился: –Изви… И осёкся. Теперь до него дошло. –Это не то, что ты подумал! — запоздало воззвал Ронове, но Базир его не слушал и рванул одеяло. В свечном блеске мелькнула знакомая робкая нежность, ещё недавно отчаявшаяся в своей безнадёжной любви Елена. Оказавшись перед Базиром обнажённой, она испуганно юркнула за одеялом, закрутилась в него и бросилась прочь от кровати, простоволосый растоптанный человечностью ангел. –Стефания ещё не остыла…– Базир не мог уложить в свой голос всю ярость, его переполнило гневом и бешенством настолько, что жажда физической расправы накрыла его с головой, и он, не примериваясь, со всей силы, которая была ему обычно чужда, ударил кулаком в лицо Ронове, и даже вздохнул с облегчением, услышав мерзкий хруст. Но как же этого было мало для той подлости и гадости, что открылась ему! Базиру очень хотелось сделать ещё больнее, уничтожить Ронове, порвать в клочья. –Убивают! — заверещала девчонка, бросаясь уже в двери, путаясь в одеяле.