Отречение

Базир знал, что смерть меняет черты лица. Он поразился этому, когда встретил смерть впервые, и до сих пор не привык, есть вещи, к которым всё-таки никогда не привыкнешь. Церемония прощания со Стефанией была зловещей. Собрались все отступники, набились во дворе Штаба, готовые проводить свой символ в последний путь и отомстить за него. Базир не замечал никого, ни заинтересованных взглядов в свою сторону от прибывающих проститься новых соратников Штаба, ни задумчивого, оценивающего взгляда Вильгельма, ни быстрого взгляда Ронове… Базир вообще не смотрел в сторону Ронове. Это было выше его сил. Он понимал, что поздно уже обвинять этого человека в низости, в подлости и в предательстве, но отсутствие обвинений — это ещё не мир, это ещё совсем не прощение. Не замечал Базир и пристального прозрачного взгляда в свою спину, которым гипнотизировал его кто-то из присутствовавших соратников. Никто, откровенно говоря, толком и не знал этого человека — всем он кого-то смутно напоминал, какого-то мимолётного знакомого, но никто и не выспрашивал. Да и мало кто мог бы оказаться внимательным настолько, чтобы заметить, что человеческий облик — это лишь маска. Вильгельм заметил, он почувствовал присутствие Абрахама (а это был именно он под чужой личиной), и ждал с настороженностью: можно было его убить, а можно было бы подождать, пока Абрахам покинет это место. И потом, реакция Абрахама была непредсказуемой — как он отреагирует на лже-Стефанию, когда сам убил настоящую? Обнаружит ли себя, чтобы попытаться изобличить обман Вильгельма? Вильгельм сомневался, но из вида Абрахама не упускал. А Абрахам, скользнув взглядом по Ронове, не проявил к нему интереса — этот человек не удивил его своим присутствием, а вот Базир, скорбящий, мрачный, наполненный какой-то внутренней глубокой решительностью — это, конечно, было интригующе. Даже более интригующе, чем Вильгельм, которого Абрахам, без сомнения, сразу же узнал. Что касается Ронове — он играл свою роль. Он знал, что при следующей, даже самой алой промашке, Вильгельм ему оторвёт голову, и хорошо, если только голову — это будет быстро и безболезненно. А Ронове нигде себя не мог представить, не мог понять, какой путь начать, если придётся и здесь остаться предателем. Ронове знал свою роль: скорбь и отрешение. Как примерный жених и несостоявшийся муж он должен быть подавленным, разбитым, безмерно мрачным. И ещё — глухим. Слух о произошедшем между ним и Еленой С., был на втором месте по обсуждаемости, его перекрывало только обсуждение смерти Стефании. И пусть Вильгельм распорядился быстро и верно, и успел назначить Елену С. в главное зло, на Ронове косились. Официальная версия гласила, что Елена С., влюблённая в Ронове, попыталась воспользоваться его скорбью и ситуацией, и прибегнуть к соблазнению. Но Ронове вышвырнул девицу вон. Версия была принята. Ронове оставался примерным героем, но произошедшее добавляло к нему внимание. Вильгельм же не сомневался, что все шишки обрушатся на девчонку-Елену. Именно ей, стоящей здесь в сером неприметном наряде, с опущенной головой, приходилось взять на себя весь грех. Ронове был героем, который устоял даже в минуту скорби, а Елена С. превратилась в изгоя, в предательницу всей морали и добродетели, в подлую девицу! Её возненавидели и презрели все. Даже ведьма Аманда, стоявшая ближе всех к ней, заменившая ей мать, не могла понять, как же так вышло, что из примерной девочки Елена превратилась в такое чудовище, для которого слова добродетели превратились в ничто. И пусть среди всех, кто сейчас презирал Елену, были изменники, предатели, были