Отречение

Вильгельм усилием воли заставил себя отвлечься от дурных мыслей. В конце концов, его собственное благополучие, ставшее идеей, вот-вот должно было выйти на новый уровень, ведь война — это всегда прибыль. А такой делец как Вильгельм никогда не упускал хорошего барыша! Он миновал Шегешвар так лихо, что даже не заметил своего собственного перемещения. Конечно, магия — это перемещение превращала в довольно быстрое передвижение, но всё-таки не в настолько быстрое, чтобы совсем уж не заметить, но Вильгельму это удалось: мысли были тяжёлыми и печальными, поэтому он очнулся только, когда его ноги коснулись твёрдой почвы. Родной Вислуни встретил Вильгельма тёплым дыханием ветра. Вильгельм с наслаждением распрямился, разминая затёкшие плечи и руки. Ему мгновенно стало легче — дом, всё-таки, дом! Да, у него есть убежища во многих точках мира, но всё же здесь он всегда чувствовал себя по-особенному, здесь и думалось, и дышалось будто бы легче. Прекрасное место, место, где он впервые перекупил под свою волю мельницу, сам возвёл себе первый дом… Вильгельм зашагал бодрее. Конечно, магия легко пронесла бы его ещё немного, но тогда он не насладился бы вечерней прогулкой по таким знакомым дорожкам и тропкам, тогда не успел бы насладиться воздухом, и что значила трата нескольких минут в сравнении с этой славной прогулкой? В эти минуты Вильгельму вспоминалось что-то чужое, какое-то не коснувшееся его счастье, и даже думалось о семье… за все годы жизни у него хватало и друзей (больше выгодных, чем по-настоящему ему интересных), и любовниц, и бастардов (скольких он пережил?), но он не сожалел об этих утратах, так как всё его окружение состояло в основном из людей. В мире Цитадели Вильгельм никому не доверял. О людях же сожалеть не приходилось, он сам утешал себя тем, что это лишь смена сезонов. Кто-то рождается, кто-то умирает, как распускаются тугие клейкие листочки весной и облетают с наступлением осенних ветров…вот и всё. А к чему жалеть уходящую зелень, когда снег сойдёт и придёт новое торжество листвы и травы? Вот и людей он не жалел. И всё же, в эту минуту, как и в прочие другие, подобные минуты, он, шествуя по улицам родного Вислуни, смутно скорбел о своём отречении от непознанного и быстротечного. Вильгельм совершенно успокоился и отогнал всю тяжесть мыслей, когда достиг своего дома, темневшего на фоне усыпанного мелкой россыпью звёзд неба. Жил он на отшибе ото всех, но в доме своём возвёл роскошь. Его дом больше напоминал замок в миниатюре, с башенками, со множеством витражных стёкол и широченными лестницами. Вильгельм остановился, не достигнув крыльца. Хорошее настроение и спокойствие улетучилось мгновенно, тревога змеёй сжала нервное сердце. –Ты не торопился, — заметил Абрахам, выходя полностью из полумрака. Тень от колонны крыльца легко его укрыла бы полностью, но он позволил Вильгельму себя заметить. –Это вместо приветствия? — поинтересовался Вильгельм. Голос его набрал крепость, хотя сам Вильгельм, откровенно говоря, был не рад такой неожиданной встрече. Он бы предпочёл подняться по родным ступенькам, упасть в кровать под балдахинами, и забыться недолгим, но крепким сном. –Это вместо удара, — поправил Абрахам. Он держался со зловещим спокойствием, и от этого спокойствия было не по себе. –Кстати, да, я оценил, — Вильгельм усмехнулся, — мог бы и прибить старого врага из темноты… Абрахам покачал головою: –В этом не было бы смысла. –А может и не надо? — Вильгельм осёкся, прекратил свою издёвку, спросил уже ровнее: — чего нужно? Захотел присоединиться к нашей войне? Что ж, я не против! Вильгельм понимал, что Абрахам не из тех людей, кто может передумать. Если сказал сразу же, что не будет участвовать и презирает, то хоть убейся. –Ну так? — Вильгельм опёрся на перила крыльца. Так было удобнее стоять, да