Отречение

Откровенно говоря, Вильгельм допустил большую ошибку, когда решил, что хоть что-то может функционировать и определяться без его контроля. Путь к этой ошибки брал начало в мысли о том, что люди бывают справедливы, логичны и умеют думать. Наверное, Вильгельм просто мало разочаровывался в жизни, раз позволил себе такое заблуждение. Но это произошло. Едва за Базиром закрылись двери, Вильгельм, ощущая небывалый душевный подъём, с удовольствием откупорил кувшинчик с вином — подарок по случаю одной выгодной сделки. Даритель клялся, что Вильгельм, перепробовавший множество вин, никогда не пил ничего подобного. Вильгельм этим клятвам не верил, но даритель яростно бил себя в грудь и отвечал, что вино пусть не пугает господина Вильгельма своей густотой — это от того, что в нём содержался настоящий мёд, а ещё горький миндаль — поэтому у него такой дивный аромат! –Но самый главный секрет, господин Вильгельм, — даритель не унимался, вина были его гордостью, и он никак не мог позволить кому-то даже усмешки допустить насчёт качества своего товара, — это морская вода! –В твоём вине ещё и вода морская? — Вильгельм откровенно забавлялся. –Нет, господин! Белая глина, из которой слеплен винный кувшин, омыта морскою водою! — глаза у дарителя были честными и Вильгельм растрогался, принял дар. Позже, правда, подумывал от него избавиться, но потом учуял аромат из закупоренного кувшинчика, и понял, что никому не отдаст — сам выпьет. Аромат проникал через восковую пробку кувшинчика, пробивался миндальной горечью и какой-то едва уловимой приятной сладостью. Вильгельм уже давно предвкушал этот аромат, и готовился распить кувшинчик при каком-то удобном случае, который всё не представлялся, и вот — свершилось! Базир всецело предан теперь идеям, которые нужны Вильгельму; лже-Стефания мертва и ничем не отравит триумфа Вильгельма; война объявлена — чем не повод? Вильгельм позволил себе расслабиться, серебряным ножом с тонким лезвием он осторожно, чтобы не повредить белой глины, снял восковую пробку, и ещё минуту почти наслаждался пряно-горьким, восхитительным ароматом прежде, чем налить действительно тягучего, но приятно-тёмного вина в кубок. И только должна была наступить долгожданная нега, и только Вильгельм поднёс кубок ко рту, даже зажмурился от удовольствия, как разодралось волшебное предвкушающее мгновение от вопля: –Убивают! Да что ж такое! Вильгельм в ярости отставил кубок в сторону, и крикнул, ни к кому особенно не обращаясь, а от того досадуя на всех: –Очень на это надеюсь! –Убивают. Помогите! — женский голос, тонкий, смутно знакомый… Вильгельм ещё позволил себе поворчать, искренне не понимая, кому понадобилось кого-то убивать без его указания в такой скорбный день? — но, куда денешься? Он всё-таки поднялся, проклиная всех, кого, как он надеялся, действительно в эту минуту убивают, иначе к чему эта досада? Ситуация стала ясна быстро. Ещё толком не желая осознавать человеческую глупость, Вильгельм уже принялся за действие, и стал удалять зевак: –Расступись! Нечего здесь смотреть! ну? Через пару минут он захлопнул за собой дверь в злополучную комнату Ронове, и уже спокойно (хотя ярость в нём нарастала с каждой секундой) оглядел комнату, заползшего в угол Ронове с залитым кровью лицом, взбешённого Базира, перепуганную, замотанную в одеяло Елену С., разобранную постель… –Да вы что, совсем…– у Вильгельма на миг пропал голос, он был под впечатлением от безрассудства, — кхм… Вы что, совсем обалдели?! На этот раз делец сорвался на крик. Его блестящий мирок — образ влюблённой пары, которую разъединило убийство, образ должный бы стать символ борьбы, распадался на гнилые лоскуты, а всё из-за того, что кто-то не смог удержать себя в штанах, а ещё хуже — не смог скрыть своего неудержания. –Тело Стефании ещё не остыло, а ты…– голос Базира был страшным, это был почти что рык, низкий, жуткий, и Вильгельм не мог скрывать того, что гнев Базира ему очень даже понятен. –Он бил его! — Елена С., заплаканная, напуганная, вмиг из невинного ангела став бесстыжей бестией, бросилась на колени перед Вильгельмом, видимо по наивности лет поверив в то, что он заступится за неё и за них в целом. –Мало бил, — мрачно отозвался Вильгельм, — надо бы ещё по уху, да по другому. –Мерзавец! — Базир, чтобы не сорваться в новую волну бешенства, в волну, которая ему, в общем-то, не была свойственна, сжал себе горло руками, надеясь, что этот манёвр обессилит его, глаза несчастного блеснули от слёз. –Это не он, это не он. Это всё я! — плакала Елена С., позабыв и смелость, и гордость, и себя саму. –Да уйди ты! — Вильгельм оттолкнул девчонку в сторону, не сильно, так, чтобы не мешалась под ногами, девчонка упала и тихо всхлипывала. — Ронове!.. Вильгельму хотелось сказать очень многое, и про то, что Ронове его разочаровал, и про то, что Ронове безрассуден и бесчестен, и про то, что зря он так воспользовался неопытностью и молодостью Елены С., и про то, что Базиру бы его вообще прибить за всё это дело, но он не сказал ничего. А смысл? Едва ли Ронове не знал всего этого. –Мерзавец…– Базир долго крепился, но всё-таки сдал, он рванулся повторно к Ронове, досадуя за Стефанию, которая, как он полагал, умерла вот-вот. Вильгельм был настороже и сам перехватил его порыв. –Не надо, — тихо сказал делец, поражаясь тому, что его тон был полон искренней сердечности, хотя, казалось, должен был огрубеть и впитать в себя циничность, но Вильгельм сожалел о произошедшем, сожалел о Базире, который таял на его глазах. –Как же так? — Базир обычно сам оказывал поддержку, сначала Ронове, потом Стефании, потом снова Стефании, и вот теперь остался без опоры сам. — За что он так с ней? –Сволочь он, — промолвил Вильгельм, тихо приобнимая за плечи расстроенного, разломанного, разуверившегося во всём хорошем Базира, — но Стефания любила эту сволочь, наверное. А может быть и нет. Она была хорошей женщиной, ей просто не повезло. Но она хотела верить ему… –И зря! — Базир с бешенством глянул в сторону Ронове, который сейчас с помощью прибившейся к нему в объятия Елены С., вытирал окровавленное лицо платком и прижимал к разбитому носу собственную рубашку. — Я его ненавижу! Трус, предатель! Изменник! Ронове молчал, терпеливо снося всё. –Она умерла, не оскорбляй её памяти, — Вильгельму требовалось вернуть Базира в нужное русло. — Ронове поплатится за всё, это я тебе обещаю. Но пока мы не можем себе этого позволить. Он нужен. Стефания верила в то, что… Базир, её больше нет. Он сволочь, может быть в числе последних на всей земле, но это его судьба. Судьба, которая не имеет ничего общего с твоей. Базир прислушался против воли. Гнев разрушал его, а слова Вильгельма, пусть он должен был бы отыскать в них обман, стали утешением. В конце концов, Базиру лгали почти всегда. –Стефания отдала жизнь не из-за Ронове. А из-за борьбы, которую считала верной. Это её память. Понимаешь? Базир кивнул, он понимал. В подтверждении своего понимания, промолвил, чуть задыхаясь от душивших его невыплаканных слёз: –Я продолжу её дело. Я не предам её памяти. Но этот человек… Базир неожиданно