и просто поддававшиеся хотя бы раз низменным чувствам люди и маги, они очень удобно позабыли про это, превратив в мыслях своих Елену С. в главное зло. Вильгельм знал, что так будет. Он никогда не понимал, как это действует, но наблюдал подобное слишком часто, чтобы перестать удивляться и не использовать такой эффект. Ронове был чист для всех. А Елену зачернили за обоих. Но лично Вильгельма это мало волновало: хочешь быть взрослой — умей нести ответственность за свои поступки. И потом Вильгельм считал, что даже если учесть то обстоятельство, что Ронове — сволочь, Елена пришла к нему сама, а значит — всё презрение заслуживает. Что касается Елены С., то ей не следовало бы быть на церемонии прощания. Но соблазн увидеть ещё раз Ронове, ради которого она принимала на себя всё презрение, был сильнее. Когда им потом доведётся увидеться? И пусть угнетают душу все эти косые взгляды и яркое, нескрываемое «фи» в её сторону, пусть сама Аманда стоит, поджав губы, словно боится даже взглянуть на неё — Елена выдержит! Это она себе обещала. Она не могла знать, не могла догадаться, что произошедшее отразится на ней и в ней гораздо больше, чем на Ронове. Пройдёт три месяца, три долгих месяца, прежде, чем Аманда спохватится, что Елена не просила у неё кровотворного и успокаивающего зелья, как всегда это бывало в женские дни, и припрёт девчонку к стенке, требуя правды. И тогда, только тогда Елена сама спохватится, и вспомнит, что все симптомы, которые она связывала с войной и стрессом, имеют ещё одно толкование, и в ней развивается новая жизнь. Вспомнит она тогда и о том, что за всё это время Ронове ни словом, ни жестом, ни взглядом не обеспокоился о ней, не поддержал… тогда ей придётся понять кое-что о жизни и разбить свою нежную веру осколками внутрь сердца, но это всё будет потом, ещё так нескоро. Много воды утечёт до того момента, многие погибнут. Но сейчас Елена С. делает вид, что слухи не имеют к ней отношения, что она здесь только для того, чтобы проститься со Стефанией, и её всерьёз занимают скорбные слова Вильгельма, когда он говорит о Стефании, как о той, кто отдала жизнь ради долга, ради них всех, ради победы в войне с Цитаделью. И когда начинается прощание, Елена С. делает шаг к гробу вместе со всеми, чтобы положить белую шёлковую ленту в изножье, коротко коснуться руки мертвой, и пройти дальше. Вильгельм прощается первым, целует покойницу в лоб, оправляет её одежды, отходит в сторону, но так, чтобы видеть, и жестом приглашает других последовать за собой. Ронове приближается вторым — он знает, что близится финальный акт ужасной пьесы, и осталось совсем немного. Показать скорбь, показать боль от утраты, и всё — дальнейшее уже не так страшно. Все странности спишут на горе. Стефания — мёртвая, бледная, обряженная… Базир приблизился в терпеливой очереди, наклонился над телом и вздрогнул: смерть до ужаса исказила такие знакомые черты! Как это было жестоко. –Прости, — прошептал Базир, склоняясь над нею, — прости, я не защитил тебя. Но твоя жертва не будет напрасна. Я сделаю всё… Он не знал, что говорит, кто его слушает и какие выводы делает из его слов — это всё стало блекло и неважно. Какая разница, кто и что подумает, когда Стефании не стало? Самое страшное в смерти не боль, не холод коченеющего тела, самое страшное в смерти — слово «никогда». Никогда этот человек не улыбнётся. Никогда не встанет, не засмеётся, не заплачет, не взглянет. Ни-ког-да. Никогда! Пройдут годы, сменятся сезоны на многоразовый перехлёст, а человек не узнает об этом никогда, и никогда не посмотрит в небо, и никогда не вздохнёт, и