и поза была очень вольной, что придавало ему смелости, которая, если честно, не мешала сейчас. –Нет, я пришёл спросить у тебя, — Абрахам не сводил взгляда с Вильгельма, — спросить о том, что ты сделал со Стефанией? –Я?! — Вильгельм даже расхохотался, и так дёрнулся, что завиток перил скользнул по его рёбрам, — вот же… тьфу! –Ты, — Абрахам не отреагировал на веселье Вильгельма. Не за ним он пришёл. –Так это же ты её убил! — всё ещё морщась от боли, напомнил Вильгельм. –Из-за тебя, — Абрахам произнёс это с такой ненавистью, что Вильгельму сделалось тошно. Но он призвал на помощь всю наглость и справедливо возмутился: –Из-за меня? –Ты сбил её с пути. Ты увлёк её своей идеей. Ты виноват! Вынудил меня её убить, — глухо объяснил Абрахам. Вильгельм выругался. –Отлично! — бешенство бросилось магу в кровь. — Ты сейчас хочешь сказать, что Стефания не могла принять ни одного решения? Что она тебе? Овца стадная? Злой Вильгельм её позвал, и она от пастыря отбилась? Абрахам не повёл и бровью, пока Вильгельм бесился, и только когда маг умолк, сказал: –Ты отвернул её от меня. –Убил бы тогда и Базира! — фыркнул Вильгельм. — И Ронове! Что? Нет? Ты же был на похоронах! –Ронове — трус и предатель, — отозвался Абрахам равнодушно, — Базир — славный малый, но он не Стефания. Стефания стала бы моей преемницей во всём, именно я учил её владеть своей магией, а ты вынудил меня её убить. Это было очень странное обвинение. Для Вильгельма, как и для большинства представителей людского мира, Церкви или Цитадели. Но для Абрахама и ему подобных — это была логика. Стефания принадлежала ему, именно он лепил из Стефании то, что видел где-то в глубине своего ума. Именно он «воспитывал» в ней те черты, которые хотел видеть. И все эти тычки про «Болезную» и «дуру» были его способом привязки. Он разучился, если вообще умел, проявлять нежность и заботу. А ещё боялся разжалобить самого себя, так как полагал, что становление в силе возможно только через отречение от жалости, а следовательно — от слабости. И тут вмешался Вильгельм. И эта дурочка, как верно заметил Вильгельм, словно овечка пошла на пастбище, которое показалось ей привлекательным. И тогда Абрахам её убил. Его ли это вина? Можно было сказать, что это вина Стефании. Так Абрахам себе и говорил, так себя и утешал, свершая свой суд, доказывая себе отсутствие жалости, а, следовательно, и слабости. Но успокоения не пришло даже с её смертью. И тогда Абрахам назначил нового виновника — главного — Вильгельма. –Я даже не знаю, что тебе сказать, — признался Вильгельм, — слова пусты! У меня их вообще нет. Ты несёшь чёрт знает что! –Можешь представить себе моё удивление, — голос Абрахама звучал всё также глухо и спокойно, — когда я узнал, что Стефания жива? Жива и планирует выйти замуж? Я не мог пропустить этой встречи, и, не зря. Мои подозрения подтвердились: ты подлец, и ты во всём виноват. Ты сбил её с пути, и когда я спас её душу, не позволив ей переметнуться на твою сторону, ты использовал её образ. Вильгельм повторно потерял дар речи. Нет, обвинение насчёт использования образа было справедливым — здесь не подкопаешься. Но то, как Абрахам перетянул свой грех на его совесть? Это заслуживало отдельного осознания. –Ронове поддержал мою ложь, — Вильгельм заставил себя оставаться насмешливым, — и ты был на похоронах. Почему ты не развалил всю мою версию там? Почему не сказал, что ты — Абрахам, и что ты убил Стефанию, а я, и Ронове всего лишь использовали её имя и её образ? –я хотел так сделать, — ответил Абрахам. — А потом понял, что должен быть милосердным. –Твоё милосердие напоминает раскалённые стальные прутья! — пробормотал Вильгельм, но Абрахам продолжил: –Да, милосердным. Эти люди пошли…не за тобой, я знаю. За идеей. Их идея хороша. Их, не твоя! Что стало бы с ними, если бы они разбились