властно отодвинул Вильгельма в сторону, Вильгельму показалось, что Базир сейчас снова бросится на Ронове, который замер, видимо, решив также. Но Базир указал на него рукою, и с ненавистью, чётко разделяя каждое слово, произнёс: –Я проклинаю тебя, Ронове. Проклинаю тебя как труса. Проклинаю тебя как предателя. Проклинаю тебя как изменника. Ты поплатишься за то горе, которое принёс. Ты поплатишься за всё то, что сделал. И если правосудие небесное не сделает этого, это сделаю я. Ронове ничего не сказал. Вильгельм же, под явным впечатлением, признал: –Это справедливо. А про себя подумал, что надо было бы не связываться с Ронове вообще, и сделать ставку на Базира, извернуться, но разыскать и уговорить прийти сюда, потому что чисто по-человечески у Вильгельма было больше симпатий именно к Базиру. Базир круто повернулся на каблуках и вышел вон, решительный, мраморно-бледный, несчастный, но заперший своё несчастье в глубине своего сердца, которое должно было очерстветь и закаменеть навсегда под таким грузом. Вильгельм, проводив его задумчивым взглядом, повернулся к парочке — надо было устранять последствия. –Елена! — Вильгельм начал с неё. Он не видел её совсем уж безвинной. Ронове-то, ясное дело, сволочь, но она? Что, не видела свадьбы? Видела. Не видела смерти Стефании? Видела! Так нет же, нахалка малолетняя, пришла, воспользовалась ситуацией, выгадала момент! –Я уже взрослая, между прочим! — Елена С. попыталась огрызнуться. Вышло неубедительно, она сама это поняла, обернулась к Ронове, ища поддержки, но тот очень удобно спрятался за тканью, которая пропитывалась не желающей затихать кровью. –Я тебе твою взрослость с косами обрежу, — пообещал Вильгельм мрачно. — И в монастырь отправлю. Или в кухарки определю! Дура малолетняя! Блудить пошла, а мозгов не заимела! Впрочем. Недосуг мне с тобой заниматься. Я Аманде скажу, она тебе как мать была, пусть краснеет! Елена С. побелела от страха, обернулась к Ронове: –Скажи ему, что я люблю тебя, скажи! Ронове молчал. Вильгельм иного и не ждал, от того криво ухмыльнулся в лицо теряющейся в неожиданно открывающейся взрослой жизни Елене С.: –Всё поведаю. И про то, как сама пришла, и про то, как в постель к нему полезла! Вильгельм, конечно, сомневался, что Елена С. действительно сделала всё так — молодость и невинность со счетов не спишешь. Скорее всего, она просто пришла к Ронове, а тот не отказался от её визита и пошёл дальше, но это то, чего не надо знать отступникам. Елена С. потрясённо молчала. Кажется, даже эта идиотка что-то начинала понимать. –Ведь так всё было? — спросил Вильгельм сухо. Елена С. оглянулась на Ронове, запоздало надеясь на то. Что он сейчас защитит её хоть как-нибудь, но, разумеется, не нашла опоры в его окровавленном лице, и медленно кивнула. –После чего он тебя выгнал, а ты решила его шантажировать. Он не поддался на твои уговоры, и тогда ты разделась и начала вопить, — продолжал Вильгельм. У людей он давно услышал поговорку, мол, если сгорел сарай, то гори уже и хата, и ему показалось, что сейчас этой поговорке самое законное место. Правда потеряла смысл уже давно, и остановиться во лжи было невозможно. Елена С. молчала. Ей придётся стать изгоем, объектом сплетен, разочарования и синонимом глупости. Она мечтала о любви, и Ронове ей обещал любовь, или, если подумать — теперь Елена С., вспоминала тщательно — он говорил, что любовь возможна, она сама услышала не то. –Так было дело? — уточнил Вильгельм, глядя на девчонку. Елене вдруг пришло в голову, что Ронове можно понять. И злиться на