никогда не услышит пения птиц и даже ветер его не потревожит никогда. Проклятое слово. Страшное слово. Сложно описать смерть тому, кто не встречал её. Сложно объяснить, что сердце больше не стучит, кровь не греет и дыхание не отзывается — это всё представляется слишком нереальным, потому что эти процессы тела сопровождают человека всю жизнь. Но слово «никогда» пронимает самых незрячих и невнимательных, отражается ужасом, бьётся в сердце тревогой, плетёт в голове страшную мысль: «и я…в никогда?». Да, и ты, незрячий, невнимательный, безумный — в никогда. И Базир, и Вильгельм, и Ронове, и Елена С., и Абрахам — всех догоняет смерть, всех обнимает «никогда», только делает это по-разному, в разных условиях и обстоятельствах. Но не делает этого дважды. Когда пришёл черёд Абрахама глянуть в гроб, заваленный шёлковыми лентами, простились уже почти все. Абрахаму можно было действовать без спешки, но ему и не нужно было много времени — один взгляд, взгляд Охотника, который не бывает бывшим даже на смертном одре, определил всю ситуацию. Во-первых, это была не Стефания. Это была девушка, которая очень на неё походила, только с другой посадкой лба, с другими чертами — похожими, но различными. Абрахам слишком хорошо видел настоящую Стефанию, слишком ярко запомнил её, чтобы сейчас не купиться на обман. –Парши-ивец, — одними губами, найдя Вильгельма, прошептал Абрахам. Вильгельм, ждавший его реакции, едва заметно повёл головою, приглашая на аудиенцию, но только Абрахам не планировал беседовать с давним аморальным и продажным врагом. –Мы отомстим! — взвыл кто-то в толпе пришедших на церемонию, и толпа подхватила этот клич, радуясь поводу и возможности выплеснуть своё бешенство. Абрахам использовал это бешенство, чтобы смешаться с толпой, выскользнуть от власти взгляда Вильгельма, и отыскать Базира. –Базир! –Абрахам приблизился к соратнику, стоявшему в стороне, наблюдавшему за прощанием со Стефанией. Базир вздрогнул, он не ожидал, что кто-то, кроме Вильгельма может его позвать по имени — пока мало за ним значилось известности. –Да? — но он отреагировал, повернул голову, и… Базир был далёк от магии. Именно по этой причине он не узнал в лже-Стефании ложь. Он просто не чувствовал. Но даже ему, далёкому от магии, взгляд незнакомца, подошедшего к нему вплотную, его голос напомнили что-то…кого-то. –Абрахам? — Базир чувствовал себя идиотом, когда произносил это имя. Ему казалось, что незнакомец сейчас рассмеётся, или нахмурится в недоумении, но тот лишь коротко кивнул. –Я с ума сойду…– прошептал Базир, оглядываясь. — Вильгельм знает, что ты здесь? Ты к нему? Видел, что стало со Стефанией? они хотели поже… Базир осёкся. Перед его внутренним взором встало лицо Ронове, напуганное и разоблачённое Базиром во время его встречи с Еленой С. –Что ты здесь делаешь? — вместо того, чтобы отвечать на все вопросы Базира, Абрахам сам спросил его. –Я прибыл, чтобы поздравить Стефанию. Я не хотел возвращаться, но теперь она…– голос Базира ослабел. Произнести «мертва» ему было сложно. И он заменил это слово другим: — она не жива. Абрахам глянул на него изучающее. Базир скорбел, скорбь же его была непритворна, значит, в самом деле Базир ничего не знал о лжи Вильгельма. –Я отомщу им! — Базир поднял голову. — Я не хотел присоединяться к Вильгельму, но теперь, когда Стефании нет, я отомщу им! Отомщу Цитадели, отомщу за её смерть! Она хотела жить, она верила, а значит, теперь я буду верить за неё. Базир хотел объяснить Абрахаму, что его решение продиктовано совестью и жаждой мщения, что если бы он не оставил её, если бы сумел отговорить, Стефания была