о реальность? Что стало бы с их душами, узнай они правду? Я был милосерден и позволил им верить. К тому же, если они победят, это будет заслуженно. –А Ронове? Его ты тоже караулишь? — Вильгельм невесело рассмеялся. –Его? — Абрахам неожиданно криво улыбнулся. — Нет, не караулю. Он мне не нужен. Его покарает Базир. –Базир не знал о том, что мы сделали, — заметил Вильгельм. всё-таки совесть в нём не умерла и он не желал подставлять этого человека под удар явно спятившего Абрахама. –Я и не говорю, что Базир знал, — заметил Абрахам, — я верю, что он не знал. Но однажды он узнает. Ронове — трус. Ронове скажет ему однажды. Или Базир сам поймёт. И тогда его гнев будет больше моего, и он направится на Ронове… –И на меня? –Нет, — взгляд Абрахама почернел, и Вильгельм поморщился от предчувствия. — На тебя я направлю свой гнев. Вильгельм отступил на шаг против воли. Да, по силе Вильгельм его превосходил, но у Абрахама было больше опыта, причём боевого, а не так — заказного-убийственного, когда жертва ни о чём не подозревает. К тому же, Абрахам явно был готов на всё и ко всему — это у безумцев всегда так, а Вильгельм был всё же не готов к смерти и боли. Но Вильгельм был дома, на своей земле — и это давало ему уверенность. –Может, чаю хоть выпьешь? — предложил Вильгельм. — Или ещё поговорим? Обсудим, как я виноват? –Время слов кончилось, — возразил Абрахам и вскинул левую руку в проклятом жесте вызова. — Я, Абрахам, проклятый Цитаделью, отречённый от Церкви, но служащий Богу, вызываю тебя, Вильгельм, на дуэль до гибели одного из нас. Вильгельм стиснул зубы. В руке Абрахама сверкнул и истаял синеватый лепесток пламени — вызов брошен! Дуэль среди магов — вещь подлая и мерзкая. Дело в том, что вызывающий как бы закрепляет свои слова об итоге поединка на манер клятвы. То есть, если вызывающий сообщает, что дуэль ведётся до «первой капли крови», то так должно быть. Или до «первого смеха», «первого обморока», «первого падения на землю» — так и происходит. Иначе, магическая клятва, которая неизменно связана с дуэлью, карает обоих. Если клятва была дана «до первой крови», а в итоге враги помирились (бывали такие случаи), клятва вспыхивает на лепестках обоих синим пламенем и по образу кинжала хлещет их по руке до глубокогопореза, получая, таким образом, кровь. Если «до смеха», то клятва насылает на обоих истерическое заклинание, которое можно снять лишь с посторонней помощью, а если до «первого обморока или падения», то швыряет обоих, где придётся, и неважно, где это произошло, хоть на скале, хоть на крыльце. Вариант можно загадать любой. Чаще всего, когда дуэль планируется учебная, вызывающий говорит что-то вроде: «пока один из нас не сдастся» и дуэль заканчивается, когда один, устав бороться, не произносит: –Сдаюсь! Если дуэль с врагом, которого нельзя всё-таки убить, то тогда говорят: «до потери движения» и дуэль заканчивается, когда кому-нибудь удаётся всё-таки наложить путы. Механизм дуэли вообще достаточно сложный, от того и не пользуется популярностью: драться можно и обычными заклинаниями и все эти учитывания, имеющие лишь ритуальный и традиционный характер, нужны для церемоний и откровенного любования. Обычный бой, когда никто никому ничего не должен, когда можно не заканчивать бой, а сбежать — предпочтительнее. Но Абрахам изъяснился очень чётко и холодно: до гибели одного из нас. И клятва была принята. А это значит, что возможно лишь три исхода: Абрахам убьёт Вильгельма; Вильгельм убьёт Абрахама; или они не станут драться и тогда клятва убьёт их обоих. Понимая всё это, Вильгельм и стиснул зубы. Абрахам загнал его в тупик, вынуждая к борьбе. Каковы были шансы? У Абрахама опыт, бешенство и фанатизм. У Вильгельма сила, желание жить и родная земля под ногами… –Принимаешь ли ты вызов, Вильгельм? — спросил Абрахам с