него она не имеет права. И вообще, чтобы быть рядом с таким, как Ронове, надо пройти через испытания, доказать ему свою любовь. Способ же, предложенный Вильгельмом, внезапно отозвался в ней радостно — она не только защитить любимого от лишнего косого взгляда, но и ему покажет, что не боится замарать своё имя грязью, лишь бы он был счастлив. И тогда Ронове, конечно, оценит это. Оценит и полюбит её так, как она полюбила его. Всё это наивное и глупое пронеслось в мыслях девчонки мгновенно, и она легко поверила в то, что сама же придумала, и резво, даже бойко подтвердила: –Да! Всё было так! От её резкости Вильгельм вздрогнул, затем тихо сказал: –Дура ты, Елена. Убирайся с глаз моих, видеть тебя не могу, тошно. Елена С. вскочила, оглянулась на Ронове, который даже не удостоил её взглядом и, радостная от придуманного себе жребия, выскочила за двери, где её ждало презрение и разочарование в глазах Аманды и других. –Я бы с удовольствием тебе врезал! — ответствовал Вильгельм, оставшись с Ронове один на один. — Ты скотина. Надеюсь, отрицать не будешь? –Я? — Ронове отнял ткань от лица. Кровь не шла, кое-где запеклась, но, странное дело, лицо его — красивое, с правильными чертами, стало мужественнее. — Я, пожалуй, скотина. Но, знаешь, ты тоже скотина! –Сравнилась курица с орлом, — фыркнул Вильгельм. — Я ради общего дела, а ты просто кобелина. Надо было оторвать тебе всё, что отрывается, и беды бы не было! –Я пока сидел здесь…– Ронове будто не слушал, он даже на Вильгельма перестал смотреть. сидел, уставившись в точку перед собой, — думал, что надо Базиру всё рассказать, рассказать, что Стефанию я не предал, что она давно уж остыла, и что всё это твой план. А потом понял — всё, что я скажу, станет мне же клеймом. Ты такая сволочь, что всё продумал. Даже если я начну каяться, я останусь подлецом, а ты весь в чистом… Ронове взглянул на Вильгельма: –Как так-то? Ты притащил чужую бабу, выдал её за умершую Стефанию, а скотина я! ты же её и убил…знаю точно, ты убил. Она была тебе опасна. –Да, ты, — подтвердил Вильгельм. — Ты скотина. Потому что все мои поступки, мои действия, слова и всё прочее определяли лишь мотивы идеи. Великой идеи. –Заработка! –А хоть бы! — Вильгельм поморщился, — хоть бы и в золоте одном. У тебя нет и таких мотивов. Всё, что ты делал, это для того было сделано, чтобы найти общую любовь, признание, или спасти свою шкуру, которой цена — ломаный медяк! Ничего для других, всё для себя, для сиюминутной выгоды! –Ну так убей меня, раз я такой подонок, — равнодушно предложил Ронове. –Обойдёшься, — усмехнулся Вильгельм. — Я верю в добродетель и верю в искупление. Я могу превратить тебя из последней сволочи среди людей в предпоследнюю. Могу отпустить на все четыре стороны. А вот убивать не стану. Убить ты и сам себя можешь, хотя не сделаешь этого. Знаешь почему? Ты трус. Даже здесь ты трус. –И что мне делать? — в голосе Ронове прорезалось отчаяние. — Меня теперь… что будет? –Что будет, что будет! — передразнил Вильгельм, — ничего. Эта дура возьмёт на себя весь твой грех. Слухи походят, конечно, но не будешь дураком — заткнутся. С Базиром не пересекайся лишний раз, я после похорон Стефании оставлю вас на попечении своего человека, он даст тебе полевое задание, ничего, разойдёшься. Так и будет… –Я так надеялся, что всё кончится иначе, — признался Ронове, — что Базир или ты меня убьёт! –Обойдёшься, — повторил Вильгельм сурово, — смерть заслужить надо. Натяни штаны, в конце концов, и готовься скорбеть по любимой! Более Вильгельм разговаривать не