бы жива. Но как уложить все чувства из сумбура в связный рассказ, когда на глаза то и дело попадается гроб с телом той, которую ты не защитил? –Понимаю, — глухо ответил Абрахам. он хотел рассказать Базиру, что тот убивается по тени настоящей Стефании, что сама Стефания убита им за желание переметнуться к Вильгельму, чего именно ей Абрахам никогда бы не простил. Он простил бы это Базиру, Рене, да кому угодно! Но ни ей. Потому что Стефания напоминала ему самого себя, потому что к ней он привязался по-настоящему, и она, не оценив этой привязанности, сменила сторону. Стефании не посчастливилось из помощницы Абрахама попасть в его любимицы. –Будет война…– сказал Базир, не удержавшись от взгляда на гроб Стефании, — ты что… Он осёкся, обернулся — Абрахама не было. Были люди, были вампиры и оборотни, были ведьмы, прошла даже чёртова Елена С., ни на кого не глядя, сдерживая дрожь во всём своём опозоренном существе, а Абрахама не было. –Я с ума сойду, — Базир поморщился. –Это не самый плохой исход, — хмыкнули рядом с ним, второй раз прерывая тяжёлую поступь мыслей. Базир снова повернул голову — теперь перед ним стоял высокий моложавый мужчина с какими-то хищно-заострёнными чертами. Сам был он весь воплощением лукавства и ощутимой опасности, воплощение чёткой мысли «не доверяй мне!». –Арман, — Баизр изобразил улыбку, — наверное, ты прав. –Что сказал господин Абрахам? — поинтересовался Арман невинно. — Это не допрос, это дружеское любопытство. Базир хотел, было, возмутиться, мол, никакого Абрахама здесь не было, и быть не могло! Но возмущение не пришло на ум. –Я думаю, он пришёл проститься со Стефанией. он не сказал ничего, но я думаю, иначе он бы не пришёл. Вильгельм и он враги. –Абрахам всегда был до ужаса принципиален и фанатичен, — кивнул Арман, — я помню. Я был хорош в боевых заклинаниях, зато с теорией всегда было плохо. Был однажды экзамен… я подсел к лучшему ученику, к нашему Абрахаму, в полной уверенности, что смогу у него списать, так он, поняв мой замысел, мгновенно отсел. Баизр в изумлении смотрел на Армана, пытаясь представить его за списыванием, и Абрахама, прикрывающего пергамент рукою…не вышло. –Не веришь? — угадал Арман. — Сам себе не верю. Я был молод, был упрям, был бешеным. С годами пришлось поменяться, пришлось найти своё место, но прошлое иногда нагоняет. Идёшь так, смотришь на деревья, и вдруг что-то вспоминаешь. Базир не знал как реагировать. Он отвык от подобных разговоров, не с кем было их вести, и не зачем. –Говорят, забвение лечит, — продолжал Арман, — но я думаю, что лечит память. Нельзя забывать ничего, так ты видишь, как меняешься сам, и меняется мир вокруг тебя. Вот я когда Вильгельма впервые увидел, так подумал, что он торгаш и делец обыкновенный. А сейчас я знаю, что он идейный. Или вот тебя…знаешь, когда увидел, подумал, что ты хлюпик какой-то, ну прозрачный, взгляд невыразительный, нескладный, а теперь смотрю и думаю, что ты решительный человек, значительный. –Спасибо. Наверное…– Базир растерялся, и вдруг против воли улыбнулся. Арман, которого он знал едва-едва через Вильгельма, странным образом благотворно на него подействовал и расположил. Гроб с телом Стефании на его глазах опускали в могилу, опускали бережно, навсегда скрывая её, и Базиру стало невыносимо тоскливо. Он попытался последовать совету Армана и неожиданно признался: –Я когда увидел Стефу первый раз, подумал, что она какая-то неуклюжая дурочка, увивающаяся за Ронове. Я таких знал. –И когда ты понял, что это не так? — спросил Арман с живым интересом. –Почти сразу. Абрахам называл её Болезной, а она не реагировала. А