насмешкой, и в глазах безумца сверкнуло синеватым огоньком, который ясно давал понять, что будет, если Вильгельм откажется. –Принимаю, — тяжело ответствовал Вильгельм и синий лепесток, вспыхнув в его руке, истаял мгновенно, лишь на мгновение уколов пальцы мага. — Абрахам, зря ты это! Абрахам не ответил. Он уже плёл боевое заклинание, а Вильгельм молниеносно выбросил щит. Первое заклинание растеклось по его поверхности некрасивое белой слизью… Дуэли бывают разными. Стили боевого магического поведения тоже. Кто-то выбирает метод защиты, и просто прикрывает своё бесценное тельце всеми щитами, дожидаясь, пока противник измотается в атаке, и выдохнется. Кто-то штурмует щиты всеми заклинаниями подряд, надеясь перегрузить защитную проходимость щита и пробить его. Кто-то давит силой, грубо проламывая защиту. Кто-то использует серию быстрых ударов, перемежая их с короткими… Вильгельм не был профессиональным боевым магом. Он хорошо использовал заклинания, но боевого опыта у него было немного. Он сосредоточил своё внимание на защите, изредка позволяя себе послать ответное заклинание. Причём расчёт его был на редкие, не особенно распространённые среди магов, такие как: оглушение звуком (высокий звук разрывал барабанные перепонки только тому, в кого заклинание попадало, оставаясь безопасным для других); ослепление (мгновенная чернота врывалась в сознание); дисбаланс (все внутренние органы начинали произвольно менять порядок внутри тела). Но ни одно заклинание пока не увенчалось успехом. Оглушение звуком попало куда-то в кусты, которые Вильгельм любовно выращивал и лелеял в первые годы от постройки дома и облагораживания территории. Часть кустов зашевелилась, и из неё выбежало какое-то мелкое тельце с длинным хвостом, заметалось. Ослепление Абрахам лениво отбил в витражные стёкла Вильгельма, и те, весело звякнув, разбились. Дисбаланс и вовсе истаял на пути к Абрахаму… Сам же Абрахам атаковал вполне систематизировано и профессионально. Он посылал заклинание одно за другим, распространённое, но от этого не менее опасное: огонь (вихрь пламени хлестанул по крыльцу, заставляя Вильгельма отпрыгнуть); лёд (земля дрогнула); прах — едва-едва успел разлиться по новому щиту. Если бы кто-то видел эту дуэль! Если бы хоть один художник видел её! О, тогда, без сомнения, он запечатлел бы её на полотне. Это нельзя было не запечатлеть: если не брать в расчёт то, что каждое заклинание было смертельным, или почти смертельным, это было красиво. С пальцев то одного, то другого вырывалась могучая стихия, взвивалась в ночную высь, вспарывала воздух и проходила сквозь землю, чтобы подняться огненной петлёй, ледяной стеной или головою уродливой, сплетённой из чёрного дыма земли. Это было прекрасно! И жутко. Розовая лента свилась в пальцах Абрахама — тоненькая, едва сверкнула она, а из земли уже лезут тонкие белые пальцы, покрытые слизью. Вильгельм делает широкое движение ладонью и пальцы придавливает мерцающая голубым светом глыба, поднимает земляной вихрь, который уже летит к Абрахаму, обращаясь тысячей мелких иголочек, и… Нет, конечно же, не достигает его. Абрахам обращает иголочки в ком черноты и швыряет его в Вильгельма. Тот едва успевает нырнуть за новый щит, а ком, словно живой, движется по его прозрачному щиту, ищет прореху, тянет сквозь силовое поле что-то похожее на щупальца. Хлопок! И это чёрное нечто растворяется, смытое водою, что обрушилась на щит Вильгельма по его воле. Щит держать так долго уже нельзя, и Вильгельм принимает покорно на себя воду, проводит по одежде и волосам руками — всё сухо, ни следа. Но вода у его ног ещё имеет силу и по жесту Абрахама взметается сотней капелек, каждая из которых острее бритвы, капельки целят в глаза, Вильгельм успевает скрыться от заклинания опять, и насылает на Абрахама зелёный дым. Дым