захотел. Он ещё с четверть часа усмирял зевак, рассказывал с возмущением о бесстыдстве некой молодой особы (имени он не называл сознательно, но все всё поняли), а потом дошёл до своего человека, чтобы передать ему распоряжения… Арман был прирождённым воителем. Но Цитадель не пожелала мириться с его бешеным огненным характером, и ловко сбагрила в запас. Арман оскорбился — всё-таки, он был боевым магом, и после недолгих переговоров, оставил Цитадель, скитался, завоевывая себе славу в людских войнах, пока не устал от простых и безыдейных битв, и не впал в тоску. Именно в тоске Вильгельм и выкопал Армана, рассказал ему о своих замыслах и привёл его в восторг. И сейчас, отстранившись от дела, Вильгельм рассчитывал поручить Арману большую часть дел. –Единственное, они не должны пересекаться, — повторил Вильгельм. — Базир его порвёт. –И будет прав, — о многом Арман догадывался, о многом знал, но молчать умел. Его занимала война, а не околовоенные политические интриги. –Да, — не стал спорить Вильгельм, — но в рядах не должно быть смуты. Если символ отступников, если известный Ронове так низко пал, можно ли верить кому-то ещё? –Я определю его в поля, — Арман махнул рукой, — это ерунда. А потом, если надо — геройскую смерть притяну. Вильгельм оглядел своего ближайшего соратника — в каждой черте его было что-то совершенно чужое, что-то хищное, опасное. И в карих лукавых глазах, и в смуглой коже, и в заострённых чертах лица, этот, пожалуй, сможет устроить всё, что надо! –Пока прибережём, — поторопился Вильгельм, — просто не пересекать! Разобрав же это дело, Вильгельм вернулся к себе в покои, и даже не удивился, заметив в них Базира. Базир сидел за его столом, уронив голову на руки. При появлении Вильгельма Базир дрогнул, резко обернулся на звук. –Ничего, сиди, — Вильгельм устал за сегодня, но не выразил никакого неудовольствия. — Хочешь вина? Он сам увидел кувшинчик из белой глины, свой нетронутый кубок, стоявший так близко к Базиру…вряд ли Базир не чувствовал привлекательного аромата от вина, но всё-таки, он не тронул напиток. Сам Вильгельм едва бы так смог. –Я стараюсь не пить, — возразил Базир. — Но, похоже, стоит. Может быть, так легче? –Не легче, нет, — Вильгельм вздохнул и пригубил свой кубок. Но от горечи Базира, от собственного разочарования вино показалось ему пресным. — Тьфу! Так вот, о чём я? не легче ни разу. –Стефания умерла бы от горя, если бы узнала об измене Ронове, — Базир проигнорировал слова Вильгельма. — Или нет? я не знаю. –Не умерла бы, — заметил Вильгельм. — Не стала бы она умирать из-за такого нчтожества. Базир кивнул: –Пожалуй. У тебя нет выхода на Абрахама? Он должен знать, что Стефании больше нет. конечно, он её называл Болезной, и дурой, и у них были разногласия, но я думаю, что по-своему он любил Стефанию. Это было бы честно сказать ему. –К сожалению, я не знаю, где его отыскать, — сдержанно отозвался Вильгельм, стараясь не выдать в лице кривой усмешки от фразы «любил её по-своему». Так любил, что аж убил! Молодец, ничего не скажешь! –Жаль, — Базир не скрывал разочарования, — я бы на его месте хотел бы знать, где покоится Стефания. «На трактирном дворе» — подумалось Вильгельму, но он отпил ещё вина, чтобы побороть эмоции, вызванные внутренним признанием. Стефании нет. Давно уже нет. Её могила на трактирном дворе, где возятся свиньи и куры, где быстро прорастает всякая сорная трава, где ни камень, ни дерево не заплачут о ней. И сказать о месте её могилы может только Вильгельм — свидетелей он старался убирать всегда. Но он не