потом мы сделали вылазку, и я понял, что она не слабачка, и не дурочка совсем, а просто как неприкаянная какая-то. А вот неуклюжей она осталась, да… –Она сделала многое. Она помогла сплотить наши ряды. Теперь к нам присоединяются те, кто готов воевать до конца с Цитаделью, но не подчиняться Церкви, не подчиняться таким, как Рене. –Я понимаю, — заверил Базир, — но лучше бы умер Ронове! Он трус и предатель. Он… –Знаю, — спокойно ответил Арман, — но, ирония в том, что такие обычно живут дольше, когда достойные уходят. Кара однажды настигнет его, судьбу никто не отменял, но ты не приближай этого часа, мой друг. Базир обещал не говорить никому о том, что видел в комнате Ронове, и не удержался. Арман был располагающим, спокойным и очень вдумчивым. –Он изменил ей с Еленой. Её тело омывали, а он… Базир задохнулся от гнева и облокотился на стену, чтобы устоять. Арман не был удивлён — он знал произошедшее лучше Базира и поспешил среагировать: –Женщины ошибаются. Но если нам дорога память о Стефании, мы не заговорим об этом. И ты, Базир, помни что видел, но держи это в себе. Может быть, однажды это поможет тебе, наполнит тебя гневом и даст тебе сил, а может быть ты обретёшь в себе равновесие и простишь его. Но говорить об этом…– Арман многозначительно покачал головой. Базир смотрел как засыпают землёй могилу. Засыпают в спешке, решительно и быстро, будто бы бояться, что иначе кто-то вылезет из её пустоты… А Базир всё бы отдал, если бы они не спешили, и позволили бы взглянуть ещё раз на мёртвое, совсем чужое лицо. Потому что иначе он не увидит его больше никогда. –Ночью будет совещание, — вдруг сказал Арман, заставляя Базира отвести взгляд от погребения. Голос его решительным образом переменился, от тихого и ласкового, лукавого, стал твёрдым и ясным. — К нам прибывают всё больше и больше. Мы получаем множество писем, а это значит, что время горести кончилось, пришло время воевать. И заодно посвятить в курс дела тебя, мой друг. –Ронове будет? — спросил Базир. это единственное, что его сейчас волновало. Совещание? Да хоть два! Военное? Заверните! Но Ронове терпеть рядом с собой? Дудки! –Нет, — ответил Арман, мгновенно решив, как именно он избавится от Ронове. Надобность в нём практически исчерпана, выходит, что можно опоить его от греха, для пущей безопасности, сонным отваром и сказать всем, что для спокойствия и от горя. Поверят! –Вы так верите в меня? — Базир поражался. — Я не знаю даже почему. –Стефания верила, всегда говорила, что если бы ты был рядом, она справилась бы быстрее, — солгал и не солгал Арман. Такие речи действительно были — в этом заключалась правда, но вот исходили они не от настоящей Стефании, что погребли на проходном гостевом дворе среди грязи и забвения, а от вылощенной её копии. — Ну так что? она же была права? –Да, — Базир даже кивнул. Он странно себя чувствовал, ему казалось, что он может снести горы, если придётся, что может в одиночку победить хоть всю Цитадель, и пусть это чувство длилось лишь мгновение, это было неважно — оно было, и Базир поверил в то, что преодолеет ради памяти о Стефании и её веры в него — всё. –Тогда советую отужинать пораньше, — это Арман произнёс уже совсем деловым тоном и откланялся. Суть его встречи с Базиром сводилась к очень простому прощупыванию на предмет того, что нужно было Абрахаму от разговора с ним, и готов ли Базир к работе? Первое нельзя было выяснить, так как Абрахам не пожелал раскрыть Базиру правды, и поведать ему, что Стефания, в общем-то, мертва уже довольно долго и явно сгнила. А вот второе Армана удовлетворило: Базир готов к работе и