исчезает, скользнув с его пальцев, и встаёт за спиною Абрахама. Абрахам готов и к жизни, и к смерти, и к борьбе, в его руках длинный кинжал, увитый серебряным сиянием. Точно звёздным светом, удар… Дым клубится, стонет, и всё-таки рассыпается. Вильгельм швыряет ещё одно заклинание, но Абрахам отбивает, и оно улетает куда-то в сторону жилой части Вислуни, ах, если сейчас попало в дом, то простите, люди — это была ошибка, простите и бегите, ибо тот, в кого оно попадёт, потеряет контроль над собою, и лишится человеческого рассудка. –Ты сам…сам хотел до гибели! — орёт Вильгельм. у него уже не так много сил. Держать постоянно щит тяжело, Абрахам пользуется какой-то модификацией этого заклинания, которое, похоже, не отнимает столько энергии. Но Вильгельму обычно хватало своего щита, серьёзных дуэлей с ним уже давно не было, тем более, чтобы аж до гибели одного. Абрахам молчит. На лбу его мелкие бисеринки пота, он тоже устал, но держится значительно лучше: он знает, как выкидывать заклинания в пространство с наименьшим расходом собственной энергии, он научился. Движения его коротки, он словно рубит их: взмах, щелчок, лёгкое движение, будто ленивое… Клубится земля, сереет небо, вспышки становятся всё более яркими. –Абрахам! — взывает Вильгельм, когда петля, вырвавшись из-под земли, впивается ему в ногу, прорезая плоть, — ах ты ж! Вильгельм успевает ещё разрезать заклинание, а в следующее мгновение…кончено. Абрахам не может упустить своего шанса, и, когда Вильгельм отвлекается на ногу, перегружает его щит, и щит лопается. Вильгельм пытается выбросить ещё один, но поздно, поздно, и тяжёлая невидимая плита придавливает его к земле так больно, и так решительно, что даже шевельнутся он уже не может… Абрахам подошёл медленно, победа далась ему тяжело, склонился перед поверженным, но ещё живым врагом, сел на колени, разглядывая пригвождённое к земле измотанное, засыпанное пеплом заклинаний, мелким ледяным дождём и подпалинами тело. –Не…про…– Вильгельму тяжело дышать. Невидимая плита (Вильгельм точно чувствует), прибив его самым подлым образом, так, чтобы ни рукой, ни ногою шевельнуть было нельзя, поломала ему рёбра, и дыхание спёрло ещё сильнее. Лицо Абрахама не выразило ничего, когда он вытащил из рукава длинный кинжал — любимое оружие, человеческое, но служившее магу с верностью. –Ты вынудил меня убить её, — хрипло напомнил Абрахам, — и этого я тебе не прощу. –Не на…а…– Вильгельм пытался хотя бы барахтаться, но всё, что он смог, это только закрыть глаза, чтобы не видеть, как приближается к нему рука. Его грубо схватили за волосы, заставляя обнажить шею. От этого обломок ребра вошёл куда-то глубоко в плоть и причинил Вильгельму новую боль, так что смерти своей он уже не слышал. Абрахам поднялся с трудом — его шатало, он давно так не выкладывался, однако, дело было сделано, он победил, и синий лепесток, снова вспыхнув на его пальцах, истлел — клятва соблюдена, дуэль прошла и жертва отдана. Только вот удовлетворения Абрахам всё равно не почувствовал. А ведь был уверен, что успокоится, когда покарает Вильгельма, когда станет разящим мечом правосудия! –Пламя…– Абрахам вскинул руку и лёгкий вихрь слетел с его пальцев, скользнул к дому, и обрушился на него с невиданной яростью, разрастаясь и поглощая дом. Лопались уцелевшие витражные стёкла, брызгали осколками, что-то грохнуло, невыносимо засмердело… Абрахам заставил себя наблюдать ещё долгую минуту, прежде чем пойти прочь, и оставить Вислуни, такой любимый Вильгельмом, встретивший его смертью. Только к полудню Абрахам, немного подкрепившись в первой попавшейся лавчонке, и сумев собрать в себе новые силы для передвижения и магии, оказался в знакомом уже постоялом дворе. Именно здесь Абрахам убил Стефанию, сбитую с пути Вильгельмом, именно здесь, где-то в грязи, где возилась