скажет. Стефанию поглотила рыхлая земля. Спрятала дворовая грязь… была Стефания? нет Стефании. А в её могилу ляжет дешёвая зарвавшаяся актрисулька без совести и морали. «Я этого не хотел…» — сам себе утверждал Вильгельм. И не лгал. Он действительно не хотел, чтобы для Стефании всё закончилось так, но разве это его вина? Есть общее дело, то, что важнее всего. Он не мог подорвать всё из-за какого-то одного происшествия! И всё-таки смутное чувство появилось в груди Вильгельма, поднялось выше, стало комком в горле, затем запульсировало в голове, отзываясь болью в ехидной трансформации в мысль, и, наконец, отзываясь: «я ничем не лучше Ронове». –Я пойду, — Базир поднялся, — вижу, что ты переживаешь больше меня. Мне жаль. Жаль, что всё так… я не хотел и тебя расстраивать скандалом. –Я б его вообще убил! — вдруг сказал Вильгельм, чувствуя, что должен был кому-то это сказать. — Подлец, каких поискать, и спрятался за Елену сразу. Бедная девушка теперь будет опозорена, а ему не будет ничего. Базир поднялся из-за стола: –Мне очень стыдно за этого человека. Я надеюсь, что ты не думаешь, что и я такой же подлец? Мы, конечно, были друзьями, но это не значит, что я такой же! Я докажу! Вильгельм не остановил Базира. Он был доволен. Базир — прекрасный, открытый, честный человек, горел стыдом, и этот стыд, ровно, как и горечь, должны были вести его по намеченному пути уда лучше, чем Вильгельм даже предполагал. Подумав об этом, Вильгельм пришёл к выводу, что и в подлецах есть выгода, и не стоит так уж их клеймить с точки зрения совести, ведь на их фоне самые лучшие люди хотят быть ещё лучше, ещё чище, и это, по мнению Вильгельма — было интересной полемикой, которой он пока не мог ни с кем поделиться. Пока Вильгельм пытался найти откровение во вкусе подаренного вина, Базир уснуть, Ронове отыскать что-то холодное для пострадавшего носа, а Елена С. выплакать все слёзы своей наивности, совсем на другом конце жизни, но не так далеко от штаба отступников Абрахам закалывал кинжалом говорливого человека. Нет, началось всё вполне невинно. Абрахам, шедший на этот раз по следу одного оборотня, который где-то в этих окрестностях похищал детей, заглянул в лавку, чтобы пополнить запасы соли, спичек и вяленого мяса. Здесь же, пока ему перевязывали купленное, Абрахам стал свидетелем разговора лавочника и его приятеля. По долгу службы своей правде Абрахам прислушался к этому разговору и сначала решил, что эти двое говорят о Цитадели лишь болтая, но по мере развития диалога услышал фразу от лавочника: –Они им покажут! И без помощи Церкви, помяни моё слово! Это уже было интересно, и Абрахам, притворившись, что выбирает ещё ветчины, услышал ещё больше, что привело его к мыслям о том, что речь шла о штабе отступников, то есть о том самом месте, которое так влекло предательницу-Стефанию, и которое стремился укрепить Вильгельм. Судя по свободному говору лавочника и его приятеля — такие разговоры были в порядке вещей и Абрахам, навострив слух до предела, продолжал прислушиваться, и выяснил совсем невероятное: –Стефания и Ронове обещают на свадьбе объявить войну…– тихо сказал лавочник. Здесь Абрахама опрокинуло изнутри. Все три моменты были невероятны. Во-первых, война, которую должны были объявить самой Цитадели под самым носом Церкви! Во-вторых, присутствие Ронове, а в-третьих, тот малый факт, что Ронове должен жениться на той, кого Абрахам сам же и убил. Торчать в лавке больше было нельзя и Абрахам, снедаемый всеми чувствами, покинул её, но не ушёл далеко, и вскоре, увидев, как