не пожалеет никого. В особенности не пожалеет себя. Арман и Вильгельм получасом позже, когда закончилась основная часть церемонии и остались лишь скорбящие, да желающие засвидетельствовать свою скорбь обезумевшему от горя (на самом деле уже пьяному) Ронове, и ещё те, кому предстояло быть на ночном совещании. Но это всё не интересовало Вильгельма. Ему нужно было убраться от Штаба как можно дальше — его держали договоры с Цитаделью, и та не должна была прознать так быстро об его участии. –Абрахам не сказал ему ничего. Он не врёт, — Арман быстро пересказал содержание своего диалога с Базиром. Оба спешили, потому не прибегали к эмоциональной окраске своей беседы, изъяснялись фактами. И Вильгельм не стал уточнять, откуда Арман знает, что Базир ему не солгал — на Армана можно было положиться, если говорит, что не врёт, значит, не врёт. –Сколько будет на совещании? –Четырнадцать при плохом раскладе, до семнадцати при хорошем, — ответил Арман. — Церковники из числа предателей, Базир, я, несколько наших… –Верю! — Вильгельм поднял ладонь вверх, останавливая Армана. Ни к чему было обсуждать кандидатов в лидерство штаба Отступников — всё самое важное уже оговорено. –Ронове опоят, — закончил Арман, зная, что Вильгельм спросит о нём, и опережая. –С чего начнёте? — Вильгельм поднял глаза на своё доверенное лицо. Он предлагал несколько вариантов Арману, и тот должен был известить Вильгельма о решении: –С письма. Письмо… всё-таки письмо! Официальное письмо от имени всех отступников, направленное Рене — верховному лидеру Церкви Животворящего Креста, Церкви Святого Сердца — самых крупных, и примыкающих под их власть церкувшек. Письмо наглое, дерзкое, гласящее о разочаровании в кресте и в служителях его, предлагающее передать все ресурсы настоящим борцам с Цитаделью, и разрешающее переход служителей Церквей к Отступившим в свободной форме. Это письмо должно было разорвать Церковный мир, возмутить, всколыхнуть его… Так, наверное, и было бы, если бы во главе Церквей не стоял Рене. Рене давно сообразил куда дует ветер. А сообразив, сумел обзавестись шпионами в рядах Отступников, притом среди них один входил в круг доверенных лиц, тех самых, что должны были присутствовать на ночном совещании. Рене узнал о планирующемся расколе Церкви и понял, что увязает. Власть, только-только попавшая к нему, могла уплыть. Конечно, часть людей, может быть, даже большая часть, останется с ним, но сомнения, а они всегда будут, и слухи о победах (а такие тоже будут) могут отвернуть сторонников, а даже если не отвернуть, то посеять смуту. И что тогда? Рене понимал, что действовать ему нужно быстро, очень быстро. он получал тревожные вести из штаба, весть о прибытии Стефании (не убили её силы гнева!), о перебежке Ронове (предатель приспособился!), об их свадьбе, на которой символично должны были объявить войну Цитадели (позёры!), и, наконец, о гибели Стефании. Но нужно было сохранять лицо. Рене знал, что ненависть не поможет, и открытое противостояние — не выход, а тупик. Для победы же придётся быть гибким и подлым. А значит… Первым шагом он назначил день молебнов об ушедшей Стефании. для церковного мира это был ступор: ещё вчера её разыскивали как предательницу. А сегодня отпеваем, словно мученицу? Но Рене объяснил: –Заблудшая овечка нуждалась в защите света. Её использовали и отвратили от креста, и она сама нашла путь к свету, не совсем к тому, который ждал её, не совсем к тому, что был праведен и достоин её внимания, но всё-таки к свету. И мы должны это учесть, а значит, и проводить её в последний путь с почестями. Объяснение вышло