местная живность: несушки и поросята, её где-то и схоронили. Мелькнула женщина, испугавшаяся визита в дневное время, а может быть. Напуганная выражением лица Абрахама, но Абрахам жестом велел ей молчать и испариться, и та поняла, забилась куда-то в постоялый двор, затихла… Абрахаму было плевать: увидят его или нет. Что ему сделают? Что ему можно предъявить, когда он воплощает правосудие?! Да не просто правосудие, а небесное. Да, именно небесное — Абрахаму нравилось так думать. И он легко укрепился в этой мысли. Укрепившись, оглядел землю, начавшую промерзать к ночи и хранить до полудня следы инея. Где-то здесь, в этой земле, в глубине похоронена Стефания, без даты и имени, без обозначения, без всего. И это не её вина. Как не вина Абрахама. Это всё Вильгельм! Конечно, она была где-то здесь. Вильгельм не стал объявлять о её гибели, значит, едва ли он рискнул транспортировать её тело куда-то далеко. Ну где же?! Абрахам опустился на колени, коснулся холодной земли ладонью, пытаясь почувствовать следы давно затихшей энергии магической силы Стефании, которую из-за Вильгельма не удалось развить до настоящей силы. Пусто…тихо. Холодно. Абрахам касался в разных местах, иногда поднимался, проходил несколько шагов по двору, опускался на колени и снова касался земли. Земля не отзывалась. Пусто, глухо. Тихо, холодно. Абрахам заметил краем глаза, как шевельнулись занавески в окне самого трактирчика: женщина, наверное, это была она, вспугнутая Абрахамом, не смогла сдержать любопытство. Это почему-то отозвалось в нём раздражением: почему она так любопытна? Почему они вообще все любопытны? Почему не следуют словам, когда это надо? Стефания, и эта… Одинаковые! Люди! Слабость… Земля не отзывалась, оставалась равнодушной ко всяким попыткам Абрахам ощутить, где именно нашла свой последний приют его последняя человеческая (ослабившая его дух!) привязанность. Но не нашё он этого приюта, а потому, выбрав место поудобнее, опустился на колени опять, и обратился к земле: — Здравствуй, Болезная. Ты знай, я тебя ни в чём не виню. Ты дурочка, а я тебя не уберёг. Но ничего, покойся с миром, ибо тот, кто виновен во всём, тот, кто виновен в твоей смерти, был убит этой ночью. Земля не отозвалась и на это: то ли не разделяла она мыслей Абрахама, то ли была просто глуха?.. Но тишина. Убийственная едкая. Абрахам обернулся, огляделся…что ж, это не самое плохое место для смерти. Летом здесь, должно быть, красиво. Вон там тонкая яблоня и раскидистая вишня. Сейчас замёрзли, конечно, но отогреются с солнцем, которого здесь, наверное, много — плоская местность, нет здесь ни гор, ни лесочка — всё заливает солнечный свет. Жаль, нет ни водоёма, ни прудика, ни речки — совсем было бы хорошо. Но это неважно. Мы не выбираем, где умереть. И не выбираем как. Мы этого почти не можем сделать и даже предвидеть… Впрочем, а правда ли не можем? Некоторые могут. Абрахам поднялся с земли, отряхнулся, не задумываясь уже о правильности и неправильности своего поступка, затем снова вскинул руку, призывая то, что должен был призвать. Когда огонь сорвался с его пальцев, женщина, таившаяся за занавеской, не стерпела, выскочила на улицу в истерике и слезах: –Что вы делаете? Перестаньте! Перестаньте сейчас же! Абрахам уже, конечно, не слушал. Он провёл ладонью, с которой струилось пламя над землёй, и та загорелась, запылала так лихо и быстро, словно была бумажной. –Помогите! — взвизгнула женщина, и Абрахам обратил на неё внимание, и, не сводя с неё взгляда, развернул ладони… Пламя обрушилось на трактир. Кто там был? Кухарки? Слуги? Посетители? Абрахам не знал. Не знал того и слепой, яростный огонь. Кто-то закричал, чья-то фигура в пламени показалась на пороге, скатилась в усыхающую желтую траву, женщина бросилась, не помня себя, к горящему. Они все страшно кричали и