появился приятель лавочника, последовал за ним, нагнал, и, магией да силой сведя его в сторону, приступил к допросу с пристрастием. Допрос ему был привычен, а вот итог не понравился. Выходило, что Стефания (та самая, которую Абрахам убил!) прибыла в штаб отступников, где присоединилась к Вильгельму и прочим. Но этого мало — туда же прибыл Ронове, и вскоре они на пару начали свою работу по вовлечению в штаб людей, желающих бороться с Цитаделью, но не под властью Церкви. Остальное Абрахам знал: свадьба, на которой объявлено будет о войне. Лгать этот человек не мог — Абрахам умел пытать, но единственный вариант, который видел сам Абрахам, чтобы разобраться во всей несуразице — это то, что этот человек не знал правды. Стефания была мертва! Абрахам сам убедился в этом, он чувствовал, как из неё уходит жизнь, чувствовал, как меняется запах её грязной предательской крови, и вот теперь — здрасьте! — замуж и война. Этого не могло быть! –Она жива, жива! — плакал человек, невовремя открывший свой рот в лавчонке и теперь нашедший свою участь где-то между сточными канавами, от которых невыносимо несло рыбой. Это Абрахама уже не интересовало: ответ был неправильным, и он ловко перерезал болтуну горло, и тело, неловко осев, сползло к его ногам, после чего Абрахам умелым пинком отправил его в недолгий бесславный полёт сточной канавы. –Тварь…– прошипел Абрахам, обращаясь одновременно к Стефании, которая как-то оказалась жива, чего не могло быть. И ко всей ситуации в целом. Но сожалеть было некогда. Абрахам понимал, что продолжать дальнейший путь он не сможет, нельзя уходить вперёд, оставляя за спиной непонятную ситуацию, которая могла обернуться против него же самого. Нужно было встать и идти назад, искать штаб этих отступников, заявиться в него и своими глазами увидеть эту недобиту Стефанию, если она, конечно. На самом деле там. А если это не она, то Ронове уж точно тот. И с него можно стребовать ответ: почему он называет кого-то Стефанией? Абрахам не стал долго колебаться. День клонился к полудню, а он уже знал информацию от болтуна, уже переговорил с лавочником (да просит Небо его болтливую душу) и шёл по указанному направлению. Найти штаб оказалось несложно. Куда занятнее оказалось то, что там уже толпилось много народу, и на свадьбу это было мало похоже. Да, воздух кружило и пьянило от ароматов, от духоты, от жара, от толпы, но звучали…слёзы? –Да ладно, не такая уж она и плохая жена! — проворчал сам себе Абрахам, досадуя на то, что даже эту простую шутку ему некому рассказать. Растолкав же пару-тройку попавшихся ему на пути одинаково грустных и озлобленных стаек гостей, среди которых кто-то его может быть даже узнал, Абрахам выяснил удивительное: на самом торжестве Стефания была убита. –Дежавю? — Абрахам не понял. — Или она насовсем? Что-то творилось непонятное, и это что-то Абрахам был обязан выяснить. Хотя бы для очистки собственной совести и укрепления веры в свою правду, а то он даже начинал сомневаться в том, что всё было реальностью! Он решил присутствовать на похоронах, и толкался неподалёку от основного штабного домика, приняв заранее другой облик, который могли бы разгадать сильные маги, если бы захотели. Абрахам напитывался слухами, и уже знал о визите Базира, о какой-то девчонке, что пыталась залезть в постель к Ронове (который оказался тем самым, да), но ждал. Абрахам не торопился себя разоблачать, он видел и Вильгельма мельком, и Ронове скорбящего, и взбешенно-яростного Базира, но пока не понимал какого чёрта кто-то смог умереть аж дважды!