непонятным, но молебны вознесли. Прознав об этом, Вильгельм переглянулся с Арманом: –Какого… –Он не хочет проиграть, — объяснил Арман, который прекрасно знал, что такое тактика и стратегия. — Стелет соломку на будущее. –Каков подлец! — восхитился Вильгельм. — И всё это он прикрывает крестом. –Чем может, тем и прикрывает! — отозвался Арман и послал гонца, чтобы тот на словах передал благодарность Рене за понимание. Рене понял ехидство в этом жесте, но сделал вид, что тронут до слёз, расцеловал гонца, дал ему крестное знамение и пообещал молиться за его возвращение. –Скотина!..– прокомментировал Вильгельм, когда гонец заявился назад. Арман ничего не сказал. Он понимал, что так Рене сделал второй шаг по налаживанию отношений с отступниками. Вместо того, чтобы объявлять им войну и клеймить их как богохульников, он предпочёл поистине едкий путь, путь дружбы и мудрого снисхождения. –Он присоединит к нам часть своих людей и поделится ресурсами, — объяснил Арман, когда Вильгельм затребовал от него ответа насчёт Рене. — Но только цена этой дружбе — тлен. Если мы победим, Рене был с нами. И мы тогда будем слабы, а он сместит нас — лучшие силы он оставит при себе. А если мы проиграем, то войну начал не он, и всего лишь позволил нам её начать, и у Цитадели к нему не будет формальных претензий, и он заключит с ними мир. –Вот же…– Вильгельм не скрывал своего раздражённого восхищения. Ему казалось, что это он один в состоянии предусмотреть всё. Но, как верно знал Арман, у Вильгельма была идея. А вот у Рене не было идеи — он по своему усмотрению вынимал из предыдущей краеугольные камни, заменяя их новыми, и делал вид, что идея та же, только малость сменился концепт. И именно это позволяло Рене сделать то, что не просчитал Вильгельм. –Должна быть смута, — возражал он. — Письмо должно быть наглым, вызывающим, чтобы Рене не стерпел оскорбления. –Стерпит, — Арман не сомневался, — этот всё стерпит. Я скажу тебе как будет. Мы напишем об их несостоятельности как лидеров, воителей, да хоть как мужчин и женщин, и Рене, поверь мне! — поблагодарит нас за предложение присоединится к нам. И никакого гнева не будет. А потом он начнёт отписываться, мол, прислать больше хлеба не может от того, что на хлеб покусились вороны, люди заблудились в буране… –Какие вороны и какой буран? –Он придумает. Будет убеждать, что отдаёт нам всё по максимуму, а сам переведёт все ресурсы на сбережение, чтобы потом пройти по нашим головам к власти, или к перемирию. –Хочешь сказать, что мы это допустим? — спросил Вильгельм с мрачным любопытством. –Конечно же, нет, — успокоил Арман. — Я подозреваю, что он завёл шпионов в наших рядах. Пусть покажет нам кто это, а затем решим и на его счёт. Пока же смута нам нужна лишь в перспективе. Рене же хранит порядок, так пусть его хранит, а как он перестанет приносить нам пользу, так мы его и уничтожим. Уничтожим, покараем, сотрём, низведём… для Армана это всё было просто. Он имел цель и не видел препятствий к тому, чтобы до этой цели дойти. Такого человека искал себе Вильгельм, такого и нашёл. И вот теперь нужно было довериться ему и позволить вести войну. Вильгельм кивнул: –Я доверяю тебе. Только не пересекай Базира с Ронове, это плохо кончится. –Я собираюсь пересечь Рене с Ронове, — усмехнулся Арман. — Пусть Ронове будет нашим гонцом. –Это уже жестоко! — Вильгельм ужаснулся. Убить — ладно. Выдать одного человека за другого — куда ни шло, но это?! –Это война, — напомнил Арман. — Жестокость здесь нам первая наука. А тебя ждут твои лавки. Вильгельм уходил от Армана подавленный. Впервые затея стала казаться ему безумной.