шумели. Плакали, бегали, молили, грозились, ругались. Словно это имело какое-то значение для Абрахама или для пламени, что лилось с его беспощадных пальцев. Он не жалел себя, почему он должен был жалеть других? Даже скотина — мелкая живность заверещала, забегала, чувствуя неминуемое и страшное, пока кто-то, лихо оббежав вокруг трактира, не выхватил несчастных поросят и несушек, и не вынес их, спасая от обезумевшей стихи и не менее обезумевшего человека, что клялся служить добродетели и свету и искренне верил в свою клятву. У него не получалось жить чистым светом. Цитадель требовала то, что расходилось с его взглядами, Церковь другое, затем, третий путь, потребовал от него нового отступления. Но сколько может отступать человек и маг? Абрахам хотел жить чистым светом, но в результате чистый свет снизошёл к нему лишь сейчас, сорвался заклинанием с его собственных рук, лился карающим огнём, потому что для людской души (да будь ты хоть трижды магом, душа у тебя людская!), чистый свет — кара и пламя. Абрахам же не мог этого понять и принять. Он жил верой, жил устремлением к добродетели, но сколько бы он к ней не бежал, она оказывалась обманной, не той, а Абрахама относило всё дальше и дальше во тьму, тянуло куда-то на самое дно, и не было, кажется, оттуда выхода. –Вы сгорите! — верещал какой-то смешной, напуганный человечек, выскочивший из трактира в числе первых. Он видел, что творит Абрахам, но не считал помешательство причиной, по которой можно было позволить человеку сгинуть. Но Абрахам его не слушал. Потому что знал — эти слова сбивают с пути, ведут к слабости. Огонь — это кара, это чистый свет, а чистый свет не может сжечь! А даже если так начертано высшей волей, то так и должно быть, смерть от света — это самая лёгкая смерть. И душа Абрахама, укоренившаяся самостоятельным образом в этом ответе, ликовала и успокаивалась в первый раз в жизни. Он стоял — безумный, чернеющий в пламени, которое уже не лилось с его пальцев, но которое окружало его, и был счастливо-спокоен на этой замерзающей земле, среди перепуганных людей, которые что-то кричали и о чём-то взывали к нему. «Я отомстил…всем. Всем! И добродетели. И небу. И Вильгельму. И даже себе!» — мысль была безумной, а от пламени, что подступало к нему всё ближе и отчётливее, было всё жарче. Мелькнула паническая мысль об освобождении, но её Абрахам тут же отмёл в сторону. И даже когда лопнула кожа на сапоге от жара, и когда загорелся плащ, он не шевельнулся, а затем, счастливо улыбаясь, освобожденный и жуткий, упокоивший своё бешенство в карающем огне, запылал и сам… Кого-то от запаха горелого мяса вывернуло сразу. Кто-то предпочёл потерять сознание. Но пламя, сожрав тело, наконец, отступило и утихло, оставляя обожжённую изуродованную землю, сгоревший постоялый двор, разрушившийся обугленный трактир и горстку людей, ставших свидетелями этого безумства. –Кто-нибудь…– отчаянно заикаясь от увиденного, всё ещё не находя сил для осознания произошедшего, подал голос высокий, крепко сбитый молодой мужчина, — кто-нибудь, во имя всего… –Да что это было?! — истерически взвизгнула молодая девчонка из числа кухарок. На ней не было лица. Это её вывернуло меньше минуты назад. –Я не…– хозяйка обгорелого трактира, лишившаяся всего, держалась холоднее и рассудительнее, — я не знаю. Бертран, Катрина, я искренне надеюсь, что вы не станете болтать об этом. Молодой мужчина, что заикался и бледная кухарка кивнули. Клятв они, конечно, не сдержат, но хотя бы сделать вид смогут. –Я свяжусь с господином Вильгельмом, — объяснила хозяйка без хозяйства и зашагала между ошалелых людей. Кто-то должен был хранить спокойствие и она готовилась его хранить до тех пор, пока господин Вильгельм не примчится и не разберет ситуацию. Ну откуда она могла знать, что и Вильгельма этой ночью не стало?